В моих руках

Когда Киба пришёл в себя, он не сразу понял что произошло. Он смотрел на свои руки, которые находились на чужой шее и начинали немного ныть. Поднимая взгляд повыше он увидел знакомое лицо. Если раньше этом лице всегда встречалась улыбке — уверенная, живая, — то теперь от неё не осталось ничего. Глаза превратились в два тёмных провала, пятна налитых кровью и пустотой. Они были открыты и смотрели прямо на него, но одновременно будто, не цепляясь за что-либо живое и неживое. Рот застыл приоткрытым — беспомощно, нелепо, как у существа, которое не понимает, что происходит и зачем оно вообще существует. Ни боли, ни страха. Только остановившаяся оболочка. Он смотрел вниз. Слишком долго. Под ним лежало тело. Холодное. Неподвижное. Труп. Труп его друга. Внезапно по телу прошла неприятная дрожь и на коже появился холодный пот. Это не правда. Киба резко начал хлопать по его бледной щеке, в попытках разбудить Ли. — Эй, чувак, очнись... Он взял его за плечи, начал трясти со всей силы, кричать его имя, смотря в его пустые глаза, тянул за руки, пытался поднять. Но всё было без толку. Его тело как тряпичная кукла, неестетвенно отвечало движением Кибы, падало обратно на бревно как мешок овощей, грубым и почти глухим звуком. Слёзы застилали глаза. Кожа бледнела от ужаса и безысходности, становясь почти такого же мёртвого оттенка, как тело под ним. Киба дрожал, концы пальцев анимели, в ушах гудело, будто кто-то методично бил в огромный колокол прямо внутри черепа. Он попытался подняться, выпрямиться… но ноги предательски подогнулись. Тело соскользнуло с бревна, и он рухнул на сырую землю. Горло сжалось, тянуло невидиммой петлёй. Он захлебывался собственными рыданиями, а каждый вдох давался с таким трудом из-за нарастающей паники. Киба крепко зажмурился. Он не мог, просто не имел права смотреть на этот мир. Он надеялся что это просто ужасный кошмар, что всё это не правда, если смотреть в темноту, то ничего на самом деле не было. Просто очередной, затянувшийся, невыносимо реалистичный сон. Голова налилась свинцовой тяжестью и лишь сильнее болеть от звенящей пустоты внутри. Инузука больше не хотел видеть ни цвета, ни лиц, ни света. Мир стал для него слишком громким, слишком ярким, слишком виноватым. Ему было чертовски плохо и он просто хотел чтобы это всё исчезло. Не выдержав, он поднимает веки. «Он не тут… Он не тут… Он не тут… » Он медленно поворачивает голову. Тело никуда не делось. Оно лежало. Прямо сзади него. Всё ещё мёртвое. Ужас, холодный и липкий, ударил под дых. Чувства ужаса заставило его желудок скучиваться, сильно переворачиваться и сжиматься. Киба рухнул на четвереньки, вгрызаясь пальцами в рыхлую почву. Его рвало — судорожно, до боли в груди, до разрывов в пищеводе. Дыхание стало прерывистым, короткими всхлипами, которые сменялись спазматическим кашлем. Он чувствовал что упадёт в обморок, прямо в свою блевотину перемешенную с землёй. Его тело продолжает дрожать. По лбу стикает холодный пот. Он вытирает ладонью рот и садится уже ровно, тяжело дыша и хватая весь ледяной воздух в лёгкие. Ему нужно что-то сделать. Должен сказать об этом полиции. Сообщить. Признать вину. Да, его отправят за решётку. Да, дорога к работы с полицией будет закрыта навсегда. Да, семья отвернётся. Да, друзья разочаруются. Все будут злы, назовут его монстром, убийцей, мерзким гадом, который должен гореть в аду. И Хината… — Хината... Имя сорвалось с губ почти беззвучно. Киба прикусил нижнюю до крови. — Нет. Он поднимается — всё ещё дрожа, но уже более уверенно. Подхватив тело и закидуя тело себе на спину, он идёт в сторону леса. Здесь где-то должна быть река. Это не правильно. Ли его друг. Киба должен рассказать что случилось. Сейчас же! Но он не мог. Не хотел