Пустое зеркало

***

      Слова Макса висят в воздухе, и я не сразу понимаю их смысл — мозг отрубился, как будто кто-то выдернул шнур из розетки. Я смотрю на Макса, вижу его бледное лицо, тёмные глаза, и чудится, будто вижу свое беспокойное лицо в них.       — Кто?       Макс не успевает ответить, потому что дверь в комнату распахивается и на пороге появляется Оливия. Её голос звучит слишком громко, слишком бодро на фоне того, как я внутренне уже чуть ли не разлагаюсь.       — Джаспер, твои приехали. Иди в приёмную, тебя ждут.       «Твои». Отвратительно.       Я встаю с койки, и ноги не слушаются — они двигаются сами, механически: ставлю кеды, зашнуровываю левый, правый. Пальцы дрожат, шнурок выскальзывает, и приходится затягивать второй раз. Макс стоит у своей койки, смотрит на меня, и я вижу, как он хочет что-то сказать, но не говорит, потому что Оливия здесь, потому что нельзя.       — Живее, Джаспер, — подгоняет Оливия, — Не заставляй их ждать.       Я выхожу в коридор. Шаги гулкие, противные, кеды скрипят по линолеуму, и этот звук въедается в череп. Оливия идёт впереди, её пучок раскачивается в такт шагам, а я смотрю ей в спину и чувствую, как внутри поднимается тошнота. Если я туда пойду, меня точно вывернет.       Я сворачиваю — просто поворачиваю направо, туда, где коридор уходит в темноту, где нет дверей, только глухая стена и окно в конце. Оливия не замечает: она уже ушла вперёд, её шаги затихают за поворотом. А я тем временем иду в противоположную сторону быстро, почти бегом, но не бегу, потому что пытаюсь ступать так, чтобы кеды не стучали, хотя это невозможно, линолеум всё равно выдаёт меня с головой. Сворачиваю ещё раз, потом ещё. Коридоры одинаковые: бежевые стены, лампы под потолком, где-то хлопает дверь, слышны голоса.       Я толкаю первую попавшуюся дверь — подсобка, узкая, тёмная. Захожу, закрываю за собой, прислоняюсь спиной к косяку. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбитое, рваное.       Руки трясутся — я смотрю на них, всё такие же чужие, тонкие, бледные, пальцы не слушаются, когда я пытаюсь их сжать. Телефон. У меня есть телефон. Эндрю сказал позвонить.       Достаю из кармана тот, чёрный, что дал Эндрю. Пальцы скользят по корпусу, не могут нащупать кнопку, но наконец нажимаю, и экран загорается. Один контакт. Только один. Жму вызов. Гудки: один, второй, третий. Слишком долго, слишком мучительно.       — Да, — на том проводе слышится голос Нила.       Я открываю рот, но голос пропадает — в горле ком, слова не выходят, только дыхание, хриплое и рваное, как у загнанного зверя.       — Джаспер? — Нил ждёт секунду, потом говорит тише, — Приехали?       Я выдыхаю одно слово, едва слышно:       — Да.       — Понял, — отвечает Нил, и в трубке щёлкает отбой.       Я опускаю телефон, экран гаснет. В подсобке темно, только щель под дверью пропускает полоску серого света.       Внутри что-то ломается. Сначала я просто чувствую, что не могу вдохнуть: воздух есть, я вижу, как поднимается грудь, когда опускаю глаза, но лёгкие не наполняются, будто кто-то закупорил их изнутри. Потом начинается дрожь — мелкая, противная, от пальцев до плеч, от позвоночника до коленей. Меня прошибает потом от самых ушей, это ощущение проскальзывает вдоль груди и до живота, который резко скручивает, что ещё больше добивает. Я сползаю по стене на пол, сажусь, обхватываю колени руками и стараюсь ухватить глоток воздуха ртом, но лёгкие не слушаются. Сердце колотится где-то в горле, в висках пульсирует, и перед глазами начинают плыть круги.       Темно, но не страшно. Страшно было секунду назад.       — Да ладно тебе, это же просто шутка! — Голос звонкий, женский, с нотками смеха, которые никак не спрятать. Я слышу его будто из-под воды — глухо, но с каждым словом всё отчётливее, — Видела бы ты своё лицо!       Перед глазами всё ещё плывёт, сердце колотится где-то в горле, руки дрожат — я чувствую их, хотя не вижу. В темноте только голоса и моё дыхание, слишком частое, слишком громкое.       Рука. Чья-то рука находит мою в темноте. Пальцы тёплые, чуть влажные, сжимают мои холодные, дрожащие. Я вцепляюсь в них, как утопающая, — и только тогда понимаю, что это я. Мысль проскальзывает, как тень на периферии, не важная, не сейчас. Сейчас важны пальцы, которые держат мои, и голос, который смеётся надо мной, но смех этот вовсе не злой.       — Ты чего так перепугалась?       — Ты жопа, — слышу свой голос — высокий и звонкий, свой или чужой? — Я сейчас сердце своё рожу.       — Ой, господи, в свои двадцать теткой уже стану.       Смех звонкий, как колокольчик, разливается по темноте, заполняет её, и страх отступает, тает, будто его и не было. Остаётся только тепло в груди от того, что кто-то рядом, кто-то, кто напугал, но тут же и пожалел.       — Пойдём в кафешку, есть охота.       Рука тянет меня за собой. Я иду — ноги слушаются плохо, но я иду. Впереди свет, не яркий, тусклый, но его достаточно, чтобы увидеть силуэт: девушка, высокая, худая, волосы собраны в хвост. Она оборачивается, и я вижу улыбку — широкую, тёплую, с ямочками на щеках.       — Не отставай, сестренка.       Я улыбаюсь в ответ. И впервые за сегодня дышу полной грудью.       — Джаспер.       Чужой голос, очень тихий, но настойчивый, пробивается сквозь шум в ушах, сквозь темноту, которая всё ещё не отпускает.       — Эй, Джаспер.       Кто-то трогает меня за плечо. Я дёргаюсь, отшатываюсь и врезаюсь спиной в стену, и только тогда понимаю, что сижу на полу — холодном, кафельном. Надо мной стоит Макс: он опустился на корточки, лицо близко, слишком близко, но он не касается, руки держит при себе, только смотрит.       — Ты здесь, — повторяет он, — В детдоме, в подсобке. Мы разговаривали утром, помнишь? Помнишь наши обещания?       Слова падают одно за другим, как камешки, и я цепляюсь за них, чтобы не утонуть. В горле комок, и я не знаю, от чего он, — от страха или от чего-то знакомого, того, что только что видел: лицо той девушки, её смех, свои руки, — не эти, чужие, тонкие, маленькие, — а свои, с короткими ногтями и серебряным кольцом на большом пальце.       Я был... Я была...       Мысль скользит, и я не успеваю за неё ухватиться. Макс трогает меня за плечо, и она рассыпается, как песок сквозь пальцы.       — Макс, — выдыхаю я. Голос хриплый, будто кричал, но я не кричал. Кажется.       — Я здесь, — говорит он, заглядывая в мое лицо, — Ты как?       Я мотаю головой и зажмуриваюсь, хрипло выдыхая.       — Дыши, — говорит Макс, — Просто дыши.       Смешно. Я только что пытался дышать, и у меня не получалось, а теперь получается. Вдох. Выдох. Вдох. Лёгкие наполняются, воздух холодный, пахнет хлоркой и сыростью.       Макс не отводит взгляда. Сидит на корточках, смотрит на меня, и в его глазах — не жалость, только ожидание, будто он знает, что я сейчас скажу что-то важное, и готов это услышать. Но я молчу, потому что сам не знаю, что сказать.       Сестренка. Это слово всё ещё стучит в висках. Чужой голос, чужой смех, но тепло в груди — своё, было своим до того, как я оказался здесь, в этом теле, на этом полу, в этом детдоме.       Я снова смотрю на свои руки, пальцы вовсе не слушаются, я пытаюсь сжать их в кулак, но они не сгибаются до конца, как будто замёрзли и отказываются работать. На коленях ссадины, через джинсы проступает что-то влажное. Я упал? Не помню.       — Мне нужно... — начинаю и замолкаю, потому что не знаю, что мне нужно.       — В приёмную? — уточняет Макс.       — Не знаю.       Он кивает, будто этот ответ его устраивает, не давит, просто сидит рядом на корточках и ждёт, пока я соберу себя по кускам.       — Полиция уже там, — говорит он тихо,— Приехала, пока ты... пока тебя не было.       — Откуда ты знаешь?       — Я выглядывал в окно, — пожимает плечами Макс, — И слушал, о чём говорят воспитатели. Они думают, дети не слышат.       Я почти усмехаюсь. В этом детдоме все так думают.       — Сколько их?       — Двое. Один в форме, другой в штатском. Элла с ними разговаривала, когда они зашли. Потом они пошли в приёмную, к Беллам.       Закрываю глаза. Голова гудит, не остро, а ноюще, как зуб, который терпел слишком долго. В висках пульсирует в такт сердцу, и каждый звук — капающая вода, гул ламп, дыхание Макса — кажется оглушительным.       — Джаспер, — голос Макса тихий, но настойчивый, — Там женщина, которая с полицией приехала. Она сейчас в коридоре. Ищет тебя.       Я открываю глаза и нахожу его хмурое лицо.       — Кто?       — Не знаю. Я не запомнил имя. Но она не из наших.       Сердце снова пропускает удар. Я чувствую его — этот провал в груди, а потом резкий толчок, от которого кровь приливает к лицу. В ушах шумит. Или это всё ещё голоса из того, не моего, воспоминания?       — Мне нужно выйти, — говорю я и сам не верю своим словам.       — Знаю, — Макс поднимается и протягивает руку, — Вставай.       