Глебомукки

‎Глеб опустился на колени на полу, заваленном коробками, и начал перебирать все свои вещи, которые вчера забрал из бывшей квартиры, местами потрёпанные и со временем замызганные. Среди них были старые чехлы от прошлых телефонов, недописанные тексты песен, которые он так и не выпустил, пустые пачки сигарет, какие-то побрякушки, которые ему дарили фанаты, эскизы татуировок, давно испорченные таблетки фенибута и ещё много-много всего. Пальцы Глеба наткнулись на холодный металл корпуса потертого фотоаппарата «Зенита». Сердце ёкнуло — узнал сразу, по ссадине на кожаном ремешке. Когда он поднял его и взял в руки, где-то снизу выпала пожелтевшая бумажка, запах пыли и давней типографской краски ударил в нос. Узнав размашистый почерк Серафима, Глеб почувствовал, как у него свело живот.

‎‎"Я помню, как мы сидели с тобой, записывая "не киряй", как курили одну сигарету на двоих, как стояли на сцене в двоем, как сидели в компании Андрея и Феди, но я всё равно смотрел на тебя, слушал тебя, и любил тебя. А ты помнишь? Ты ведь тоже меня любил? Я посвятил тебе целый альбом, на который ты не отреагировал, и моя последняя песня тоже была для тебя, как бы ты не хотел этого признавать. Удачи вам. С Дашей."

‎ ‎Викторов свёл тёмные, густые брови к переносице, но сделал вид, что ему всë равно, хотя сердце неприятно кольнуло. Он щёлкнул затвором, и плёнка, с лёгким скрипом, начала перематываться. Первый кадр: они сидят на балконе поздно вечером, вроде лето, а может начало осени или конец весны, но на улице явно тепло, ведь Глеб в лёгком халате, а Серафим в белой майке без рукавов. Сигарета тлеет в пальцах Глеба, и пепел слетает, когда он подносит её к губам Серафима, давая ему прикурить, а сам улыбается ненавязчиво. Второй кадр: чья-то свадьба, Серафим, со своей фирменной хитрой улыбкой, в чёрном деловом костюме, но с расстегнутым воротом, выдающим его лёгкую неопрятность, сидит за столом перед кучей салатов и разных закусок и удерживает за плечо пьяного Глеба, который в тот момент пытался положить голову хоть куда нибудь, лишь бы поспать хотя бы часик. Третий кадр: Концерт в далёком 2022 году, они крепко обнимаются, Серафим сжимает его так, что из татуированных пальцев выпадает микрофон, их освещают софиты и вспышки чужих телефонов, но на чужое внимание было плевать. Тогда он прекрасно чувствовал запах его парфюма, тыкаясь острым носом в шею Серафима: остатки мужского геля для душа, приторный парфюм, да такой, что голова потом болела, ладан и что-то такое знакомое и родное, что он не забыл до сих пор. Где-то с кухни послышался женский голос, зовущий его ужинать, но Глеб, пересматривая все эти фотографии, которые он раньше так любил, даже не услышал этого. Фотоаппарат лёг на колени, когда он наткнулся пальцем на что-то, что слегка выпирало с другой стороны записки. Сзади потертого листа была наклеена фотка, на первый взгляд, совершенно обычная: Темно оранжевый закат над Сочинским морем, они стоят на краю пустынного пляжа, лица в тени, но в наклоне голов, в линии спин не было никакой возможности ошибки — они целовались. Палец Андрея, делающего снимок, едва заметно залез в кадр, но это не помешало Викторову всхлипнуть. Горячая слеза упала прямо на фотографию, которую он настолько крепко сжал, что пальцы побелели. Он давно не плакал, примерно с момента, когда уехал в тот вечер, так ничего и не сказав. Даже того, что правда любил. Любит до сих пор, но не знает, как всё вернуть. На лестнице послышались лёгкие, но торопливые женские шаги раздраженной Даши, которая уже раз пять позвала Глеба на кухню, но так и не дождалась ответа. Фотоаппарат вместе с запиской залетел под кровать, а сам Глеб, когда дверь открылась, сделал вид, что перебирает какие-то другие вещи, несмотря на влажные глаза. — Извини, не слышал. ‎