признавать, что больше всего на свете он боится не решёток и не приговора. Он боялся взгляда Хинаты. Каждый шаг удавался с трудом. Тяжесть содеянного давила сильнее, чем мёртвый человек на его плечах. Но невынисимым была всего лишь одна мысль сиреневых глаз — тех самых, на которых загоралась особая радость при видя Инузуки. И о том, как это радость погаснет когда узнает правду. Земля под уже грязными кроссовками, становилась будто тягучей. Каждый шаг казался труднее предыдущего. Пока одна половина тянула его назад, другая наоборот толкала в сторону реки. Он был в замешательсвте, но тело само, не слушая хозяина шло вперёд. Наконец, лес расступился. Киба замер на краю обрыва. Внизу, разбиваясь о серые камни, бурлила темная река. Он смотрел на поток долго, целую вечность, слушая, как вода жадно слизывает тишину леса. Вода могла забрать его грех. Но она не могла смыть кровь с его души. Киба глубоко вдохнул — резко, почти больно, пытаясь привести себя в чувство. Заставить себя сделать правильный выбор. Тело сорвалось вниз с тяжёлым всплеском. Он не отрывал взгляда, провожая его глазами. Вода сомкнулась, приняла, потянула за собой. Тело уходило всё глубже, становясь таким же холодным, как сама река, растворяясь в её чёрной, безразличной глубине. Но ему казалось, что Ли всё ещё смотрит. Пустыми, налитыми кровью глазами. Прямо на него. Даже сейчас. Он боялся что труп внезапно оживёт. Киба замер. Он не дышал — будто боялся, что любой звук, даже собственный вдох, нарушит это мёртвое спокойствие. Лёгкие жгло, но он упрямо не позволял себе вдохнуть, не в силах оторвать взгляд от воды. Он не понимал, что происходит — снаружи и внутри. Всё смешалось в один глухой, давящий шум. На мгновение ему показалось, что вода вот-вот вытолкнет Ли обратно. Что тело дёрнется в конвульсии, выпрямится и мертвой хваткой вцепится Кибе в лодыжки, утягивая за собой в бездну. В воображении он уже видел, как белесый силуэт поднимается над поверхностью, требуя ответа. Но ничего не произошло. Только вода. Только тьма. Когда силуэт окончательно исчез, Киба резко, со свистом втянул воздух, будто сам только что вынырнул с огромной глубины. Легкие горели. Пальцы, всё еще хранившие ощущение чужой кожи, судорожно дрогнули и сжались в кулаки. Он выдохнул — неровно, сдавленно, почти всхлипывая, но этот звук быстро растворился в шуме реки. Всё еще содрогаясь от остаточного озноба, Инузука развернулся спиной к воде. Он шел прочь, медленно и тяжело, будто заново учился ходить. Мысли путались, сталкивались, не давая зацепиться ни за одну. Но сквозь этот шум пробивалось главное: теперь ему нужно быть осторожным. Если он решился на это — значит, должен идти до конца. Если он перешагнул эту черту, если столкнул свою честь в эту реку — значит, назад пути нет. Жалость к себе — это роскошь, которую он только что утопил. Теперь он должен идти до конца. Ради себя. Ради того, чтобы этот кошмар никогда не всплыл на поверхность. И ради Хинаты. Каждое слово. Каждое движение. Каждый взгляд. Ничего лишнего. Ничего подозрительного. Чтобы никто не понял. Чтобы никто не увидел. Чтобы она… Чтобы Хината не посмотрела на него тем взглядом — разочарованным, полным страха и ужаса. Шум вечеринки, все ещё гремящей в доме на всю улицу, вырвал его из мыслей. Люди смеялись, танцевали, пили — продолжали жить, не зная, что произошло. Не зная, что где-то там осталось тело. И что убийца был их знакомый. Он стоял у входа, не решаясь сделать шаг. Стыд. Отвращение. Страх. Всё смешалось в один тяжёлый ком, не дающий нормально вдохнуть. Но сквозь эту бурю пробилось одно четкое, почти инстинктивное желание: Ему срочно нужен алкоголь. Он шагнул в дом. Никто не обернулся, никто не поздоровался, не спросил. Все были слишком пьяны или слишком