Под защитой бледной Луны

На следующее утро Хисын проснулся с непривычным чувством — смутным, но упрямым ожиданием. Сегодня в школе будет не так пусто. Сегодня будет Сону. Эта мысль заставила его даже чуть тщательнее пригладить свои рыжие вихры перед зеркалом в ванной, поймав на секунду собственный взгляд в отражении: карие глаза смотрели уже не так безнадёжно. Он анализировал это чувство, пока чистил зубы. С Сону они знакомы всего один день, можно сказать — мгновение. Но это мгновение было таким ярким. На фоне серых стен, скучных уроков и отчуждённых взглядов Сону был как вспышка в непроглядной темноте — ослепительный, весёлый, живой, хоть его кожа и оставалась той же тревожащей бледностью. Возможно, Хисын слишком много нафантазировал себе от одиночества и тоски. Что с него взять? Никто больше не протягивал ему руку. А этот — протянул. Улыбнулся. Посмотрел прямо в глаза. И сейчас, в этой холодной ванной, Хисын с ужасной ясностью понимал: ему жизненно необходимо ещё немного этого света. Хоть крошечную порцию этого странного, но такого тёплого внимания, чтобы не задохнуться окончательно. Место рядом с его было пусто. Сначала он думал, что Сону просто опаздывает. Первый урок прошёл в томительном ожидании скрипа двери и знакомой улыбки. Второй — тоже. К большой перемене стало ясно: Сону сегодня не придёт. Ощущение было похоже на то, как тебе обещают глоток воды в пустыне, подносят стакан к самым губам, а потом отнимают. Камень одиночества, едва давший трещину, снова намертво врос в грудь, стал только тяжелее. Весь день прошёл в привычном, тоскливом ритме невидимки. Учителя что-то говорили, одноклассники шептались и смеялись своими, чужими шутками, а он сидел у окна и смотрел, как серые облака цепляются за шпиль старой церкви. Единственной живой мыслью было навязчивое воспоминание о вчерашнем вечере. О том, как он стоял под фонарём, а фигура растворялась во тьме. Щемящее любопытство смешивалось с холодком страха. Он так хотел спросить у Сону, видел ли тот когда-нибудь этого странного парня рядом с заброшенным домом. Знает ли его. А кто, в конце концов, жил в том особняке? Почему он заброшен? Как на самом деле основали этот город, и кто в нём правил? Сону же сказал, что его семья здесь «с самого основания»! Эти вопросы вертелись в голове, требуя ответов, как жажда. Но Сону не было. И вопросы, оставшиеся без адресата, начинали гнить изнутри, отравляя и без того хмурый день. Эта внутренняя тишина, прерываемая лишь шепотом его собственных подозрений, была хуже любого шума. После уроков он плелся домой той же дорогой, что и вчера. На перекрёстке, у подножия того самого фонаря, он невольно замедлил шаг. Место было пусто, залито бледным дневным светом, и от этого казалось ещё более нереальным, будто тот ночной эпизод ему и правда померещился. Но воспоминание о том тяжёлом, оценивающем взгляде было слишком отчётливым, чтобы быть сном. Дома, в тишине пустого дома (мама снова задерживалась), он достал телефон. Три новых сообщения от Джейка. Два мема и вопрос: «Ну что, нашел там племя себе подобных рыжих дикарей?» Хисын сел на край кровати, пальцы зависли над экраном. Он мог написать правду. «Нет. Здесь только серость. Я встретил парня с кожей как у покойника, а вечером видел другого, который исчезает в воздухе. Я боюсь и одновременно хочу снова их