Под защитой бледной Луны

Последнее, что шестнадцатилетний Хисын увидел в окне отъезжающего грузовика, был силуэт своего старого дома. Не здание, а именно силуэт — знакомый, родной, прорезанный ветвями клёна, под которым он с отцом когда-то... Мысль оборвалась, смятая новым витком боли. Отец не пришёл проводить. Не позвонил. Не написал. Вместо этого утром пришёл холодный, четкий перевод на карту — «на первое время». Это было похлеще пощечины. В груди у Хисына застыл тяжёлый, неровный комок, как будто он проглотил кусок стекла, и теперь оно медленно резало изнутри. Он представлял, как отец, наверное, в это время спокойно пьёт кофе в их — теперь уже только своей — кухне, и ненавидел его за эту нормальность. И тут же ненавидел себя за эту ненависть. Он не плакал. Он окаменел. Всё внутри превратилось в холодный, серый пепел. За неделю до отъезда, в приступе немого протеста против всего мира — против отца, против развода, против несправедливости всей вселенной, — он заперся в ванной и выкрасил все волосы в ядовито-рыжий цвет. «Киноварь», — значилось на тюбике. Это был его крик. Его единственный способ сказать что-то, когда слова оказались бессильны. И самое горькое было то, что его крик никто не услышал. Мама, поглощённая своими битвами с бумагами, грузчиками и собственной болью, лишь на секунду оторвалась от коробки, мельком взглянула на него и сказала устало: «Главное, чтобы кожа не пошла пятнами». Отец... отец не видел его вовсе. Он не приходил домой пока они с мамой собирали вещи. В свои шестнадцать Хисын совершил самый яркий, самый вызывающий поступок в своей жизни — и он разбился о ледяную стену родительского равнодушия и собственного горя. Это было хуже, чем если бы его отругали. Его просто не заметили. Теперь эта огненная грива, как предупреждающий сигнал, падала ему на лоб, вечное напоминание не только о том, как рушилась его жизнь, но и о том, насколько он в ней одинок. Мама, сидящая за рулём рядом, сжала баранку так, что костяшки пальцев побелели. Она смотрела только вперёд, на бесконечную ленту шоссе, уносящую их прочь, и Хисын знал — она тоже думает о нём. О том пустом месте на тротуаре, где должен был стоять отец. Их молчание было громким, болезненным, наполненным невысказанной предательством, которое теперь навсегда будет частью их новой жизни. Развод родителей прозвучал как приговор, который просто зачитали вслух. Без апелляций. Хисын не плакал. Он онемел. Его жизнь аккуратно разобрали на две неравные части, упаковали в коробки и теперь везли в неизвестность. Любимый город с его шумными кварталами и тайными двориками, школа, где он знал каждый угол... Джейк. Его лучший друг. Тот, с кем они всё детство делили пополам и радости, и глупости. Джейк провожал его до машины, молча, руки в карманах, затем неуклюже похлопал по плечу и сунул в руку новый, крутой Power Bank — точно такой, о каком они оба мечтали. «Чтобы ты не сливался, пока будешь осваивать дикие земли», — буркнул он, глядя куда-то в сторону, и Хисын увидел, как его друг глотает комок в горле. Это была их манера — скрывать всё важное под слоем дурашливости. Взгляд Джейка на секунду задержался на его рыжих волосах, но он ничего не сказал. Может быть, понял. Сейчас в телефоне лежало уже три неотвеченных сообщения от Джейка: смайлик, вопрос «Как ты там?» и смешной мем про переезд. Хисын не мог заставить себя ответить. Что писать лучшему другу? Что тут пахнет плесенью и тоской? Что он чувствует себя призраком в городе-призраке? Новый город встретил их не сразу. Сначала было долгое, утомительное шоссе, а потом — словно погружение в другую эпоху. Дорога сузилась, превратившись в бульвар с раскидистыми, вековыми деревьями, а затем и вовсе в узкие, кривые улочки, вымощенные брусчаткой, которую от времени и дождей скруглило до состояния яичной скорлупы. Дома здесь не строились — они вырастали из земли: двух-трехэтажные, с толстыми