match point

— шайбу! русская речь режет по ушам. чужестранный, хоть и такой знакомый, клич. острый окрик царапает виски. в один миг тело шейна летит на лёд, бок взывает тупой болью. — fuck, розанов, — цедит сквозь зубы, гортанный рык. в ответ лишь глупая усмешка и клубы морозного пара изо рта соперника. — лох педальный, холландер, — розанов ухмыляется, бросив характерное русское бранное выражение, плавно цепляет шайбу крюком клюшки. илья рассекает хоккейную арену, оставляя за собой вздымающуюся россыпь мокрой ледяной пыли — тонкую снежную полосу, что позже счистят шершавым валиком огромной машины. розанов не даёт заднюю: их команда уносится вперёд, дорвавшись до рассредоточения нападающих после неудачного столкновения. силуэты черно-желтых джерси шевелятся броуновским движением у вражеских ворот. гол. шейн медленно поднимается со льда, опираясь на клюшку. для болельщиков происходящее обращается лишь обыденностью, очередным эпизодом игры, столкновением в базисной хоккейной рутине. но у холландера голова кругом, всё тело агрессией прожигает. непереводимое ругательство оставляет горький отпечаток.  внутри зреет злость на себя, на илью и на эту вечную необходимость доказывать, что он не хуже. иногда слишком хочется просто развернуться и уйти, дойдя до пика. или же пойти ва-банк: врезаться в илью, царапнуть ребром шлема, накалить ситуацию до максимума. тонкая материя давней привязанности с привкусом остервенения. пас в центр. в пучине всеобщей спортивной агонии слышится как кто-то называет холландера выдохшимся лоботрясом, а кто-то всё ещё скандирует фамилию ильи, возносит на воображаемый пьедестал теперешнего негласного лидера.

***

три часа спустя внутри магмой разливается всё та же злость. декорации арены сменяются на чей-то дом в округе монреаля, что гремит на полную. довольно шумное «афтербляди», как сказал бы илья. очередная бутылка имбирного эля разливается внутри приятным холодом. «еще по одной, скотт», чокается, устремляет глаза вниз, отсекая попытки высмотреть сочувствие в полупьяной улыбке сокомандника. холландер уносится в пучину мыслей об удручающем поражении. скотт говорит сквозь шум, пытается перекричать музыку из колонок: — шейн, отчего он к тебе так прицепился, а? холландер пожимает плечами, моргает слишком медленно, как будто в глазнице застрял раскалённый гвоздь. ответ прилипает к горлу, но с губ не срывается. «да забей», «сам не знаю», «а какая разница?», ни одно не звучит исправно, тонет под тяжестью восторженных визгов отмечающей по соседству команды. вокруг чужая стая, чужая победа и своя вечная неприкаянность. — не парься, скотт. наверняка побалуется и перестанет. острого взгляда избегает, чувства обращены вовнутрь, туда, где каждый нерв — натянутая струна. рука раз за разом тянется сжать бутылку так, чтобы стекло лопнуло, а по ладони наконец хлынуло бы что-то отличное от этой неизбывной усталости. среди липких от пролитой выпивки столов, потных плеч, вперемешку с удушливым воздухом помещения, илья появляется как всегда нелепо и буднично. ладонь падает на правое плечо шейна. дежавю. подобно очередному удару о борт, вот только здесь всё фальшивее, улетучивается подлинная боль. розанов крепче сжимает плечо шейна. от касания к шее струёй проходит электрический ток — живая плоть среди всей этой маскарадной, полусонной и пьяной серой массы. здесь только тот и остаётся живым, кому позволено взывать к чувственности, несмотря на обстоятельства:именно натура ильи остаётся чем-то настоящим. будто центр тяжести сместили внутрь одного человека, и совсем неважно, на какой стороне арены он играет. в лабиринте этой вечной гонки за шайбой и людским вниманием, чего-то более настоящего, чем влечение к илье, кажется, не осталось. любить его — саморазрушение, но и единственный способ ещё что-то чувствовать.  — о, привет, скотт… шейн, — розанов расплывается в дружелюбно-саркастичной улыбке. смотрит вдаль, словно выискивая вакантное местечко за чужими спинами или новую освежающую бутылку крепкого, но на деле пристально следит за реакцией хантера, — вы не обижайтесь особо, что вы сегодня продули. всякое бывает. скотт отвечает понимающим кивком. молчаливый «cheers» стакана пенного в воздух. — слушай, можно украсть у тебя этого ворчуна? уверен, рядом с холландером в таком состоянии даже пиво стухнет. хантер усмехается кривой улыбкой, небрежно отмахивается. он не шибко удивлён. — забирай-забирай, мне-то что. без долгих реверансов розанов разворачивает шейна в сторону. канадец смиренно поднимается со стула. в шумных вечериночных пространствах любые обиды обладают сроком годности в двадцать минут. толпа вдруг становится гуще, вязкая, как засахарившийся сироп: тела, чужие толкающиеся локти, переслаивающиеся запахи пота и перегара. кто-то проливает напиток на линолеум, кто-то обменивается хмельными любезностями — всё в такт тусовочной вакханалии. вот только шейн едва ли дотягивает до этого ритма.  розанов упивается сегодняшней победой. есть ощущение, что charlie xcx сочинила трек «party 4 u» именно ради этого триумфального вечера. теперь песня долбит по колонкам, разливаясь плотными басами по стенам дома. каждый второй вытягивает к парню ладонь, хлопает по плечу, вьётся вокруг. они верят, что достаточно обменяться рукопожатием, и в коже останется чужой жар, капля везения останется на ладони, пропитает насквозь. как если бы удача была чем-то осязаемым, передаваемым по кругу. вереницей из конца комнаты тянутся смех, крепкие рукопожатия, протянутые бутылки и многократное «hey, rozanov, congrats!». шейн плетётся сзади. все эти восторженные мимолётные касания вызывают в нём тупое раздражение. холландеру сегодня достаются хлебные крошки: приветствия глазами или тотальное игнорирование. удивительно, как получается в одночасье стать для остальных лишь тенью. мороз по коже — смесь ревности и стеснённого воздуха. и нет смысла спорить, что факт зависти к успеху ильи постепенно прорастает в жилах, вытесняя кровь. но даже когда поздравительная река из спортсменов вынесет их в ближайший укромный угол, останется только один условный рефлекс: тянуться за ильей, отставая на полшага, даже когда самому противно от этой покорности и безысходной, почти животной привязанности. — слушай, а ты не знаешь, где у этого парня дома этот, как его… — илья выгибает бровь, переходит на полушёпот, — траходром? барная стойка, за которой кто-то ковыряет в миске с чипсами, вдруг резко затихает. один из незнакомых спортсменов по ту сторону слышит явную непристойность, замедляет жевание и со смущением бросает взгляд на илью и шейна. розанов тут же осекается, спешно отводит глаза, ведь только сейчас вспомнил про нормы приличия и наличие чужих ушей в округе: — спальня, точнее, — слова выходят с излишним официозом в акценте, с лёгкой пощёчиной стыда в голосе. — на втором этаже несколько гостевых, — отвечает холландер, — там всегда кто-то зависает, но если повезёт — найдёшь свободную. — мне всегда везёт, не заметил ещё? розанов быстро растирает ладони, хищно, как муха над куском сахара. в этом жесте и нетерпение, и азарт, всего понемногу. шейн замечает этот странный жест, и с усилием оставляет без внимания — холландер устает спотыкаться о каждую провокацию русского спортсмена. — ну, веди меня, холландер, — говорит илья нарочито громко, делая ставку на показную легкость, словно хочет рассредоточить неловкость в общем шуме. мгновением раньше тон был бы хвастливым, теперь же за скобками остается его попытка вернуть баланс в их диалог. проглотив очередную серию колкостей, шейн выругивается под нос, не давая настоящим чувствам прорваться насквозь. быть рядом с ильёй сегодня — словно волей-неволей признавать чужое преимущество. ты будто бы сам превращаешься в дополнение, часть антуража чьей-то победы. все усилия быть наравне всё равно сводятся к позиции в тени. на сегодняшний вечер холландер просто сдаётся, позволяет себе плестись следом, ступень за ступенью, уже не изображая безразличия. — не поверишь, но у меня был план провести вечер гораздо тише, — шейн старается отыграть свою недовольную роль до конца, но на середине фразы скатывается в неуверенную улыбку. — у тебя всегда планы такие белые и пушистые… до первого «fuck, розанов, не останавливайся», — илья ухмыляется, не сбавляя шага. холландер закатывает глаза, смеётся и упирается костяшками кулака в плечо розанова. — блять, илья, кончай уже, — беззлобный иронический хохот. — это я умею, ты знаешь.  