Я беру его холодную ладонь, пальцы впиваются в мои с такой силой, будто он боится, что я упаду. Подтягиваюсь, ноги не держат, колени подкашиваются, и я хватаюсь за стену, чтобы не рухнуть обратно. Плитка под пальцами холодная, шершавая, с мелкими трещинами.       — Держишься? — спрашивает Макс.       — Держусь.       Нет, я не держусь. Я просто не падаю. Это разные вещи.       Макс открывает дверь, выглядывает в коридор. Свет из-за двери бьёт в глаза, и я щурюсь, как крот, которого вытащили из норы. Лампы под потолком гудят и этот звук въедается в череп.       — Чисто, — говорит Макс, — Идём.       Я плетусь за ним, стараясь ступать ровно, но кеды всё равно скрипят по линолеуму, и каждый скрип отдаётся в висках. Коридор тянется бесконечно: бежевые стены, закрытые двери, запах борща и хлорки, который, кажется, пропитал всё здесь насквозь.       Голоса в конце коридора, у лестницы.       — ...я понимаю, но документы нужно оформить. Без медосвидетельствования мы ничего не сможем сделать, — голос женский, спокойный, немного усталый. Не Эллы, не Оливии. Чужой.       — Девочки, ну куда вы? — слышу таратор Оливии, она растерянная, писклявая, — Я же сказала, он в комнате...       — Его там нет.       Макс дёргает меня за рукав, я замираю за углом, прижимаюсь спиной к стене. Сердце колотится так громко, что кажется его слышно во всём коридоре.       — Мы проверили. И в игровой нет, и в столовой. Где он может быть?       — Я не знаю! Может в туалете...       — В туалете мы уже были.       — В каком?       — В обоих.       Я смотрю на Макса. Он поднимает палец к губам — даже губы шевелятся беззвучно: «тихо». Потом кивает в сторону лестницы.       Тяжёлые шаги приближаются, две пары. Я слышу, как скрипят подошвы, как кто-то вздыхает устало, почти раздражённо.       Оливия вылетает из-за угла первой. Увидев нас, останавливается так резко, что её пучок качнулся вперёд, а потом обратно. Глаза округлились, рот приоткрылся.       — Вот ты где! — выдыхает она. В голосе облегчение пополам с раздражением, — Ты что тут делаешь? Тебя обыскались!       — Заблудился, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получается не очень, он всё равно дрожит, и я сглатываю, чтобы скрыть эту дрожь.       — Заблудился, — повторяет Оливия, и в её интонации столько сомнения, будто я сказал, что прилетел с Марса.       За её спиной появляется женщина — та самая, с незнакомым голосом. Ей может на вскидку лет сорок, волосы собраны в низкий пучок, на лице ни капли косметики, только усталость и внимательные серые глаза. Одета просто: тёмные брюки, светлая блузка, чёрная куртка расстёгнута. В руке — планшет.       Она смотрит на меня, я смотрю на неё, чувствуя, как подмышками становится влажно, а пальцы сжимаются в карманах, нащупывая оба телефона.       — Ты Джаспер? — спрашивает она спокойно.       — Да, — голос чуть сел, но я киваю, чтобы подтвердить.       — Меня зовут миссис Дэвис, — она делает шаг вперёд, но не подходит близко, оставляет дистанцию, — Я из отдела по делам несовершеннолетних. Нам нужно поговорить.       — О чём? — спрашиваю, и вопрос выходит резче, чем я хотел.       Она не отвечает, только смотрит на меня изучающе, но без давления. Потом переводит взгляд на Эллу, которая наконец подоспела.       — Где приёмная? — спрашивает миссис Дэвис, — Мы поговорим там.       — Я провожу, — говорит Элла. Её голос скрипучий, как несмазанная петля. Она смотрит на меня поверх очков, и в её взгляде я читаю предупреждение.       Мы идём вереницей, Оливия впереди, потом Элла, потом я. Макс пытается увязаться следом, но Элла останавливает его одним взглядом:       — Макс, в комнату.       — Я с ним, — говорит Макс, и в его голосе не детское упрямство, а что-то другое, твёрдое.       — В комнату, — повторяет Элла, и Макс замолкает. Но прежде чем развернуться, он смотрит на меня, кивает, а потом уходит, и я остаюсь один среди взрослых.       Коридор. Лестница. Ещё один коридор. Сердце колотится где-то в горле, и я чувствую каждый удар — в висках, в пальцах, в кончиках ушей.       Приёмная. Я помню её с прошлого раза: тусклая, унылая, с диваном, который плачет о том, чтобы его выбросили. Но сейчас здесь больше людей. У стола стоит мужчина в форме — лейтенант, судя по нашивкам. Он что-то пишет в блокноте, поднимает голову, когда мы входим.       