увидеть. Мне тут плохо». Он глубоко вздохнул. И начал печатать. «Всё норм. Город старый, тихий. Осваиваюсь потихоньку. Скучаю, братан. Реально» Он отправил сообщение и сразу же выключил экран, будто боясь, что Джейк сквозь километры увидит ложь в этих строчках. Зачем расстраивать? Зачем втягивать своего солнечного, нормального друга в этот водоворот странностей и собственной тоски? Нет. Он будет хранить это в себе. Как хранил боль от равнодушия отца и недосказанность с мамой. Как теперь будет хранить образ бледного незнакомца и пустую парту Сону. Он подошёл к окну. Сумерки снова начинали подкрашивать город в синие тона. Огни в окнах того старого особняка напротив не зажигались никогда. Он всматривался в его тёмный силуэт, и в голове непроизвольно сложилась мысль: а что, если Сону и тот ночной призрак как-то связаны? Оба бледные. Оба появляются и исчезают словно по своему странному расписанию. Он отвернулся от окна, чувствуя, как по спине снова пробегают мурашки. Но на этот раз это был не только страх. Это было предвкушение. Потому что если этот город и его обитатели что-то скрывают, то он, Хисын, так или иначе, оказался в самом центре этой тайны. И Сону, даже отсутствуя, уже успел стать для него единственной путеводной нитью в этом лабиринте теней. Завтра. Завтра он обязательно его дождётся. Третий день начался с надежды и закончился полным крахом. Хисын зашёл в класс, и его взгляд сразу же метнулся на место рядом со своим за партой. Оно было пусто. Снова. На этот раз его охватило не просто разочарование, а настоящая, тошнотворная паника. Что, если Сону вообще не существует? Что, если он — продукт его перегретого от одиночества и стресса мозга? Красивый, улыбчивый, бледный мираж... «У меня крыша едет», — с ледяной ясностью подумал он. Этот страх стал таким всепоглощающим, что перед первым уроком он, стиснув зубы, подошёл к учительнице математики, пожилой и строгой женщине. — Извините, — голос прозвучал хрипло. — А… Ким Сону сегодня не будет? Учительница подняла на него глаза через очки. Её взгляд был настолько пустым и безразличным, что на секунду Хисыну показалось — сейчас она скажет, что такого ученика нет в их классе, ты перепутал с прошлой школой, дитя. Сердце его замерло. — Ким Сону? А, да. Предупредили, что приболел. На этой неделе вряд ли появится. Она сказала это обыденно, деловито, и от этих простых слов мир вокруг Хисына с гулким щелчком вернулся на ось. Он не сошёл с ума. Сону реален. Он просто болен. Чувство облегчения было таким острым, что на мгновение перехватило дыхание. Он кивнул и вернулся на место, уже не чувствуя себя сумасшедшим, но теперь его грызло другое — досада. Значит, Сону просто человек. Со своими болезнями и пропусками. И его таинственный вид и странные фразы — всего лишь особенности характера. Всё было так… обыденно разочаровывающе. Но к концу дня это облегчение снова выветрилось, сменившись тягучей скукой и ощущением ловушки. Да, Сону реален. Но его нет. И город от этого не становился менее тусклым, а одиночество — менее гнетущим. Мама всегда на работе, а когда дома — замыкается в себе или в своей комнате. Он её не винит, понимает, как ей тяжело. Но Хисыну тоже было очень тяжело. В один миг всё перевернулось. У него здесь не было никого и ничего. Кроме обратившего внимание Сону и... этой загадочной тени.