стенами, деревянными ставнями, потрескавшейся штукатуркой, обнажающей кирпичную кладку возрастом, наверное, с его прадеда. Редко, очень редко, среди этой каменной летописи виднелись вкрапления современности: яркая вывеска круглосуточного мини-маркета, салон связи. На центральной, чуть более широкой площади ютился один-единственный кинотеатр с обветшалой афишей месяцами давности и небольшой торговый центр, больше похожий на унылый универмаг. В воздухе витал запах старого камня, влажного дерева и далекой реки. Машина вырулила на еще более пустынную улицу на самой окраине, где город уже сдавался, переходя в поле и чахлый лесок. Дом, который мама купила на все их накопления «на чёрный день» оказался здесь — небольшой, панельный, чужеродный вкрапленный в этот древний ландшафт. «Свежий воздух, — сказала мама, слишком бодро распаковывая первую коробку на кухне. — И тишина». Из окна кухни был виден тот самый старый город, его крыши и трубы, а прямо напротив, через дорогу, стоял тот старый, облупившийся особняк, будто воплощение всей здешней меланхолии. Его смуглая кожа, унаследованная от матери-южанки, ровные белые зубы и большие карие глаза... всё это будто бы растворилось в серой массе мрачных улиц. Даже его ярко-рыжие волосы, которые в старом городе вызывали завистливые взгляды и комментарии, здесь казались просто чужеродным пятном, кричащим диссонансом на фоне всеобщей сдержанности. А город… Город просто был. Молчаливый, полный теней от кованых фонарей, которые зажигались здесь, кажется, с самого их изобретения. Мама не спала. Она пропадала на новой работе — одной из пары кафешек в центре, как он позже узнал, где была официанткой, — возвращалась поздно, с тёмными кругами под глазами. «Всё наладится, сынок». Хисын видел, как тяжело ей в этом городе-музее. И от этого его собственная тоска становилась тяжелее.

🥀🥀🥀

Школа, старая, из темного кирпича, с высокими окнами, была последним кругом ада. Он вошёл в класс как призрак. Его карие глаза тускло скользили по доске. На переменах он видел из окон тот же пейзаж: черепичные крыши, далёкий шпиль церкви, галок на карнизах. Здесь даже время текло иначе — медленнее, гуще. Так прошла неделя. Дни сливались в одно серое пятно: школа, пустой дом, немые ужины с мамой, ночи под странный шум ветра в незнакомых трубах. А потом, в очередной день, когда Хисын уже мысленно считал минуты до звонка, к его парте подошла тень. — Привет. Место свободно? Хисын поднял голову. Перед ним стоял парень. На вид — его ровесник, шестнадцать, может, семнадцать. Но на этом сходство заканчивалось. Сону был красивым. Неприлично красивым, с той странной, не от мира сего красотой, которая заставляет замереть взгляд. Его лицо было высечено из фарфора — того дорогого, антикварного, что хранит прохладу веков. Ни единой поры, ни малейшего румянца. На этом безупречном, матовом холсте особенно драматично смотрелись глаза с лисьим, чуть хищным разрезом. Они были черными. Не темно-карими, а именно черными, как безлунная ночь, как смола, и в них, вопреки всему, плескалась непоседливая, живая искорка. А его улыбка... Улыбка была его главным оружием. Зажигательной, широкой, раскованной, она обнажала ровный ряд белых зубов с чуть выделяющимися острыми клыками, которые только добавляли ей дерзкого, почти дикого шарма. Он был одет во всё светлое — бежевый свитер свободного кроя, почти сливавшийся с тоном его кожи, и светлые джинсы. Этот наряд делал его похожим на призрака, на мираж в школьном классе. И только иссиня-чёрные, густые волосы, мягко падающие на лоб, и те самые ночные глаза ясно давали понять — это не мираж. Это что-то очень даже реальное и невероятно притягательное. — Э… Да, — пробормотал Хисын, машинально проводя рукой по своим выкрашенным волосам, которые вдруг показались ему кричаще-вульгарными и наивными рядом с этой аристократической бледностью и естественной чернотой