Беллы уже были там. Они у окна. Мистер Белл стоит, засунув руки в карманы, его серые глаза смотрят на меня, и в них нет ничего — ни злости, ни радости, пустота. Миссис Белл сидит на диване, сжимая в руках сумочку, и её улыбка — та самая, фальшиво-добрая — уже готова нацепиться обратно, вижу это по ее физиономии.       Я останавливаюсь на пороге, потому что ноги не слушаются, внутри всё кричит «беги», но я стою.       — Джаспер, — голос Эллы, — проходи. Не стой в дверях.       Делаю шаг, ещё один, останавливаюсь у стены, подальше ото всех. Пальцы в карманах сжимают телефоны так сильно, что, кажется, сейчас треснет пластик.       Миссис Дэвис садится на стул напротив дивана, кладёт планшет на колени. Лейтенант пододвигает второй стул, садится рядом.       — Присаживайся, — говорит миссис Дэвис, кивая на стул у стены.       Качаю головой.       — Я постою.       Она не настаивает. Открывает планшет, что-то нажимает, потом поднимает глаза и смотрит на меня.       — Джаспер, я хочу задать тебе несколько вопросов. Ничего страшного. Просто ответь, что помнишь.       Киваю. Горло сухое, язык прилипает к нёбу.       — Ты помнишь, как оказался на скамейке?       — Нет.       — Помнишь, кто тебя туда привёз?       — Нет.       — Помнишь что-нибудь о том, что случилось с тобой до того, как тебя нашли?       Смотрю на неё, на её серые глаза, на планшет, на лейтенанта, который что-то записывает, на Беллов у окна. Мистер Белл не двигается, миссис Белл замерла с открытым ртом.       — Нет.       Миссис Дэвис кивает, что-то записывает, потом говорит:       — Джаспер, сними, пожалуйста, толстовку.       — Зачем? — голос звучит тише, и я сглатываю, чувствуя, как внутри всё сжимается.       — Я хочу посмотреть. Это стандартная процедура.       Руки не слушаются. Я пытаюсь расстегнуть молнию, но пальцы скользят, не могут ухватить бегунок. Потом наконец дёргаю, и молния едет вниз.       Толстовка падает на пол. Я остаюсь в футболке с черепом. Холодно. Или нет? Я не чувствую. Миссис Дэвис смотрит на мою шею. Её лицо не меняется, но я вижу, как замерли её пальцы на планшете.       — Подойди ближе, — говорит она тихо.       Делаю шаг, ещё один, останавливаюсь в метре.       — Подними подбородок.       Поднимаю. Потолок серый, с трещиной в углу. Я смотрю на эту трещину, пока миссис Дэвис поднимается со стула и подходит ко мне. Её холодные, сухие пальцы касаются моей шеи. Я зажмуриваюсь.       Чьи-то пальцы сжимают горло. Сильно. Темнота перед глазами сгущается, появляются цветастые пятна, бегущие кругами. Хрип, что рвется из моей глотки, словно ее раздирает до самой тошноты и нехватки воздуха. Дышать не получается ни ртом, ни носом, как бы я не пытался, и чем больше я пытаюсь тем сильнее становится хватка.       Один, два, три. Еще раз.       Один, два, три... Когда это уже закончится?       Когда уже меня отпустят?! Я так больше не могу! Мама...       — Больно? — спрашивает миссис Дэвис и я вздрагиваю всем телом.       Блять, да пиздец как больно! Лучше бы ты меня не трогала, а то меня походу клинит. Второй раз что-то дерьмовое!       — Нет, — в конце концов выдавливаю я в ответ, стараясь проморгаться от напугавшего до чертиков ощущения.       — А так?       Она нажимает на синяк легко, почти невесомо. Я дёргаюсь, что не могу контролировать: плечи уходят вверх, делаю шаг назад. Я все еще чувствую это давление на горло...       — Больно, — выдыхаю тихо, — Больно...       Миссис Дэвис убирает руку и поворачивается к Элле.       — Вы знали об этом?       Элла мнётся, её лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию.       — Он вернулся вчера... но мы не проверяли.       — Это не от нас! — голос миссис Белл срывается на фальцет, она вскакивает с дивана, сумочка падает на пол, — Он уже был с ними, когда пришёл!       — Вы утверждаете, что он получил эти травмы до того, как попал к вам? — спрашивает миссис Дэвис, поворачиваясь к ней.       — Утверждаю!       — Вы в этом уверены?       Миссис Белл открывает рот, но не говорит ничего. Мистер Белл даже не пытается оправдаться, его лицо не меняется — всё та же маска, всё та же пустота, только желваки на скулах перекатываются.       Лейтенант поднимается со стула, подходит ближе, смотрит на мою шею, потом на Беллов.       — Нужно зафиксировать, — говорит он миссис Дэвис, — Медэкспертиза.       — Я знаю, — она кивает и снова смотрит на меня, — Джаспер, тебя отведут к врачу сейчас. Это не больно, просто посмотрят и сфотографируют. Хорошо?       