счастливы, чтобы заметить тень в его глазах. И это равнодушие толпы стало его первым убежищем. Пробираясь сквозь потные тела и шлейфы дешевого алкоголя, он лихорадочно искал взглядом одну-единственную макушку. И нашел. Хината стояла почти там же, где он её оставил. Одна. Она выглядела такой хрупкой и чистой среди этого хаоса, что у Кибы на мгновение перехватило дыхание. Заметив его, она просияла. Та самая улыбка, ради которой он только что совершил непоправимое. Она помахала ему рукой, подзывая ближе. Внезапно стало легче. Слишком легко. Пугающе легко. Будто ничего и не было пару минут назад. Дрожь в пальцах утихла, сменившись странной, стальной уверенностью. Киба улыбнулся ей в ответ — открыто, широко, искренне — и направился к ней твердым шагом, уже не оглядываясь назад. — Киба-кун! Этот пунш очень вкусный. — Рад, что тебе понравилось. Её взгляд плыл, фокус постоянно соскальзывал, а тело едва заметно покачивалось, словно она пыталась удержать равновесие на палубе корабля. Но улыбка... улыбка оставалась прежней — безоружно теплой и невыносимо родной. В руках — пластиковый стакан, из которого она время от времени делала крошечные глотки, будто стараясь растянуть это странное, туманное удовольствие. Он опёрся боком о стену рядом с ней. Внешне — само спокойствие, если не считать слишком прямой, напряженной спины: — Я тоже хочу пунш. Хината в ответ лишь тихонько, по-детски хихикнула. Не задумываясь ни на секунду, она протянула ему свой стакан. Киба на мгновение замер и даже покраснел. В обычном состоянии она бы сгорела со стыда от такой интимности — разделить один напиток на двоих. Но сейчас алкоголь выжег её природную робость, оставив лишь путаную храбрость и непонимание границ. Он взял стакан. Их пальцы соприкоснулись всего на секунду. Но для него она растянулась в вечность. Её пальцы были мягкими. Обычно прохладные — сейчас тёплые, согретые алкоголем и атмосферой вечера. Его же — наоборот. Холодные. Почти чужие. И всё ещё слегка болезненные. Этот температурный диссонанс ударил его под дых. Хината проводила стакан расфокусированным взглядом, а затем снова посмотрела на него, щурясь, будто видела перед собой не одного Кибу, а сразу нескольких. Он сделал первый глоток. Затем второй — громкий, жадный. Он пил так, словно пытался выполоскать горло от привкуса рвоты и железа. Слишком быстро. Слишком отчаянно. Будто он не пил вечность. Будто этот дешевый, сладковатый пунш был единственным лекарством, способным заглушить гул в ушах. Он даже не заметил, как осушил стакан до дна. Но жажда никуда не делась — она лишь сменила форму, превратившись в глухое, свербящее требование выключить сознание: — Ой. Хината лишь негромко посмеялась, по привычке прикрывая рот ладонью: — Да ладно, пей на здоровье. — А есть ещё? — Киба взглянул на пустой пластик так, будто тот предал его. — Не знаю... — Она пожала плечами и обернулась в сторону кухни, пытаясь сфокусировать взгляд на заставленных бутылками столах. — Может, поищем что-нибудь покрепче? — Ты хочешь ещё выпить? — Ну... — Хината замялась, её щеки порозовели сильнее. — Да. Немного. Киба невольно залюбовался ею. В этом туманном состоянии она казалась еще более беззащитной. — Я думаю, с тебя хватит, — он заставил себя улыбнуться, заботливо. — А то Неджи придется сочинять оправдания перед твоим отцом. Хината обиженно надула губы и нахмурилась — так по-детски и мило, что сердце на секунду сжалось от нежности. — Я совсем немного выпила! — запротестовала она. — Я же не против, — его улыбка стала шире, приобретая слегка опасную, азартную искру. Он медленно наклонился к ней. Почти вплотную, так, что она могла почувствовать холод, исходящий от его кожи, и резкий запах адреналина, смешанный с пуншем. Его губы оказались у