волос Сону. — Отлично! — Парень ловко уселся рядом, и светлая ткань его свитера мягко легла на спинку стула. — Я Сону. Вижу, ты тут новенький и явно не в восторге от нашей великолепной альма-матер. Добро пожаловать в клуб. Он говорил легко, без напряжения. И его глаза, в отличие от всех остальных, смотрели прямо в его карие, не скользя по красным волосаи как по дефекту, а будто принимая их как часть картины. — Хисын, — выдохнул он в ответ, чувствуя, как камень одиночества в груди на миг дал трещину. — Знаю, — ухмыльнулся Сону. — У нас тут все всё про всех знают. Ну, почти всё. Моя семья, например, здесь живёт… ой, — он закатил глаза, делая вид, что считает, — кажется, с момента, как первый камень в фундамент этого города заложили. Так что если хочешь знать, где спрятана самая вкусная, но абсолютно незаконная жареная курица... или почему памятник основателю в парке стоит криво — обращайся. Хисын слушал, заворожённый... Его карие глаза скользнули по искусственно-рыжей волосинке, упавшей на учебник. «Он даже не прокомментировал цвет», — мелькнуло у него в голове с облегчением и удивлением. В его старой школе это был бы первый вопрос. В голове крутились десятки вопросов, рождённых неделей одиночества: «А почему ты со мной заговорил?», «А тут правда так всегда пусто?», «А куда все деваются после школы?». Но язык, отвыкший от разговоров, словно онемел. Он лишь открыл рот, чтобы попытаться выдать что-то вроде «Спасибо», но...он не заметил как пролетел урок. Резкий, пронзительный звонок буквально взорвал воздух в классе, заглушив все невысказанные слова. Хисын вздрогнул, и его карие глаза на миг расширились от неожиданности. Сону, казалось, даже не обратил на это внимания. Он уже вскочил с места с той же кошачьей грацией. — Опа, время летит! — воскликнул он, подхватывая свой почти невесомый рюкзак. Его зажигательная улыбка не померкла. — Мне пора на спецкурс по мрачному фольклору. Продолжим завтра, окей? Не скучай без меня! И прежде чем Хисын успел хотя бы кивнуть, Сону растворился в потоке учеников, выходящих из класса, оставив после себя лишь тот же странный шлейф — влажной земли и тёплой меди — и ощущение, будто яркую вспышку света внезапно выключили, снова погрузив всё в серые тона. Его вопросы так и остались висеть у него в горле, несформулированные и тяжёлые. Но теперь к тоске прибавилась крошечная, пугливая ниточка — ожидание завтрашнего дня.

🥀🥀🥀

В тот вечер, глядя из окна своей новой комнаты на темнеющий город, Хисын впервые за долгое время думал не о потере. Он думал о фарфоровой коже и живой, черноглазой улыбке Сону. Карие глаза в отражении стекла казались чуть менее потерянными, будто в них зажгли крошечную, шаткую свечу надежды. Ему не сиделось. Комната давила тишиной, которая здесь, в старом доме, была не пустотой, а густым, плотным веществом. Он натянул куртку и вышел, решив дойти до того самого круглосуточного мини-маркета на соседней улице — купить хоть какую-нибудь газировку, чтобы разбавить эту гнетущую гущу хоть чем-то сладким и современным. Улицы были безлюдны, погружены в синеватую мглу ранних сумерек. Фонари, немногие и старинные, с мутными стеклами, отбрасывали на мокрую брусчатку неясные жёлтые круги, больше похожие на прожекторы в тумане. Его собственные шаги гулко отдавались от каменных фасадов, будто за ним кто-то невидимый вторил. Воздух пахнет сыростью, рекой и холодным камнем. Возвращаясь с бутылкой колы, он свернул на свою, еще более узкую и темную улочку. И замер, застыв на месте, как вкопанный. Прямо перед ним, под одним из тех самых старых фонарей, что освещал ворота того самого облупившегося особняка напротив, стояла фигура. Она была абсолютно неподвижна. Высокая, прямая, застывшая в позе такого безупречного, почти неестественного равновесия, что ее можно было принять за очень удачную статую. Она была одета во все чëрное — длинное пальто или плащ, сливавшиеся