Я киваю, потому что не могу говорить, язык словно прилип к нëбу.       Оливия подходит, берёт меня за плечо — выше локтя. Её пальцы влажные, липкие. Я не дёргаюсь, только неотрывно смотрю на Беллов. Мистер Белл наконец поворачивается ко мне. Его серые глаза встречаются с моими, и в них нет ничего. Абсолютно ничего. По спине бегут мурашки.       — Пойдём, — говорит Оливия и тянет меня к двери.       Я иду, а мои ноги не слушаются, спотыкаюсь о порог, но не падаю.        Полиция здесь, всё идёт по плану. Почему же мне так хреново?       Коридор. Лестница. Ещё один коридор.       Медпункт на первом этаже — маленькая комната с белыми стенами, кушеткой, застеленной простынёй, и шкафом с лекарствами. Пахнет спиртом и чем-то сладким, валерьянкой.       Там сидит врач, это оказывается женщина, может лет пятидесяти, в очках с толстыми линзами. Она не представляется, просто кивает на кушетку.       — Садись.       Я сажусь. Простыня холодная, шершавая. Оливия остаётся у двери, скрестив руки на груди, я чувствую её взгляд на затылке.       Врач подходит, поднимает мне подбородок, поворачивает голову влево, потом вправо. Её пальцы ледяные и пахнут мылом, они касаются синяков.       — Давно? — спрашивает она.       — Не знаю... дня четыре?       Почему четыре дня? Я не уверен, но предполагаю... что просто это почувствовал. Именно проскользнувшую мысль как факт, как ощущение, оставленное на коже.       Она кивает, берёт с тумбочки что-то похожее на термометр — но без ртути, с маленьким объективом, — прижимает к синему пятну. Прибор пищит, она смотрит на экран.       — Снимать будем, — говорит она Оливии, — Приготовьте бланк.       Оливия кивает и выходит. Я остаюсь один с врачом.       — Раздевайся до пояса, — говорит она, — Нужно посмотреть всё.       Я стягиваю футболку через голову, и ткань трещит статическим электричеством, волосы встают дыбом. Холодно. Очень холодно.       Врач осматривает меня молча, водит своим прибором по шее, по ключицам, по рёбрам, записывает что-то. Потом достаёт камеру — большую, чёрную, с толстым объективом.       — Потерпи, — говорит она, — Нужно сфотографировать.       Смотрю в стену, — она белая, пустая, честно я бы сюда повесил какие-нибудь картины, чтобы не так было скучно,— и слышу щелчки затвора: раз, два, три. Врач просит повернуть голову, я поворачиваю, и снова щелчок, ещё, ещё.       — Всё, — наконец говорит она, — Одевайся.       Натягиваю футболку, потом толстовку, капюшон затягиваю туго-натуго, будто он может спрятать меня от всего, что только что было.       Врач убирает камеру в кофр, защёлкивает замок. Звук резкий, металлический — как выстрел в тишине медпункта. Я сижу на кушетке, уже одетый, сжимаю край простыни, сминая её в кулаке. Холодно до сих пор, или это не от температуры — от того, что кто-то чужой только что разглядывал мои синяки, фотографировал, измерял, записывал.       — Можешь идти, — говорит она, не оборачиваясь, и поправляет очки, что-то дописывает в бланке, — Результаты передадут миссис Дэвис.       Я встаю. Ноги у меня ватные, колени подгибаются, но я удерживаюсь на них. Иду к двери, как-то медленно берусь за ручку и выхожу в коридор. Оливия ждёт у стены, скрестив руки. Её лицо усталое, безразличное, как у человека, который уже ничего не ждёт от этого дня, кроме его окончания.       — В приёмную, — бросает она и идёт вперёд, не проверяя, следую ли я за ней.       Я иду и чувствую, как что-то внутри переворачивается — не страх, не злость, а какая-то муторная, тягучая пустота.       У лестницы, на повороте, я замечаю две тени и замираю.       Макс и Сэм. Сидят на корточках у стены, как два воробья на проводе. Сэм что-то вертит в руках, — кажется лего-человечка, — но когда видит меня, тут же пихает его в карман и вскакивает. Макс поднимается медленнее, без суеты, но его глаза впиваются в меня.       — Ты как? — спрашивает Сэм слишком громко для этого коридора. Оливия оборачивается, хмурится, но ничего не говорит.       — Нормально, — бормочу я, пихая руки в карманы.       — Врач смотрела? — не унимается Сэм. Он подходит ближе, заглядывает мне в лицо, и я вижу, как дёргается его кадык, — Это... из-за этих? Беллов?       Я молчу. Макс стоит чуть поодаль, руки зеркально моим у него в карманах, но я чувствую его взгляд — он смотрит не на лицо, а на шею, где под капюшоном прячутся синяки.       — Джаспер, — голос Сэма становится тише, серьёзнее, и это так непривычно, что я поднимаю глаза. Он не улыбается. Его веснушчатое лицо, обычно такое живое, сейчас застыло, и в глазах что-то, чего я не видел раньше. Злость? Нет. Скорее... беспомощность, — Они тебя били, да?       — Сэм, — одёргивает его Макс, но тот не слушает.       — Я серьёзно! — Сэм сжимает кулаки, — Если они тебя били, я... я им...       — Что? — перебиваю я. Голос звучит вновь резче, чем хотелось, и Сэм замолкает, я тут же прикусываю себе язык, — Прости. Я не хотел. Просто... я не помню.       — Как это не помнишь? — Сэм хмурится, — Ты же...       — Сэм, — снова Макс, на этот раз твёрже, — Хватит.       Сэм смотрит на него, потом на меня, и его плечи опускаются. Он отступает на шаг, пинает носком кеда стену, выходит легонько, без злости, просто чтобы куда-то деть руки.       — Я просто... — начинает он и замолкает, подбирая слова, — Ты это... если что, я могу помочь. Ну, там... не знаю. Заступиться.       Вот сейчас вижу перед глазами этого вихрастого, взъерошенного мальчишку с веснушками, которые сейчас почти не видны в тусклом свете коридора, и чувствую, как в груди что-то сжимается. Не от боли. От чего-то другого, чему я пока не знаю названия. Это что-то такое... жалость? Но не такая. Мне больно видеть, как этот ребенок переживает так за меня.       — Спасибо, Сэм, — говорю я, и это выходит почти шёпотом.       Он кивает, отворачивается, делает вид, что разглядывает трещину в стене. Но я вижу, как у него горят уши — красные, как два флажка.       Макс просто стоит и смотрит на меня, ничего не говоря, но я почти догадываюсь, что бы он хотел сказать, если бы не «свидетели».       Оливия, которая всё это время ждала у поворота, нетерпеливо вздыхает:       — Джаспер, пойдём. Тебя ждут.       Я киваю Максу и иду за Оливией. За спиной слышу, как Сэм что-то бубнит Максу, как шаркают их кеды по линолеуму, но они явно не уходят, просто остаются там, у лестницы, и я знаю, что они будут ждать.       Приёмная встречает меня всё той же унылой тишиной, но теперь она другая — густая, напряжённая, как воздух перед грозой. Миссис Дэвис сидит на стуле у стола, перед ней раскрытый планшет, рядом лейтенант с блокнотом. Элла стоит у окна, сложив руки на груди, её лицо — непроницаемая маска. Беллы — на диване. Миссис Белл сжимает сумочку, её пальцы побелели, а лицо покрылось красными пятнами. Мистер Белл сидит прямо, руки на коленях, серые глаза смотрят в одну точку — в меня, — и в них по-прежнему ничего. Пустота. Такая глубокая, что мне становится не по себе.       — Джаспер, проходи, — говорит миссис Дэвис и указывает на стул рядом с собой.       Я сажусь. Стул такой себе, жёсткий, спинка давит на позвоночник. Я смотрю на свои руки, на обкусанные ногти, на побелевшие костяшки, и жду.       Миссис Дэвис поворачивается ко мне.       — Джаспер, врач осмотрела тебя. Травмы, которые у тебя нашли, не могли появиться сами собой. Ты понимаешь это?       Я молча киваю.       — Ты можешь сказать, кто это сделал?       Конечно, сейчас тыкну в виновника торжества.       Я многозначительно смотрю на Беллов. Миссис Белл вжимается в диван, её глаза бегают от меня к миссис Дэвис и обратно. Мистер Белл не двигается. Только желваки на скулах перекатываются — раз, другой.       — Нет, — вздыхаю я, выдержав паузу и вынудив взрослых напрячься, — Не помню.       — Джаспер, — голос миссис Дэвис становится мягче, но в нём появляется что-то ещё. Настойчивость, нутром чую, — Если ты боишься, это нормально. Но ты должен сказать правду. Это важно.       — Я не боюсь, — говорю я, и это почти правда, — Я правда не помню. Мне снилось... что-то. Но я не знаю, сон это или нет.       Миссис Дэвис молчит несколько секунд, потом кивает и что-то записывает в планшете.       — Хорошо. Мы вернёмся к этому позже.       Она поворачивается к Беллам, и её голос меняется — становится официальным, сухим, как шелест бумаг.       — Мистер и миссис Белл, в связи с обнаруженными травмами и заявлением несовершеннолетнего о нежелании возвращаться в вашу семью, отдел по делам несовершеннолетних инициирует проверку условий проживания и законности оформления опекунства. До выяснения всех обстоятельств Джаспер останется здесь.       — Это произвол! Мы его не трогали! — взвизгивает миссис Белл, вскакивая с дивана. Сумочка падает на пол, из неё высыпается что-то — пудра, монетка, смятая салфетка, — И мы его родители! Мы имеем право!       — Вы — временные опекуны, — поправляет миссис Дэвис, не повышая голоса, — И это право может быть пересмотрено, если будут выявлены нарушения.       — Нарушения? — мистер Белл наконец подаёт голос. Он звучит ровно, даже скучающе, но я слышу под этой скукой что-то другое, — Какие нарушения? Мальчишка врёт. Он сбежал из дома, мы его искали, а теперь он выставляет нас монстрами.       — Травмы на его теле не похожи на результат падения или несчастного случая, — говорит миссис Дэвис, — Медэкспертиза это подтвердила.       — Он мог получить их где угодно! — миссис Белл почти кричит, — Пока бегал по улицам! Мы тут ни при чём!       — Это выяснит проверка, — спокойно отвечает миссис Дэвис и закрывает планшет, — А пока — Джаспер остаётся в детском доме.       Повисает тишина. Миссис Белл открывает рот, как рыба, чтобы что-то сказать, но мистер Белл кладёт руку ей на плечо, и она замолкает, будто её выключили. Он поднимается медленно, как машина, которая только набирает обороты, и смотрит на меня.       — Мы ещё вернёмся, — говорит он.       Они выходят. Миссис Белл семенит за мужем, её шаги мелкие, суетливые, она даже не оборачивается. Мистер Белл задерживается в дверях на секунду, его серые глаза впиваются в меня, и я чувствую этот взгляд кожей. Потом дверь закрывается, и я выдыхаю.       — Джаспер, — голос миссис Дэвис возвращает меня в реальность. Она что-то дописывает в планшете, потом поднимает глаза, — Я хочу сообщить тебе кое-что.       Внутри всё сжимается в тугой комок. Сейчас по любому она скажет, что меня отправят в другую семью. Или что Беллы всё равно имеют права. Или что я останусь здесь навсегда.       — Пока идёт проверка, — продолжает она, и её голос звучит спокойно, даже буднично, — Ты можешь остаться здесь, в детском доме. Но есть и другой вариант.       Я смотрю на неё, не понимая, к чему она клонит.       — Сегодня утром со мной связались два человека, — говорит миссис Дэвис, — Эндрю Миньярд и Нил Джостен. Они выразили готовность оформить временное опекунство над тобой на период разбирательства.       Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Нихрена себе. Кто там говорил, что это все процесс долгий?       — Это не усыновление, — уточняет миссис Дэвис, видя моё замешательство, — Временное опекунство даёт им право забрать тебя из детского дома, обеспечить проживание и заботу до тех пор, пока не будет принято окончательное решение по твоему делу. Ты несовершеннолетний, поэтому формально твоё согласие не является обязательным — решение принимает отдел опеки на основании твоих интересов. Но я хочу услышать твоё мнение. Ты знаешь этих людей?       Еще как знаю, всю их подноготную. Я пару раз киваю и выдыхаю:       — Да. Они... они вчера помогли мне. Когда Беллы хотели забрать.       Миссис Дэвис кивает, что-то отмечает в планшете.       — Это указано в их заявлении. Также они предоставили показания о том, что видели, как мистер Белл применял к тебе физическую силу. Их свидетельства приобщены к делу.       Эндрю и Нил дали показания против Беллов. Выходит они не просто вмешались вчера — они пошли дальше. Подготовили документы, связались с опекой. И все это... за такое короткое время? Что-то здесь не так.       — Ты хочешь, чтобы они стали твоими временными опекунами? — спрашивает миссис Дэвис, — Это твой выбор, Джаспер. Я не давлю. Если ты предпочтёшь остаться здесь, то так и будет.       Я смотрю на свои руки. Пальцы все еще мелко дрожат, и я сжимаю их в кулаки, чтобы это скрыть. В голове проносятся обрывки вчерашнего дня: Эндрю, перехватывающий руку мистера Белла; Нил, закрывающий меня собой...       — Я хочу.       Миссис Дэвис кивает и закрывает планшет.       — Хорошо. Тогда я оформлю документы. Они ждут снаружи. Через пятнадцать минут ты сможешь уехать с ними.       Я встаю и наконец выхожу из приёмной, ощущая себя призраком, покинувшим свое тело, потому что настолько я не ощущал его. Поднимаюсь по лестнице, прохожу по коридору, захожу в комнату.       Сэм и Макс сидят на койке. Когда я вхожу, Сэм вскидывается, открывает рот, чтобы что-то сказать, но Макс кладёт руку ему на колено, и тот замолкает.       Я молча подхожу к своей койке, достаю из-под неё пакет с вещами. Кофта, футболки, джинсы, книжки, телефон Джаспера из кармана и тот телефон, что дал Эндрю. Кладу всё это в рюкзак и затягиваю лямки.       — Ты уезжаешь? — голос Сэма звучит растерянно.       