парни поднимаются по узкой лестнице, где снизу скопились парочки в лице звездных хоккеистов и их фанаток. девчонки, лет двадцати от роду, в рот заглядывают, смеются над глупыми шутками — всё ради того, чтобы быть выбранными на этот вечер. шейн думает про себя о том, как же ему повезло, что он довольствуется лишь публичным ярлыком «жаркого соперничества», чтобы оставаться рядом со своим благоверным. на втором этаже воздух ещё более спёртый, пропитан смесью алкоголя и похоти. под ногами затоптанный ковролин, давно превратившийся в нечто аморфное, серое, с тёмными пятнами. каждый шаг отдаёт сильным скрипом половиц. за закрытыми дверями ночная жизнь процветает пуще прежнего. слышится чей-то прерывистый смех, девичьи стоны, хриплые мужские голоса, всё перемешивается с басами из гостиной. призрачные тени скользят по стенам, хлопают дверьми, оставляют за собой шлейф душистых парфюмов и сигаретного дыма. — холландер, чего такой мрачный? — легко бросает илья, дёргая ближайшую дверную ручку.  — немного перебор с вниманием к твоей персоне сегодня, не находишь? для шейна весь этот узкий коридор второго этажа кажется отражением возникшей дистанции между обоими. на поверхность всплывает раздражение, в глубине же тоска по чему-то, чего давно не описать словами: хочется доказательств, что его всё ещё ищут, ждут, выбирают. выбирают точно так же, как минутами ранее, когда на первом этаже десятки парней выстраивались в очередь за рукопожатием с розановым, жадно искали зрительный контакт, здоровались и прощались. к счастью шейна, в тесном сумраке второго этажа не осталось ничего из этого. быть выбранным ильей в этот вечер — недоступная роскошь. кажется, что всё внимание уже отдано, разыграно и размазано по чужим ладоням. илья замедляет шаг, поворачивается на холландера с некоторым изумлением: — хочешь, поменяемся? — с театральной беспечностью бросает он, — я могу тоже пройтись хвостиком, попробовать, каково это. всё равно моя социальная батарейка уже на нуле. — нет уж, перебьюсь, — говорит на выдохе шейн, почти не шевеля губами.  он с усилием дёргает очередную дверную ручку. заперто. за дверью громко хохочут. — ты так и будешь продолжать ныть? в чём дело? — розанов деловито скрещивает руки на груди, опирается о стену. — мне надоело быть на вторых ролях. если ты вдруг не знал, это не в моей природе, илья, — огрызается шейн. розанов усмехается в ответ. — мистер вчерашний-чемпион обиделся, мне так жаль. шейн медлит, под кожей теплится глупая, наивная надежда на хоть какое-то взаимопонимание. как будто всё сейчас зависит от его ответного слова и реакции: если илья снова уйдёт в свою стратегию избегания, холландер сделает ровно тоже самое. быть открытым и искренним становится почти физически больно. — тебе ведь проще отшутиться, да, — шейн сцепляет пальцы на ручке, не доверяя себе поднять глаза на илью, — это прямо очень в твоём стиле. проще спустить всё на тормоза и сказать, что тебе всё равно. — да чёрт с ним, с этой сегодняшней игрой, — розанов хмыкает, щёлкает пальцами по деревянному наличнику, — если бы мне было все равно, я бы здесь сейчас не стоял, не искал бы эту долбаную свободную гостевую на пару с тобой, — зарывает пятерню в волосы, — ты правда так обо мне думаешь, холландер? — если честно, иногда мне кажется, что дела обстоят именно так, — шейн хмурится, трёт виски кулаком. — когда кажется, — розанов резко тянет следующую ручку, — креститься надо. розанов толкает ещё одну дверь. джекпот — та внезапно поддаётся. — вон, вроде свободно, — дверь распахивается, — илья пропускает шейна вперёд. внутри темно, прохладно и пахнет свежестиранным бельём. кто-то явно готовился к тёплому приёму. в комнате полумрак и тишина, лишь снизу, под половицами, доносится эхо вечеринки. тусовочная жизнь остается за закрытой дверью. свет от одинокого уличного фонаря пробивается через щель в занавеске, высекает на стене размытые прямоугольники.  