самой мочки её уха. Хината замерла, боясь пошевелиться, а он прошептал, обжигая её дыханием: — Или ты хочешь, чтобы я уносил тебя отсюда на руках? Хината вспыхнула, как маков цвет, и замерла, не в силах вымолвить ни слова. Киба не сдержал короткого смешка. Раньше он дорожил её спокойствием, но сейчас ему было жизненно необходимо это смущение. Он пользовался её опьянением как щитом, уверенный, что наутро она забудет половину этого разговора. Даже жалко, что она всё забудет. — Кстати... — она сделала паузу, пытаясь собрать мысли в кучу. — А где Ли-кун? Становится не по себе. Вопрос бьёт неожиданно — так же резко, как страх, холодный и склизкий, смывая и хмель, и напускную уверенность. Он замирает, чувствуя, что его поймали на месте. Его взгляд начинает метаться по сторонам, лихорадочно цепляясь за трещины на стенах, за спины танцующих, за пустые стаканы — за что угодно, лишь бы не столкнуться с её чистыми, выжидающими глазами. Лишь бы выиграть хоть секунду, чтобы придумать ответ. В горле встал колючий ком. Он мешает вдохнуть — даже этот тяжёлый, пропитанный алкоголем и дымом воздух. Музыка больше не была фоном — она превратилась в грохочущий молот, бьющий по вискам. Голоса людей слились в неразборчивый, угрожающий гул. Смех за соседним столом резанул по ушам, как скрежет металла. Пространство вокруг Хинаты начало сужаться. Стены дома, медленно поползли на него. Киба чувствовал, как по спине струится ледяная капля пота. Ответ был где-то рядом, на кончике языка, но перед глазами всё еще стояла мутная речная вода и знакомое лицо, исчезающее в темноте. — Он… — ДОЛБАЁБ! Вдруг знакомый голос, выводит его из паники. Все смотрят в сторону звука. Музыка резко прекращает играть и вскоре всё внимание в комнате смещается в одну точку. Шикамару стоял возле Сая, непривычно разъярённым и смотрел на того злобно. Он смотрел на него так, будто готов был сорваться в любую секунду. — Я просил же не трогать колонки! — Я просто хотел поставить музыку, которая нравится Ино, — совсем спокойно отвечает Сай. — О, вот как? — Шикамару усмехается, но в голосе нет ни капли веселья. — Ты уже настолько с ней близок, что знаешь её вкусы? Он делает шаг ближе. — Ты не понимаешь слово «нет»? Я отвечаю за музыку. И, на секундочку, это мои колонки. Посмотри — ты их угробил! — Ты меня не слышал, — так же ровно отвечает Сай, но в голосе появляется лёгкая дерзость. — Поэтому я решил сменить трек сам. — Конечно я тебя не слышал, — срывается Шикамару. — Я же стою возле чёртовых колонок ёб-твою-мать! — Ты меня игнорировал. — Ах ты- Шикамару резко замахивается, но в этот момент появляется Ино. Она кладёт ладонь ему на плечо и тянет назад, не давая ударить. — Так, мальчики, а ну хватит! — резко, почти по-матерински, рявкает блондинка, — В любом случае уже становится поздно. Она устало вздыхает. Шикамару дёргает плечом, сбрасывая её руку, явно раздражённый тем, что его остановили. Сай же остаётся на месте: всё такой же спокойный, но с заметным холодком в взгляде. — Итак, ребята, — Ино разворачивается к толпе и громко хлопает в ладони, привлекая внимание. — На сегодня вечеринка окончена! Всем спасибо, что пришли. По дому прокатился волна недовольного гула, но толпа послушно пришла в движение. Люди начали втискиваться в куртки, искать потерянную обувь и лениво стягиваться к выходу. — Ой, и ещё — можете забрать закуски! — добавляет она. — Но алкоголь не трогать! Кто-то радостно рванул на кухню спасать остатки еды. Наруто, с тоской проводив взглядом пролетающий мимо пакет чипсов, остался на месте — он помогал Сакуре, которая уже успела переодеться в сухое, собирать горы мусора. Хината, шатаясь от легкого головокружения, тоже попыталась включиться в процесс. Она неловко присела на корточки, едва