Я оборачиваюсь. Он смотрит на меня, и в его глазах стоит грусть, как у побитого щеночка. Ох, боже.       — Да, — говорю я и запускаю пальцы в свои волосы, — На время.       — К тем? — он кивает на окно, — К светленькому и рыжему?       — Да. Это Нил и Эндрю.       Сэм кивает, опускает голову, теребит край свитера. Потом вдруг вскакивает, роется в своей тумбочке и достаёт оттуда две лего-фигурки. Только теперь я вижу, что одна оказывается целая, с головой, а вторая — та самая, безголовая, которую я заметил в первый день.       Сэм смотрит на них, потом на меня. Его лицо становится серьёзным. Таким серьёзным, каким я его ещё не видел.       — Это на удачу, — говорит он и протягивает мне целого человечка, — У меня ещё один есть. Без головы. Я его себе оставлю, а этот пусть у тебя будет, чтобы не терялся.       Я беру человечка. Пластик тёплый от его пальцев, гладкий, с крошечными царапинами на боку — следами чьих-то игр. У него есть голова, руки, ноги. Он целый. И Сэм отдаёт его мне, а себе оставляет сломанного. Как символично.       — Спасибо, Сэм, — говорю я, и голос срывается. Я сжимаю человечка в кулаке, чувствуя, как он впивается в ладонь.       — Ты это... Возвращайся. Ладно? Мы тут... ну, будем ждать, — Сэм шмыгает носом, отворачивается, делает вид, что поправляет одеяло на своей койке, — Возвращайся с головой, а то как станешь этот, которого я себе оставил, — вдруг добавляет он и фыркает от собственной шутки, хотя глаза у него блестят.       Я усмехаюсь криво, неловко, но искренне.       — Постараюсь.       Макс подходит позже. Он не говорит ничего, просто стоит рядом и смотрит, как я пытаюсь собраться с духом. Я киваю ему и он кивает в ответ. Потом вдруг приближается ко мне и протягивает руку, и я вижу в его пальцах сложенный листок бумаги.       — Это мой номер, — шепчет он в самое ухо, — Точнее, телефона у меня нет, но это номер общей комнаты. Если позвонишь вечером, когда воспитателей нет, я возьму трубку.       Я беру листок и разворачиваю. Неровные цифры, выведенные карандашом, с нажимом. Макс старался, чтобы было разборчиво.       — Спасибо, — говорю я и прячу листок в карман, рядом с телефонами.       Макс кивает и отступает. Он не говорит «пока» или «удачи». Просто стоит и смотрит, как я закидываю рюкзак на плечо и иду к двери.       На пороге я оборачиваюсь. Сэм сидит на койке, сжимая в руке безголового лего-человечка. Макс стоит у окна, и свет падает на его лицо, делая его старше, чем есть. Я запоминаю их такими — солнечного балбеса Сэма и серьёзного Макса, будто навсегда с ними прощаюсь и не увижу больше. Правда мне такое ощущение не нравится и я решаю развеять его.       — Я позвоню вечером.       Оставляя обещание напоследок, я выхожу из комнаты.       На улице уже спускается закат, и солнце бьёт мне в глаза так, что я щурюсь, как сова. На парковке вовсю красуется чёрный «Мазерати», и Эндрю нагло сидит на капоте тачки, зажав в зубах незажжённую сигарету. Нил стоит рядом, скрестив руки, и смотрит на меня.       — Готов? — спрашивает он.       Меня переполняет чувство предвкушения и волнения, а еще легкие отголоски страха. Не потому что я там Нила и Эндрю боюсь, а просто. Я так боялся до этого, что меня заберут те люди, но теперь... теперь все в руках у этой парочки. Моя жизнь, буквально.       — Смотря к чему.       Эндрю спрыгивает с капота, открывает заднюю дверцу и кивает мне:       — Залезай.       Я запрыгиваю в авто, не без сложностей, так как долбанулся локтем об дверь. Салон пахнет кожей и чем-то ещё, кажется кофе. Я пристёгиваюсь, ставлю рюкзак на колени, сжимаю лямки.       Нил садится за руль, Эндрю — на пассажирское, откидывает спинку и закрывает глаза. Двигатель урчит, машина трогается.       Я смотрю в окно. Забор, сухой газон, дерево с обломанной веткой. В окне второго этажа — две тени. Одна повыше, другая пониже. Сэм и Макс. Я не вижу их лиц, но знаю, что они смотрят.       Машина выезжает за ворота, и детдом исчезает за поворотом. Я откидываюсь на сиденье и стараюсь расслабиться. В кулаке — лего-человечек, в кармане — листок с номером, эти вещи отчего-то согревают. Обещание.       — Джаспер, — голос Эндрю доносится с переднего сиденья. Он не оборачивается, но я слышу его отчётливо, даже сквозь шум мотора, — Ты теперь с нами. Привыкай.       Я открываю глаза и смотрю на его затылок, на светлые волосы, напряжённые плечи. Нил рядом с ним ведёт машину молча, но я вижу, как он чуть заметно улыбается.       Привыкну ли?