Пустое зеркало

***

      Каша остыла еще десять минут назад, но я всё вожу ложкой по тарелке, вырисовывая в серой массе бессмысленные круги. Ко рту подношу её всего дважды — первый раз, когда Сэм толкает меня локтем, второй, когда Оливия проходит мимо и бросает быстрый взгляд. Прожёвываю, не чувствуя вкуса, глотаю с трудом, будто это не разваренный рис, а песок.       — Я сегодня так круто притворялся, — Сэм сияет, размазывая масло по хлебу толстым слоем, — Элла аж побелела. Думала, что реально помираю.       Я киваю, не поднимая глаз, мне явно сейчас не до его спектакля.       — А ты видел её лицо? Когда я закатил глаза? Она чуть не вызвала скорую!       — Видел.       Сэм хочет добавить что-то ещё, но кажется замечает, что я не слушаю. Вместо того, чтобы возмутиться, он пожимает плечами и утыкается в тарелку.       За соседним столом Элла пьёт чай маленькими глотками. Её взгляд скользит по столовой, задерживается на мне на пару ударов сердца дольше, чем на других, и уходит дальше. Я чувствую этот взгляд кожей — липкий, оценивающий. Рука с ложкой дрожит, каша шлёпается обратно в тарелку, забрызгивая край.       — Ешь давай, — бурчит сидящий напротив Макс.       Подношу ложку ко рту, глотаю. И не чувствую ничего.       Через пять минут Оливия хлопает в ладоши, объявляя конец завтрака. Детей разводят по комнатам. Я выхожу последним, оставив почти полную тарелку на столе.       После завтрака в комнату мы входим нестройной вереницей. Сэм влетает первым, как пробка из бутылки шампанского — руки разбросаны, кеды скрипят по линолеуму, и он уже что-то тараторит про новую тачку, которую где-то отрыл какой-то Генри, хотя никто его не спрашивал. Я плетусь следом, засунув руки в карманы, и краем глаза замечаю, как Макс пропускает меня вперёд, а потом вдруг перехватывает за локоть.       — Пойдём, — говорит он тихо, не дожидаясь ответа.       Я даже не успеваю удивиться. Он уже тянет меня обратно в коридор, и ноги идут сами — пальцы у него цепкие, впиваются в рукав толстовки. Я смотрю на него сверху вниз: Макс ниже меня на полголовы, но сейчас в нём чувствуется что-то такое, от чего спорить не хочется.       — Ты чего? — всё-таки слетает с языка, но он молчит, только ведёт по коридору мимо закрытых дверей, тусклых ламп и бежевых стен, которые давно пора перекрасить. Я понимаю, куда мы идём, только когда он толкает дверь туалета на первом этаже, куда мы вместе проскальзываем.       Макс проверяет кабинки, там пусто, поворачивается ко мне и закрывает дверь. Щелчок замка звучит громко в тишине, и я вдруг чувствую себя запертым. Попадос.       — И зачем мы здесь? — спрашиваю, и брови сами хмурятся.       Макс прислоняется спиной к двери и смотрит на меня. В его тёмных глазах нет агрессии, но есть что-то, от чего я внутренне подбираюсь. Он молчит несколько секунд, похоже собирается с мыслями, я вижу, как лицо меняется, как он подбирает слова.       — Я как-то читал книгу, — наконец говорит он, — Там мальчик попал в аварию и потерял память. А потом оказалось, что он не тот, за кого себя выдавал. Потому что его лицо поменяли.       Я хлопаю глазами, чувствуя, как в груди возникает что-то щекотное и тяжёлое.       — Ты хочешь сказать, что у меня лицо поменяли? — усмешка выходит кривой. По его «сказке» я как минимум инопланетянин какой-то.       — Нет, — Макс качает головой, — Я хочу сказать, что если человек потерял память, он всё равно ведёт себя так же. Привычки остаются. Как он ходит, как говорит, что любит. А ты…       Он замолкает, будто решает, стоит ли договаривать.       — Я что?       — Ты другой, — говорит он, и в голосе нет обвинения, просто факт, — Я знаю его два года. Ты не Джаспер.       У меня перехватывает дыхание. Нихрена себе, два года. Он знал его два года. А я думал, они просто соседи по комнате, которые перекидываются парой фраз за картами. Так выходит… на каком этапе я там проебался?       — Макс, я…       — Не ври, — перебивает он, и голос становится твёрже, — Пожалуйста. Я не скажу никому. Но не ври.       Прислоняюсь спиной к холодной стене, плитка впивается в позвонки. Мы стоим друг напротив друга, смотрим в глаза, и я честно не знаю, что сказать. Я так задолбался притворяться тем, кем не являюсь, хотя прошло от силы пару часов? Сутки-двое? А этот малый всё понял за это время.       Можно, конечно, спихнуть на то, что он параноик, а мои привычки поменялись, потому что я жил с Беллами две недели — это почти месяц. Да и претерпел что-то, от чего голова явно не осталась здоровой.       — Ты просто слишком много читаешь, — хмыкаю, поправляя ворот кофты, — У людей бывает же стресс. Эти Беллы…       — Я видел, как ты вчера смотрел на вилку, — перебивает он.       — Какую вилку?       — В столовой. Ты взял её в правую руку. Джаспер всегда ел левой. Всегда. Даже когда у него болела рука после того раза, когда он упал с качелей. Он перекладывал, но через два дня всё равно возвращался к левой. А ты даже не заметил, что взял правой.       Смотрю на свои руки. На правую. Я вообще не задумывался об этом. Я правша. В своей реальной жизни. В той, другой. И привычка, — если это вообще привычка, — перетекла вместе со мной.       — Может переучился, — говорю тихо, и сам слышу, как жалко звучит.       — За две недели? — Макс не усмехается. Он просто смотрит, и его взгляд стал тяжелее, — Я не про то, кто ты. Я про то, почему ты не говоришь.       — О чём?       — О том, что ты не он.       Повисает тишина. За стеной гудит труба или ветка бьёт в окно, не разобрать. Где-то далеко хлопает дверь, голоса воспитательниц перекликаются в коридоре.       Я смотрю на Макса и чувствую, как внутри что-то ломается. Не громко, не больно, а так, будто тонкая ветка хрустнула под ногой. Не знаю, страх это или просто понимание, что дальше врать бесполезно. Потому что Макс не Сэм. Сэм поверит любой чуши, если сказать уверенным голосом. А Макс смотрит так, будто уже знает ответ, и ждёт только, подтвержу я или нет.       — Ты прав, — признаюсь почти шёпотом, — Я не Джаспер.       Слова выходят сами. Без плана, без подготовки. Я даже не знаю, зачем это говорю. Может потому что вправду задолбался. А может потому что он первый, кто спросил что-то по существу, а не требовал, не ставил перед фактом, не спрашивал с меня как с Джаспера.       Макс молчит. Его лицо не меняется, ни удивления, ни страха, ни торжества. Только тень любопытства, которая прячется в уголках глаз.       — А кто ты?       — Я не знаю, — честно отвечаю, — Я знаю, что меня зовут не Джаспер. А как на самом деле… не помню. Я помню куски. Странные. Такое впечатление, что я жил другой жизнью. Взрослой. И проснулся здесь.       Это звучит безумно, но Макс не смеётся. Наклоняет голову чуть вбок, как делают, когда разглядывают что-то непонятное.       — А что ты помнишь?       Смотрю на него, и внутри всё сжимается. Как будто то, что я сказал, — не бред, а просто необычная история. Которую можно принять или не принять, но сначала выслушать.       — Помню, что был старше, — слова даются тяжело, я сам не до конца в них уверен, — Помню машину. Не ту, что у Эндрю. Другую, мою. Помню, как вожу её. Помню работу. Помню… сон, мне снилось, что я умер. Или…       Последнее повисает в воздухе. Я сам не ожидал, что скажу это, но похоже, упустил самое важное. Чувствую каждой клеткой: та жизнь кончилась. Слишком резко, слишком громко.       — Как? — тихо спрашивает Макс.       — Не помню, — выдыхаю, опуская голову, — Не помню...       Макс молчит, и я слышу, что он подошёл ближе, чувствую его рядом. Не касается, но стоит так близко, что ощущаю тепло. Странно. В этом теле всё странно.       — Ты поэтому их боишься? — голос Макса тихий, почти шёпот, — Тех двоих?       Он смотрит не в глаза, а куда-то в район ключицы, туда, где под воротом толстовки синяки.       — Я не боюсь их.       — Врёшь, — спокойно говорит Макс, — Ты их боишься. Но не так, как Беллов. По-другому.       Молчу, потому что он прав. Опять.       — Ты их знаешь, — продолжает он, и в голосе появляется что-то новое. Не вопрос, а догадка, которая уже сложилась в голове в готовый пазл, — Ты знал их до того, как они пришли.       Закрываю глаза и прислоняюсь затылком к плитке.       — Если я скажу откуда, ты решишь, что я сумасшедший.       — Я уже решил, — отвечает Макс прямо, отчего я фыркаю, — Но это не значит, что я не хочу слушать.       Я смотрю на него и понимаю, что не могу остановиться. Слова лезут сами, будто кто-то открыл кран, и я не знаю, как закрутить обратно.       — Ты когда-нибудь читал книгу с интересными персонажами и думал: вот бы они были настоящими? Не чтобы поговорить с ними или чтобы они тебя спасли. А просто чтобы знать, что они есть где-то.       Макс задумчиво хмыкает.       — Я читал «Трёх мушкетёров», — наконец говорит он, — Думал, что было бы круто с ними дружить.       Два жестоких чудика и три добродетеля, интересное конечно сравнение.       — Ну у меня примерно так же, — чуть прокашляваюсь и отвожу взгляд, — Только я их узнал, когда они вошли в приёмную. Смотрел на них и знал, кто они. Не имена — имён сначала не помнил. Но знал, что они настоящие. Что не дадут Беллам меня забрать. Знал до того, как они сказали хоть слово.       Макс наклоняет голову, разглядывая меня как загадку, которую не может решить.       — Они из книги?       В его голосе нет насмешки. Только любопытство, такое чистое, детское, без примеси взрослого скептицизма.       — Да. Из книги, которую я читал в той жизни.       Макс смотрит снизу вверх, и в его глазах я вижу отражение тусклой лампы — два маленьких жёлтых огонька.       — А что с ними в книге? — спрашивает он, — Они хорошие или плохие?       Хороший вопрос. Итак, что я знаю об Эндрю и Ниле? О лжи, боли, крови, ненависти, доверии, друзьях и настоящей любви, которой у них не было. О том, как они держатся друг за друга, даже когда мир вокруг рушится.       — Они... сложные. Не хорошие и не плохие. Они защищают то, что им важно, и не спрашивают разрешения.       Макс кивает, будто я сказал то, что он и так знал.       — Как ты тогда, — говорит он, — Когда пытался угнать их машину. Ты же не просто так хотел уехать.       Я неловко смотрю на свои кеды. Они такие потёртые, серые, шнурок на левом развязался, только сейчас замечаю. Но зато моднявые.       — Я хотел не быть Джаспером, — наконец тихо проговариваю, — Проснулся в его теле, в его жизни, и единственное, что знал точно — Беллы плохие. А Эндрю и Нил… я знал, что могут помочь. Но не умею просить помощи. Умею только смотреть, что будет дальше, или убегать.       — Убегать не стыдно, — говорит Макс, — Стыдно оставаться там, где тебе плохо, когда можно уйти.       В его лице нет снисходительности. Он говорит так, будто сам через это проходил. Или видел, как проходили другие. В этом месте многие наверное пробовали убегать.       — Они вернутся, — говорит Макс.       — Откуда знаешь?       — Они дали тебе телефон и сказали позвонить. Вещи не дают просто так.       Этот парень что-то стал больно много дельного говорить.       — Ты слишком умный для своих лет.       — Я просто наблюдаю, — пожимает плечами Макс, — Здесь больше нечем заняться.       — Спасибо, что не побежал к Элле.       Он усмехается первый раз за весь разговор. И выходит это коротко, почти грустно.       — Элла не поверит. Она думает, я слишком много читаю и выдумываю.       — А ты и правда много читаешь.       — А ты? — спрашивает он, — Ты в той жизни читал?       Пытаюсь напрячь извилины, выудить что-то из памяти, но вообще не выходит. Могу лишь предположить из того, что чувствую.       — Да. Читал, раз те двое из прочитанной книги.       — Тогда мы поладим, — говорит Макс и отходит от двери.       Но не уходит. Останавливается у раковины, смотрит на своё отражение в мутном зеркале, потом переводит взгляд на меня. В его глазах всё ещё та серьёзность, но теперь к ней примешивается что-то другое. От этого я перестаю чувствовать себя подопытным, но еще больше заинтересованным.       — Ты думаешь, я тебя боюсь?       Макс качает головой.       — Нет. Ты ничего не боишься по-настоящему. Кроме одного.       — Чего?       — Что тебя не примут. За того, кто ты есть. За нового.       Макс подходит ближе, останавливается в шаге от меня, задирает голову, чтобы смотреть в глаза, и я вжимаю голову в плечи.       — Он был пустой. Не плохой, нет. Просто… его не было, — говорит он тихо, почти шёпотом, чтобы никто за дверью не услышал, — Как будто он сидел внутри и смотрел, как кто-то другой живёт его жизнью. А ты… ты здесь. Ты злишься, боишься, пытаешься сбежать, врёшь, ты придурок, который пытается угнать чужую машину.       — Спасибо, утешил, — бормочу, не понимая, куда он клонит.       — Я к тому, — Макс вздыхает, как взрослый, который устал объяснять очевидные вещи, — Что ты живой. А он нет. Даже когда он был здесь, его будто не было.       Внутри вдруг становится тепло, и это не связано с кашей, которую я не ел, или с толстовкой, которая греет плохо. Это что-то другое. Как будто меня первый раз в этом теле увидели. Не Джаспера. Меня.       — Ты не боишься, что я чокнутый? — в моем голосе проскальзывает что-то похожее на улыбку.       — А ты боишься, что я маленький и ничего не понимаю? — парирует Макс.       — Нет.       — Ну вот, — он пожимает плечами, — Мы в равных условиях.       В таком случае смеяться или плакать? Вместо этого делаю то, чего не делал никогда в этой жизни и кажется редко делал в прошлой. Протягиваю руку. Макс смотрит на мою ладонь, потом поднимает глаза. Его лицо серьёзное, но в уголках губ прячется что-то тёплое.       Он вкладывает свою ладонь в мою. Рука у него холодная, пальцы тонкие, на костяшках кожа сбита — то ли дрался, то ли упал. Сжимаю, может слишком крепко, но он не вырывается.       — Только есть кое-что одно, — говорит он, убирая руку, — Если они действительно помогут тебе отсюда уйти… не забывай про нас. Про меня.       Это не просьба. Это условие. Молчаливое, детское, такое честное, что внутри всё переворачивается.       — Не забуду, — говорю, и это не ложь.       Макс кивает, поправляет рукав своей слишком большой кофты, и я замечаю, что он тоже нервничал — пальцы дрожат, когда он заправляет выбившуюся прядь за ухо.       — Пойдём, — говорит он, кивая на дверь, — А то Сэм уже обыск поднял.       — Иди. Я догоню.       Макс открывает дверь, выглядывает в коридор и скользит наружу бесшумно, как тень. Кеды едва слышно шаркают по линолеуму, потом звук затихает.       