с глубокой тенью за ее спиной. Свет фонаря, падавший сверху, выхватывал детали с жестокой четкостью: невероятно бледную кожу... Хисын почувствовал, как его собственные рыжие волосы под капюшоном будто излучают тепло, делая его грубо-видимым, уязвимым на фоне этой безупречной, холодной маскировки незнакомца. Невероятно бледную кожу, которая казалась еще белее, чем у Сону — не фарфоровой, а ледяной, алебастровой, будто высеченной из мрамора. Острый, четко очерченный профиль с высокими скулами и твердым подбородком. Иссиня-чёрные волосы, такие же темные, как у Сону, но более длинные и прямые, скрывавшие часть лица. Он не смотрел на Хисына. Его голова была слегка повернута, а взгляд, невидящий и сконцентрированный, был устремлен вглубь темного переулка напротив, будто он слушал что-то. Не ушами. Всем своим существом. В его абсолютной неподвижности была напряженная, хищная грация замершего перед прыжком зверя, вся энергия сжата в ожидании. Хисын инстинктивно прижался к холодной, шершавой стене дома, почувствовав, как по спине пробежал ледяная волна чистого, животного страха. Он перестал дышать. Казалось, даже стук его сердца в этой каменной тишине звучит, как барабанная дробь. И в этот момент фигура повернула голову. Не всем телом. Только головой. Медленно, плавно, с нечеловеческой точностью. Тень теперь падала по-другому, и Хисын увидел низко надвинутый капюшон или просто падающие пряди волос, скрывающие глаза. Но он почувствовал взгляд. Тяжелый, безразличный, пронизывающий холодом. Это был не взгляд любопытства или угрозы. Это был взгляд оценки. Как будто он был не человеком, а предметом, случайно попавшим в поле зрения чего-то древнего и абсолютно постороннего. Длилось это долю секунды. А потом фигура исчезла. Она не шагнула в сторону, не скрылась за воротами. Она растворилась. Будто тень от фонаря просто сгустилась на мгновение, приняла форму, а потом снова растеклась. На месте, где она стояла, теперь была только пустая мостовая под желтым светом, да ветер, трепавший обрывок старой афиши на заборе с глухим шелестом. Хисын протёр ладонью глаза. Потом еще раз. Под фонарем никого не было. Только его собственное отражение в луже у ног — бледное, с широко раскрытыми карими глазами. Сердце колотилось так, что отдавалось болью в висках. Он вцепился в бутылку с колой, пластик хрустнул. «Воображение, — попытался убедить себя лихорадочно работающий мозг. — Усталость. Стресс». Но в ноздрях, поверх запаха города, повис тот же странный шлейф, что оставался после Сону, только гораздо сильнее, отчетливее и холоднее: запах старой влажной земли, морозного камня и той же сладковатой, но теперь откровенно металлической меди. Он почти бегом кинулся через дорогу к своему дому, не оглядываясь, чувствуя спиной пустую, внезапно ставшую враждебной, темноту улицы. Заперевшись в своей комнате, он прислонился лбом к прохладному стеклу. На телефоне, лежащем на столе, снова мигал значок уведомления. Джейк. «Эй, призрак, ты жив?» Хисын взял смартфон в руки. Пальцы замерли над экраном. Как описать этот день? Про улыбчивого, бледного Сону, который кажется единственным источником света? Про статую во тьме, от чьего взгляда кровь стынет в жилах? Он отложил телефон, так и не ответив. Разрыв между его прошлой, солнечной жизнью с лучшим другом вроде Джейка и этой новой, пропитанной тайной и холодным камнем, казался теперь пропастью. Писать о Сону было бы странно и несправедливо — как будто он пытался заменить одно другим. А писать про тень под фонарём... это было бы слишком безумно. Джейк бы не понял. Джейк бы испугался за него. Или рассмеялся бы. Оба варианта казались сейчас одинаково невыносимыми. Он еще не знал, что только что встретился взглядом с самой тенью этого города. И что эта тень его запомнила. А его старый мир с его смайликами и мемами медленно, но верно отплывал в туман, как корабль, потерянный в море ночи...