🥀🥀🥀

День прошёл в густом, тяжёлом тумане. Звуки доносились будто из-под воды, а сам он двигался на автопилоте, чувствуя, как почва под ногами превращается в зыбкий песок. Ему казалось, что одноклассники теперь смотрят на него с особым, скрытым подозрением, будто видят его безумие. Чтобы как-то заглушить навязчивые мысли и давящую тишину пустого дома, он по дороге домой свернул в небольшой супермаркет на окраине. Флуоресцентный свет, стерильные стеллажи, тихая музыка — всё это было такой же чужой, но хотя бы понятной реальностью. Он машинально взял пачку самых острых чипсов и две банки колы. Занять рот. Забить голову. Посмотреть какой-нибудь бессмысленный сериал, пока мама не вернётся. Он скучал по ней. По её реальному, усталому присутствию, по звуку её шагов на кухне, даже по её натянутой улыбке. Но что он мог сделать? Принести ей чай? Она бы сказала «спасибо, сынок» тем же отстранённым тоном. Спросить, как дела на работе? Она бы отмахнулась, сказав «всё нормально». Он чувствовал себя беспомощным. Не мог помочь ей с её болью, как не мог помочь себе со своей. Они были в одной лодке, но каждый гребел в одиночку, не в силах даже крикнуть друг другу. Расплачиваясь на кассе, он поймал на себе взгляд кассирши — женщины лет пятидесяти с усталым, но добрым лицом. Та посмотрела на его рыжие волосы, на большую упаковку чипсов и на его, наверное, слишком потерянное выражение лица. — Нелегко в новом месте, да? — тихо спросила она, протягивая сдачу. Хисын только кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Её простая человеческая доброта, такая редкая здесь, чуть не сломала его. Он схватил пакет и почти выбежал на улицу, навстречу ранним осенним сумеркам. Идя по темнеющей улице к своему дому, он чувствовал себя невидимкой. Но в глубине души всё ещё тлела искра от слов учительницы: Сону реален. Значит, и его интерес — не бред. Он даже не заметил, как свернул на свою улицу. И не сразу понял, почему по спине снова пробежал тот самый, уже знакомый ледяной холодок, сменившись странным, мурашечным теплом. Он был там. Под тем же фонарём у старого особняка, чётко вырисовываясь на фоне тёмного кирпича, стояла та же фигура. Высокая, неподвижная, закутанная в тень. Но на этот раз его голова была поднята. И он смотрел. Прямо через дорогу. Прямо на Хисына. Хисын замер на тротуаре, сжимая пакет. Он не видел его глаз — их скрывала тень от капюшона или просто глубина ночи. Но он чувствовал этот взгляд. Физически. Будто невидимые щупальца холода обвили его запястья, лодыжки, коснулись висков. Это был не взгляд угрозы. Это было притяжение. Глухое, мощное, идущее из самой земли этого города. И случилось необъяснимое. Желание. Дикое, иррациональное. Не убежать. А подойти. Сделать шаг. Ещё один. Пересечь эту узкую дорогу, отделяющую мир серых будней от мира этой ледяной, завораживающей тайны. Что, если этот взгляд — единственное по-настоящему живое, что он здесь нашёл? Что, если это и есть ответ на все его вопросы? Ноги сами понесли его вперёд, к проезжей части. Разум кричал об опасности, но тело, голодное по хоть какому-то контакту, по выходу из небытия, его не слушало. Он сбросил пакет на землю. Сделал шаг с бордюра. В этот момент с рёвом, ослепляя фарами, из-за поворота вынесся старый грузовик. Громкий гудок пронзил воздух. Хисын инстинктивно отпрянул назад, сердце выпрыгивая из груди. Он поклялся бы потом, что в тот миг время остановилось. Он замер на месте, понимая, что должен отпрыгнуть, что смерть мчится на него, но не мог пошевелиться. Какая-то невидимая сила, густая как смола, сковала его мышцы. Он не контролировал своё тело, и доказать это было нечем, кроме леденящего ужаса и абсолютной беспомощности, пронзившей его. Именно в эту застывшую секунду грузовик промчался в сантиметрах от него, завесив мир стеной ржавого металла, вони солярки и слепящего света. Когда шум отгремел, а свет фар умчался вдаль, Хисын, всё ещё дрожа, поднял взгляд. Скованность отпустила так же внезапно, как и наступила, оставив после себя лишь слабость в коленях и понимание: его спасли. Но кто? Слепая случайность? Или что-то ещё? На той стороне дороги, под фонарём, никого не было. Только лужа жёлтого света на пустой мостовой. И шелест ветра в сухих ветках за забором. Он стоял, тяжело дыша, глядя на пустое место. Оно было здесь. И оно смотрело прямо на меня. И он… он сам хотел к нему пойти. Это осознание ударило сильнее, чем рёв грузовика. Это был не просто страх. Это было признание влечения к чему-то глубоко, фундаментально нездоровому. К той самой тени, что, кажется, правила этим местом. Подняв выроненный пакет, он почти побежал к своему дому. Но на этот раз, запирая дверь, он понимал: он уже не просто наблюдатель. Он — участник. И игра началась. Даже если он не знал правил. Даже если его противником была сама ночь.