холландер включает торшер в углу, и комната наполняется мягким желтоватым цветом. комната будто с иголочки: на прикроватном столике из темного дерева не единой пылинки, подушки в шелковых наволочках уложены идеальной композицией у изголовья, ванильный флёр из диффузора перебивает остальные запахи. — блять, да это же логово бежевой мамочки. — клянусь, я таких вылизанных комнат даже после клининга не видел. холландер падает на кровать, распластываясь на безупречном покрывале. матрас под ним почти не скрипит, лишь немного отзывается натяжением пружин под тяжестью тела.  розанов подхватывает женский шелковый халат со спинки стула, широким царственным жестом накидывает себе на плечи. — холландер, мне идёт? — илья прикусывает губу, позирует перед зеркалом туалетного столика, излишне манерничает. — ты дурень, розанов, — холландер не может сдержать смеха, прикрывает рот рукой. можно быть кем угодно, даже дурнем, особенно с этим человеком, в самой стерильной спальне на свете. когда розанов рядом, ни один абсурд не кажется таковым, и даже шелковые подушки становятся своеобразным любовным посланием — шейн хватает одну из них и с размаху запускает в сторону ильи. подушка летит дугой, шелк едва свистит по воздуху перед тем как с приятным шлепком врезаться в бок розанова. он, будто не сразу поверив в наглость оппонента, замирает на полуслове, закатывает глаза. через секунду илья одним движением скидывает халат обратно на стул, сгребает к рукам ближайшую подушку и бросает в шейна, но промахивается. «чёрт-чёрт-чёрт», пауза насыщается предвкушением, два застывших взгляда, направленных друг на друга. в следующую секунду розанов с короткого разбега прыгает на кровать и совершает молниеносную атаку на холландера. локти скользят по гладким наволочкам, подушки летят одна за другой. розанов замахивается, бьёт шёлковым снарядом прямо в грудь шейну, тот ловко отбивается, в ответ норовит выбить подушку из рук ильи. смех и азарт смешиваются в одно, становятся неотделимыми друг от друга, как и эти двое. в постели всё разлетается, изначально гармоничное мироустройство вещей на кровати рушится до своего основания. в разгар безудержного веселья из-за стены доносится настойчивый недовольный стук. кто-то долбит кулаком по штукатурке с особым отчаянием человека, жаждущего тишины в чужой праздник жизни. одномоментно оба замирают, вновь давясь смехом, но теперь вполголоса. — клянусь, нас отсюда сейчас выкурят, — боязливым шёпотом говорит шейн, укладывая подушку под голову. — если спросят, я скажу, что это было командообразование, — шепчет под нос илья. розанов приподнимается на локтях, нависает над холландером, делая из этого смятого ложа ринг — не для ударов, а для «штрафных». цепкой хваткой илья ловит шейна за кисти. — как думаешь, у бежевой мамы есть правила для гостей, м? — холландер произносит фразу лениво, глядя в потолок, пытается играть в невозмутимого. — мне кажется, главное правило, будучи гостем — застелить кровать после себя и оставить бельё в умеренно чистом состоянии, — илья отвечает тем же серьёзным тоном. лишь дернувшийся уголок рта предательски выдает его намерение. он сильнее склоняется над парнем, тень от его лица ложится на шею шейна, стелится по щекам. взгляд не расслабленный, а хищно-оценивающий, завораживающе-опасный. дыхание шейна сбивается. ему не впервой считывать этот взгляд. пальцы ильи медленно скользят вверх по его челюсти, обхватывают лицо, проводят большим пальцем по щеке. — мы же не будем… — выдыхает шейн и смеётся, чтобы разрядить обстановку, но голос выдаёт: слишком ломок и уязвим. — поздно, —  затыкает, наконец целует его. грубо, жадно. язык ильи скользит по зубам, царапает нёбо, оставляет во рту привкус соли. розанов помечает территорию: их генетический код застрянет в слюне минимум на час, будет проникать сквозь кожу, пока не станет безусловно своим. маркер принадлежности. шейн тянется к нему. пальцы впиваются в  крепкие