Прислоняюсь лопатками к холодной стене, закрываю глаза. Внутри пустота, но не та, что была утром, когда я проснулся и не понимал, где нахожусь. Другая. Будто изнутри всё выскребли. Словно Макс залез мне в грудную клетку и выгреб оттуда весь мусор, оставив голые рёбра.       Ты живой. А он нет.       Не знаю, правда это или нет. Не знаю, был ли Джаспер жив по-настоящему или просто существовал — дышал, ел, спал, смотрел в стену, пока кто-то другой не занял его место. Может, он сам освободил его. Может, ему было так плохо, что он просто вышел. А я зашёл.       Мерзость.       Я подхожу к раковине, открываю кран. Вода ледяная, обжигает пальцы, но я набираю в пригоршню и плещу в лицо. Раз. Другой. Третий. Смотрю в зеркало на чужого мальчика с мокрыми волосами и красными глазами. Под глазами круги, синяки на шее желтеют по краям. Снова думаю о том, кто их оставил.       Вытираю лицо рукавом, поправляю капюшон, чтобы скрыть шею. Выхожу в коридор, там пусто. Лампы гудят, где-то далеко слышны голоса — воспитатели разводят детей по комнатам после завтрака. Иду обратно, не спеша, стараясь ступать тихо, хотя кеды всё равно скрипят.       На втором этаже у нашей комнаты двое младших толкаются у двери. Жду, пока уйдут, прижавшись к стене, потом захожу.       Сэм сидит на своей койке, свесив ноги, и что-то активно рассказывает Максу. Руки летают, как у дирижёра, голос заливается. Макс сидит на полу у лего, собирает какую-то конструкцию, и я вижу, что детали не соединяются, он просто перебирает их, чтобы занять руки. Когда я вхожу, тот поднимает взгляд на секунду, чуть заметно кивает и снова смотрит на пластиковые кирпичики.       — О, Джаспер! — Сэм подскакивает, едва не слетев с койки, — А Макс не говорит, куда вы ходили, я вообще-то обыскался вас.       — В туалет ходили, — плюхаюсь на свою койку, стягиваю кеды, — А что, нельзя?       — Вдвоём? — Сэм подозрительно щурится.       — Подрались.       Макс тихо фыркает из своего угла, будто услышал неудачную шутку. Я сдерживаюсь от того, чтобы тоже не усмехнуться.       — Правда? — глаза у Сэма загораются, — Из-за чего?       — Из-за тебя, — говорю, закрывая глаза и откидываясь на подушку, — Ты слишком много трещишь.       — Это неправда, — обиженно тянет Сэм, но я уже не слушаю.       Усталость наваливается с новой силой — не физическая, а какая-то глубинная, будто кто-то вынул из меня стержень, на котором всё держалось. Разговор с Максом высосал больше сил, чем вчерашняя беготня и попытка угона.       Я лежу с закрытыми глазами и слушаю, как Сэм бубнит себе под нос, как Макс молча перебирает детали, как за стеной кто-то плачет, а воспитательница усталым голосом требует прекратить. Обычный день в детском доме.       Достаю из кармана телефон — тот, что дал Эндрю. Экран тёмный, холодный, в ладони тяжелее, чем есть на самом деле. Разблокировать? Посмотреть номер? Эндрю сказал, набирать не надо. Просто нажать. Но пока не время.       Мысли лезут разные — про Макса, про Беллов, про Эндрю и Нила, про Джаспера с его фотографиями, где он улыбается по-настоящему. Переплетаются, путаются, и я не могу понять, где заканчивается одно и начинается другое.       Я засыпаю не сразу. Снится мне почему-то каша. Такая серая, остывшая, с застывшей масляной плёнкой. И я вожу по ней ложкой и никак не могу поднести ко рту.       Но тут просыпаюсь от того, что кто-то трясёт за плечо.       — Джаспер.       Когда открываю глаза, надо мной нависает лицо Макса. Бледное, серьёзное, с тёмными глазами, в которых нет паники, но есть что-то близкое.       — Они приехали.