🥀🥀🥀

Выходные растеклись тягучей, бесцветной лентой. Хисын делал уроки, смотрел в потолок, бесцельно листал ленту «Инстаграмма», где жизнь его старых друзей била ключом без него. Он снова не ответил Джейку, хотя тот прислал смешное видео с их общей знакомой. Между ними вырастала стеклянная стена, и Хисын не знал, как её разбить, не порезавшись самому. Единственным его делом, имевшим хоть какой-то смысл, стала еда. В субботу утром, пока мама ещё спала после ночной смены, он тихо возился на кухне. Он не был великим поваром, но вспомнил несколько простых рецептов, которые раньше нравились им обоим. Сварил суп, потушил курицу с картошкой, настрогал салат. Когда мама вышла, бледная и помятая, её карие глаза, так похожие на его собственные, на секунду оживились от удивления, а потом — от такой хрупкой, почти детской благодарности, что у Хисына сжалось сердце. — Спасибо, сынок, — прошептала она, и в её голосе впервые за две недели не было фальшивой бодрости, только усталая, но настоящая нежность. — Ты самое лучшее, что вышло у меня с твоим отцом. Хисын промолчал, чмокнув её в щеку и улыбнувшись. Ей тяжело, им тяжело. Но они справятся. Слова вертелись на языке — «Я тебя люблю», «Всё будет хорошо», — но он не смог их выговорить. Этот тихий поцелуй и простая еда стали его языком сейчас. В этот момент он почувствовал себя не беспомощным грузом, а хоть чем-то полезным. Каменной опорой, единственным теперь в её жизни мужчиной и защитой, в зыбком песке их новой жизни. Он повторил то же самое в воскресенье. И чёрная тень не появлялась... В рациональной части мозга надо было бы ликовать. Отделался испугом, призрак исчез, можно вздохнуть спокойно и пытаться жить дальше. Но рациональная часть мозга проигрывала с разгромным счётом. Он хотел её снова увидеть. Это желание было таким же тёмным и стыдным, как заглядывание в запретную книгу или мысль о прыжке с высоты. Он себе в этом не признавался, гнал эти мысли прочь, но по вечерам, делая вид, что читает, он всё чаще поднимал глаза к окну. Его комната смотрела прямо на тот самый старый особняк. Теперь он знал каждую трещину в его штукатурке, каждый криво висящий ставень. Он следил за квадратом света фонаря, который с наступлением темноты заливал то самое место. Оно было пустым. Навязчиво, дразняще пустым. Иногда ему казалось, что в глубине чёрного провала входной двери что-то шевелится. Но это была лишь игра света и тени. Или нет? Бессознательно он начал искать признаки. Странный, холодный запах, когда ветер дул с той стороны. Галки, которые, казалось, облетали крышу того дома стороной. Глухую, абсолютную тишину оттуда, в то время как в других домах слышался гул телевизоров или смех. В понедельник Сону снова не было. Учительница на его робкий вопрос лишь пожала плечами: «Не выздоровел ещё». Но теперь эта информация не приносила облегчения. Она лишь затягивала петлю ожидания. Его мир сузился до двух осей: пустая парта в школе и пустое место под фонарём напротив. И он, Хисын, оказался в точке пересечения этих двух пустот, каждая из которых манила и пугала сильнее, чем одиночество. Он больше не думал, что сходит с ума. Он начал подозревать, что этот город медленно, но верно сводит его с ума намеренно. И главным доказательством была не исчезнувшая тень, а то, что он, стоя у окна в пижаме, в сотый раз всматривался в темноту, и на языке, совсем неожиданно, сам по себе, возник горьковатый, медный привкус. Тот самый, что витал в воздухе после Сону. И в ту ночь, когда он почти шагнул под колёса грузовика. Он отпрянул от окна, потирая язык о зубы. Привкус исчез. Но осадок остался. И понимание: его ждут. И он, кажется, тоже чего-то ждёт. И это «что-то» пахнет холодной землёй, старой медью и обещанием, от которого уже не убежать. Во вторник после уроков, когда тишина