спортивные плечи, хватают илью с неистовством, что не уступает прожигающей злости прямиком с хоккейной арены, тотчас же принявшей вид нарастающего возбуждения. розанов по-хозяйски наваливается всем весом, прижимает парня к матрасу, сильнее берёт за запястья, вдавливает в шелк девственно-чистого постельного белья. холландер ощущает, как по его шее проходятся короткие влажные поцелуи. один из рукавов футболки медленно сползает на плечо, и, стоит непротивнику оттянуть ткань, как кожа под ней тут же покрывается мурашками. шейн скользит ногами по покрывалу, ментально оцепенев в этом безумном ожидании. руки розанова неторопливы только до первой секунды. он уже стягивает штаны партнёра и свои вслед, дразняще приостанавливаясь. с губ слетает нахальное: — чемпион, может признаёшь поражение? — только не здесь, — едко отбрасывает шейн, сцеживает сквозь зубы. один из локтей уходит под голову, второй рукой судорожно впивается в поясницу ильи, царапает ногтями. проиграть ему — скорее победа, чем поражение. ладонь греется на ягодицах, член скользит по разогретой коже. движения у ильи наглые, в каждом читается азарт, спортивный вызов — получить своё, взять верх; дотянуться до невещественной линии чужой вратарской и забить собственный гол. пальцы ильи ластятся к бёдрам шейна, медленно, с оттяжкой. его колени едва не подгибаются — илья отрывисто смеётся, рука ловко раздвигает их, одним пальцем скользит чуть ниже, задерживается, проверяя реакцию. — нормально? — мать твою, давай уже, — в голосе шейна слышится явное нетерпение, фраза выходит смазанной. чьё-то заботливое гостевое средство из прикроватной тумбочки холодит кожу, рука ильи ловким движением смазывает пальцы. пара осторожных движений — шейн выгибается, зажмуривает глаза, боль смешивается с нетерпением, желание быстро побеждает остатки дискомфорта. — расслабься, пожалуйста, — шепчет илья, целует в лопатку, обхватывает за плечо. когда розанов входит сам, нервный жар по позвоночнику будто высекает искры изнутри. сначала боль остро прожигает, пальцы пятерней сжимаются на простыне, но за ней — та самая особенно интимная телесность, которая была нужна как воздух, всё это время. столкновение бёдер, пот, красноватые полосы на спине — бег по кругу; лихорадочный поиск ещё большего сближения. движения становятся ритмичнее, быстрее, илья больше не сдерживает ни силу, ни возможности голоса — вырывается тяжелое дыхание, тихий мат сквозь зубы, сдавленный стон. шейн то ли сопротивляется, то ли поддаётся, цепляясь руками сначала за подушку, затем за плечо парня. розанов знает предел ближнего на ощупь, не забывает нарастить ритм, заставить канадца задыхаться, ныть, царапать предплечья. каждое движение подобно вызову, реваншу, пощёчине за тогдашние поражения. стоны глухие, бронхами, музыка за стеной растворяется в фоновом шуме, грубо перечёркнутая острым моментом слияния. илья резко меняет угол, входит глубже, и в этот момент потеря контроля холландером являет особенное блаженное чувство. канадец сдается, встречает каждый толчок всем телом, рвётся ему навстречу, и только сейчас понимает, насколько эта ночь нужна была им обоим, как разрядка, как органичный финал любого соперничества. такт, ускорение, спазматические стоны обоих. последние секунды проходят в эйфорическом оргазме. шейн кончает, срываясь в ладонь, илья хватает его крепче, ещё пару рывков, и стихает вместе с ним. последние выдохи медленные, сквозь смех, кашель и тихие двуязычные ругательства. остаётся только слабость в мышцах, довольное молчание и глубокий страх потерять это чувство завтрашним утром. шейн сжимает ладонь на затылке розанова, теребит блондинистые кудри. — пообещай, что не сбежишь в ближайший час. — глупый ты, холландер, — тихо и медленно отвечает илья, прижимаясь лбом к его виску, — не на этот раз. шейн разваливается на простыне, илья сползает рядом, хохочет вполголоса, его пальцы снова бродят по лицу холдандера, лаская. — всё-таки я умею красиво выигрывать, — шепчет розанов на ухо. и в этом нет ни грамма жалости или сожаления, только лишь констатация факта.