не завалившись набок, и потянулась к смятому пластиковому стаканчику, словно это была самая важная задача в мире. Но Ино останавливает её, перехватила за локоть, не давая упасть, говоря мягко, но настойчиво: — Эй, помощница, тебе в таком состоянии лучше идти прямиком в кровать, — она прищурилась и с хитринкой перевела взгляд на Кибу, стоявшего неподалеку. — Надеюсь, твой верный телохранитель проследит, чтобы ты не пересчитала все углы по дороге? Киба ничего не ответил Ино. В этот момент для него не существовало ни шумной компании, ни мусора на полу, ни самой Ино. Была только Хината — хрупкая, беззащитная и пахнущая лавандой и терпким пуншем. Он подошел и, приобняв её за талию, помог ей твердо встать на ноги. — Пойдём, — тихо выдохнул он ей в самое висок. Хината доверчиво прижалась к его плечу, и Киба почувствовал, как в груди разливается горькая гордость. Он доведёт её. Он будет охранять её. Он станет для неё кем угодно: героем, щитом или последним негодяем. Как бы он ни ворчал раньше, сейчас это «слово сдержать» значило для него гораздо больше, чем просто обещание другу. Это была его единственная связь с миром живых. И он не собирался её отпускать. Уже на улице Хината постепенно начинала приходить в себя. Она всё ещё не держалась на ногах уверенно, но по её взгляду было видно — свежий воздух немного прояснил мысли. Кибе же приходилось поддерживать Неджи под плечо: тот едва стоял, бормоча что-то неразборчивое себе под нос. Ох уж эти Хьюги. — Прости, что доставляю неудобства… — неловко улыбается та, — Но ты сам видишь. — Да ладно тебе, — отмахивается Киба, — Ты бы его сама не донесла. Тем более он мой друг… Друг. Слово неприятно царапает изнутри. Киба на мгновение замирает, но быстро отводит взгляд и кивает в сторону дороги. Они идут молча. Каждый был в своих мыслях. Только тихое, сбивчивое бормотание Неджи иногда нарушает тишину. К сожалению, Кибе так и не удалось напиться. Алкоголь лишь слегка затуманил края реальности, но не смог выжечь главное — память. Как бы он ни старался отвлечься на свет фонарей или хруст гравия под ногами, мысли о Ли упрямо возвращались назад в голову. Дом Хьюга был не так уж далеко, но дорога тянулась мучительно долго. В какой-то момент он решил, что единственный способ не сойти с ума — это вслушиваться в бессвязный бред Неджи, выискивая в нем хоть каплю смысла. — Фи… та… да-да… ты же знаешь… — доносилось из-под тяжелой челки гения Хьюга. Смысла в этих словах не было. Но этого оказалось достаточно. Достаточно, чтобы хотя бы на время не думать о Ли. О трупе. Уже возле дома, Хината забрала Неджи. — Спасибо большое, Киба-кун, за помощь, — она посмотрела на него снизу вверх, и её улыбка в лунном свете показалась ему чем-то запредельно чистым. — Мне было очень весело сегодня. Киба почувствовал, как сердце болезненно ёкнуло. — Мне тоже было весело. Он выдавливает улыбку и провожает Хинату у входа ворот. Дверь поместья тяжело захлопнулась, отсекая свет, тепло и единственный голос, который заставлял его чувствовать себя человеком. Он разворачивается сразу же и очень резко. Ему нужно вернутся. Нужно закончить это. С каждым шагом его походка становилась всё быстрее, пока не превратилась в судорожный, ломаный бег. Он сворачивает с дороги, уходит в тень, вглубь мест где нету людей и камер. Избегая открытых мест, он оглядывается через плечо, вздрагивая от любого непонятного звука или шороха. Ему казалось, что тысячи глаз следят за ним из окон домов. Что уже увидели всё что он сделал. С каждым стуком подошвы кедов об поверхность, дыхание сбивалось в хриплый свист. Паника медленно, но уверенно поднимается изнутри, сжимая и сжигала грудную клетку железным обручем. Ему нужно быть быстрее. Он вылетел к реке и замер, согнувшись пополам. Пальцы дрожали и он судорожно достаёт телефон. Промахиваясь пару раз по экрану, он включает фонарик. Луч света дрожит вместе с рукой, рассматривая куски берега в темноте. Где же он… Киба идёт вдоль кромки воды. Он спотыкается, снова оглядывается. Шлепки подошв кед по мокрому песку казались оглушительными, чужими. ени деревьев шевелились, принимая очертания силуэтов. Только дрожащее пятно света в его руке давало призрачный контроль над этим кошмаром и идти дальше. А вдруг его уже нет… Вдруг его уже нашли. Вдруг за Кибой уже вышли. Вдруг Хината всё уже знает! Луч света цепляется за что-то знакомое у воды. Он тут же замирает. Пытается сфокусировать взгляд. Сердце сделало тяжелый, болезненный толчок. Ли лежал там, у края, перевернутым спиной вверх, застравший, как выброшенный течениями плот. И в этот момент ставится легче. Резко. И сильно неправильно. Действуя на автопилоте, Киба быстро снимет обувь, стягивает носки, закатывает джинсы выше колен и спускается к воду. Ноги оказываются по до икры в воде и холод сразу впитывается в кожу. Ледяная вода вонзилась в кожу тысячей игл, но он почти не почувствовал боли. Он хватает Ли за плечи и по спине пробегают мурашки. Отвращение всё ещё здесь. Но оно быстро сменилось холодной отстраненностью. Он тащит его по воде. Тяжело, неуклюже, как мешок безжизненного груза. Кажется слишком легко становится думать о нём не как о человеке. И эта внезапная легкость восприятия пугала его сильнее самого убийства. Но он не останавливается. Киба стискивает зубы и продолжает. Просто делает то, что, как ему кажется, нужно сделать. Инузука учился на ветеринара. Хочет стать кинологом. Он знает, как собаки работают. Как ищут. Кинологическая служба пойдет по следу. Он помнит: река уходит дальше, к озеру. Туда, где течение уносит всё прочь. Вода плещется вокруг ног, скрывает следы, размывает всё лишнее. Он повторяет себе, что выходит на берег нельзя. Просто нужно дотянуть. Он ускоряет шаг, почти не чувствуя ног. Холод обжигает, но он не останавливается. Главное это закончить. Время тянулось мучительно медленно. Казалось, что эта река никогда не закончится. Он перестал чувствовать ноги — вода доходила уже до колен, каждый шаг давался с трудом. Хотелось выйти. Прямо сейчас. Но впереди показалась тёмная гладь озера. Кибо ускоряет шаг. Почти сорвался на бег, насколько это было возможно в ледянной воде. Подтащив тело ближе, он с силой токнул его в вперёд, вглубь. Вода приняла. Потянула. Течение подхватило и унесло, будто само знало, куда нужно. Силуэт медленно удалялся. Киба стоял и смотрел, как темный силуэт медленно удаляется, растворяясь в непроглядной ночной хмари, пока озеро окончательно не поглотило его тайну. Он развернулся, собирался уже вылезти из воды, как замер. Мысль ударила резко: нельзя. Если он выйдет здесь, мокрые следы на прибрежном песке станут дорожным указателем для поисковых собак. Лишняя улика, лишний запах, лишний повод для подозрений. Всё, что он сделал, окажется напрасным. Стиснув зубы до скрежета, Киба заставил себя остаться в воде. Пересиливая нарастающую судорогу в икрах, он двинулся обратно — против течения, туда, где на траве остались его вещи. Каждый шаг в ледяной воде давался с трудом, мышцы протестовали, превращаясь в камень, но он шел, борясь с желанием просто рухнуть в этот поток и сдаться. Наконец, он выбрался на твердую почву. Киба обессиленно рухнул на траву, жадно хватая ртом воздух. Трава под собой казалась тёплой, не смотря на прохладную ночь. Ладони — такие же холодные, дрожащими, онемевшими как и ноги — легли на кожу, он начал яростно растирать кожу. Боль возвращалась медленно, колючими вспышками, но он не останавливался, пытаясь разогнать кровь. Он просто надеялся, что не заработал обморожение. Но ещё больше — что Ли не найдут. По крайней мере, не скоро. Киба посмотрел на темную кромку воды. Река продолжала течь, безразличная к тому, что только что стала соучастницей преступления. Он был один. И теперь эта пустота внутри него была такой же бездонной, как то озеро, в которое он только что толкнул своего друга. Дома Киба чувствовал себя ещё хуже. Стены родной комнаты, которые всегда были его крепостью, теперь будто сдвинулись, сдавливая виски. Он зашел внутрь, даже не зажигая свет, и тяжело рухнул на край кровати. Тело всё ещё дрожит — но уже не от холода. От страха. От перенапряжения. От всего сразу. Киба подался вперед, упираясь локтями в колени и до боли вжимая ладони в лицо. Ночная тишина дома оказалась не спасительной, а оглушительной. Она давила на барабанные перепонки, заставляя слышать каждый удар собственного сердца. Он сделал резкий, судорожный выдох — рваный звук, похожий на всхлип раненого зверя. Он сделал это. Он убил Ли. Он тащил его через лес. Он утопил его в озере, как топят ненужный хлам. Ли был его друг. Мысль звучит глухо, чуждо и почти сухо. И вдруг… среди этого ужаса и дрожи, где-то глубоко в груди, разлилось тепло. Легкость. Это было невыносимо, чудовищно неправильно. Он должен был чувствовать, стыда, должен был задыхаться от раскаяния. Но почему-то стало легче. Настолько легко, что Инузука даёт себе возможность лечь на спину и прикрыть ресницы. — Привет! Голос бьёт резко, слишком чётко. Он резко открывает глаза и садится на кровать. Сердце всё ещё бешено колотится, но дыхание постепенно выравнивается. Он проводит взглядом по стенам, по полу — пытаясь убедиться, что всё в порядке. Он до сих пор в своей комнате. И замирает. Ли стоит. Мокрый. Спокойный. Живой. Слишком живой. Следы на шее тёмный, отчётливые даже в тёмной комнате. Но лицо совершенно обычное, его обычный вид. Почти радостное. У Кибы перехватывает — Как? — Ты о чём? — Ли слегка наклоняет голову в непонимание. Он говорит так, будто ничего не произошло. Будто всё нормально. — Ты же умер! — Киба встаёт с кровати, отступая назад. — Я… Я же тебя... — Я умер? — он открывает шире глаза и моргает. — Но я же здесь. Пауза. Ли подходит ближе и тихо: — Зачем ты это говоришь? Киба опускает взгляд. Ноги будто перестают держать. Комната начинает плыть по краям, как вода. — Я… — он сглатывает. —Я убил тебя… Тишина становится плотной. Инузука не может поднять голову. Его тело становится ватным, чужим, настолько, что он не чувствует свои конечности. — Так ты убийца. Киба вскинул голову. Ли стоял напротив. Он не кричал, не обвинял — он говорил это с пугающим, почти нечеловеческим спокойствием. На его лице застыла вежливая, пустая улыбка, которая никак не вязалась с мертвым, колючим взглядом. Брови Кибы дрогнули. Бледность серой маской поползла по щекам, челюсть затряслась. — Я не… — голос сорвался на хрип. — Нет, ты убийца, — мягко перебил Ли, сделав шаг вперед. Он почти смеялся, и этот смех резал уши, — Ты убил меня, потому что струсил. Испугался, что я заберу её? Заберу твою Хинату? Ты ведь так сильно её любишь… так отчаянно ревнуешь. Хочешь владеть ею, верно? Настолько, что готов перегрызть горло хорошему другу. Звериные зрачки Кибы сузились до тонких щепок. Они метались по телу Ли, цепляясь за неестественные изломы его позы. Воздух в комнате стал густым, как кровь. Дышать было нечем. — Ты убийца! Убил ради Хинаты! — ЗАМОЛЧИ! Киба не понял как вскочил. Сознание включилось, когда его пальцы уже сомкнулись на шее Ли. Кожа под ладонями была ледяной и всё ещё мокрой. Пальцы сами нашли старые отметины, впиваясь в податливую плоть с нечеловеческой силой. Киба повалил его на пол, наваливаясь всем весом, вжимая затылок друга в доски. Ли не сопротивлялся. Его тело оставалась обмякшим, но губы продолжали двигаться, повторяя: — Убийца. Убийца. Убийца… Это походило на звук зажеванной кассетной пленки. Ритмично. Монотонно. Невыносимо. Киба взвыл, впиваясь ногтями в кожу, почти сдирая с шеи, пытаясь вырвать этот звук вместе с гортанью. Ли начали наливаться багровым; кровь, густая и темная, перелилась через край век, пачкая белки и стекая по вискам. Но он не умолкал. Голос перешел в надрывный, захлебывающийся крик: — УБИЙЦА! УБИЙЦА! Слепая ярость ослепила Инузуку. Нащупав на тумбочке тяжелую металлическую лампу, он сорвал её вместе с проводом. — ЗАМОЛЧИ КУСОК ДЕРЬМА! Удар. Тяжелый, глухой звук столкновения металла с костью. Ещё удар. И ещё один. Лицо Ли невозможно было узнать, оно превратилось в кровавое месиво. Yо из развороченного рта всё равно доносилось это дребезжащее, нескончаемое «у-бий-ца». Киба замахнулся в последний раз, вкладывая в удар всю свою ненависть и вину. — Да! Я убийца! Я тот кто убил тебя!

И Я УБЬЮ ВСЕХ РАДИ НЕЁ

Брызги ударили в лицо. Мокрые, тошнотворно теплые и липкие. Киба тяжело дышал, чувствуя, как кровь стекает по его метках на щеках, смешиваясь с потом. Но он не останавливался. Он продолжал бить, пока тишина не стала абсолютной. Киба выдыхает последний яростый вздох. Стало хорошо даже. Внезапно его комната начинает меняться. Привычные очертания комнаты поплыли, растворяясь в густом, багровом цвете. Цвет стен стал неотличим от крови, всё еще подсыхающей на щеках Кибы. Под ногами, прямо из щелей между половицами, начала чёрная, немного густая вода. Она расползалась мутной лужей, жадно отвоевывая пространство. Вещи на полу — мусор, одежда, обувь — начинают медленно подниматься, качаясь на колышущейся глади, словно обломки кораблекрушения. Вода. Нет — кровь. Она поднималась с пугающей скоростью: секунда — и ледяная хватка сомкнулась на голенях, еще миг — и тяжелая, пахнущая железом жидкость уже липла к коленям, пропитывая штаны и тяня вниз. Киба резко вскочил. Паника накрывает мгновенно, прошивая до позвоночник. Он бросается к двери. Он вцепился в дверную ручку, дергая её с такой силой, что суставы побелели. — Откройте! Выпустите меня! — срываясь голос, кричал он в глухое дерево. Он бьёт по двери, колотит плечом, тянет, дёргает, почти цепляясь за неё, оставляя на светлой древесине кровавые отпечатки. Кровь за спиной продолжает подниматься. Слишком быстро. Слишком близко. Она уже доходила до подбородка. — ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! Он открывает глаза в холодном поте, с хрипом выталкивая из легких остатки багровой воды. Что-то тёплое касается лица. Вместо железного запаха крови в нос ударил знакомый, родной запах шерсти и дома. Что-то тёплое и влажное коснулось его щеки. Это был Акамару. Пёс прижимался к нему, старательно слизывая соленые капли с лица хозяина. Заметив, что Киба пришел в себя, он нерадостно вильнул хвостом и жалобно заскулил, заглядывая в глаза — в них читалось почти человеческое сочувствие. Пёс чувствовал, как бешено пульсирует вена на шее Инузуки. Киба фокусирует взгляд на знакомой белой морде. Живой. Настоящей. Тяжёлый, рваный вздох вырвался из груди. Он бессильно опустил руку на макушку пса, зарываясь пальцами в мягкий белый мех, будто цепляясь за это ощущение. За реальность. — Доброе утро, Акамару. Голос хриплый, уставший. Киба прикрыл глаза, стараясь отогнать стоящий перед взором образ размозженного лица друга. Пальцы на затылке пса непроизвольно сжались чуть крепче. — Прости парень… кошмар приснился. Сейчас… дай мне минуту. Полежу чуток, и пойдем гулять. Он откинулся на подушки, но рука продолжала судорожно гладить Акамару, словно только этот контакт с живым другом удерживал его от падения обратно в ту бездну, а точнее в реальность, где он — убийца.