в пустом доме начала снова давить на виски, Хисын принял решение. Если город не хочет рассказывать ему свои секреты напрямую, он их выкопает. Целью стала городская библиотека — мрачное каменное здание неоготического стиля, похожее на спящего зверя на главной площади. Внутри пахло пылью, старой бумагой и воском. Ремонт здесь, судя по всему, не делали со времен постройки здания: скрипучий паркет, высокие потолки с лепниной, между которыми висели длинные, похожие на паутину, гирлянды пыльных лампочек. Библиотекарь, пожилая женщина в очках-«половинках», лишь кивнула ему, не отрываясь от вязания. Хисын затерялся в лабиринте высоких деревянных стеллажей. Он искал краеведческий отдел, на ходу скользя взглядом по корешкам: «Агротехника 60-х», «Сборник сочинений Ким Со Воля», «Рыболовство в северных широтах». Атмосфера была настолько густой и застойной, что время здесь, казалось, текло вспять. Наконец, в самом дальнем и самом тёмном углу зала, он нашёл то, что искал: небольшой шкафчик с вывеской «История края». Книги здесь выглядели особенно древними, с потёртой кожей и выцветшим золотым тиснением. Он взял наугад самый массивный том — «Летопись города Гонджиам с основания до наших дней» — и, прижимая тяжёлый фолиант к груди, направился к одинокому читальному столу, залитому скупым лучом настольной лампы. Именно в этот момент, обходя последний стеллаж, он увидел. В самом дальнем, почти неосвещённом углу зала, за другим столом, сидела фигура в чёрном. Хисын замер, сердце ёкнув от знакомого, леденящего предчувствия. Это была худи с капюшоном, натянутым на голову. И тут… человек поднял руку и скинул капюшон. Свет от далёкой лампы упал на него. Слишком похож, но это был не Сону. Это был парень, выглядевший на пару лет старше. Но это была красота такого же порядка — неземная, завораживающая и пугающая. Фарфорово-бледная кожа, на которой, казалось, никогда не было солнца. Чёлка цвета вороньего крыла, густая и идеально прямая, спадала на огромные, невероятно тёмные глаза — они поглощали свет, как две бездонные проруби в льду. Чёткий, прямой нос, ровная, с чуть приподнятыми уголками линия губ, которая даже в покое казалась готовой к холодной усмешке. И чуть левее переносицы — маленькая, идеальная родинка, словно поставленная кистью художника для завершения портрета. Хисын стоял, вцепившись в книгу, и не мог отвести взгляд. Почему ему кажется, что он видит его не в первый раз? Лицо было абсолютно незнакомым, но… поза? Очертания плеч под тёмной тканью? Та же абсолютная, нерушимая неподвижность, что и у той фигуры под фонарём? Или это просто игра больного воображения, которое теперь во всём ищет призраков? Парень поднял глаза от книги, которую читал. Его взгляд, чёрный и тяжёлый, медленно проплыл по залу и… остановился на Хисыне. Ничего не изменилось в его лице. Ни удивления, ни интереса, ни неприязни. Просто констатация факта: ты здесь. Я тебя вижу. Но для Хисына этого было достаточно. Воздух вокруг внезапно стал густым и холодным. В горле снова встал тот самый медный привкус, теперь отчётливый и ясный. Он не был призраком. Он был реальным. И он сидел в двадцати шагах от него, в полумраке заброшенной библиотеки, смотря на него так, будто читал не книгу, а саму его душу, написанную невидимыми чернилами на его смуглой коже и ярких волосах. Хисын сделал неуверенный шаг назад, к своему столу, спина наткнулась на жесткий стул. Он опустился на него, не в силах оторвать взгляд от темноволосого незнакомца. Тот, в свою очередь, медленно, с невозмутимым спокойствием, снова наклонился над своей книгой, будто ничего не произошло. Но что-то произошло. Всё. Хисын больше не искал тайны в пыльных фолиантах. Тайна сидела напротив. И теперь он должен был решить: бежать из библиотеки, или, наконец, найти в себе силы подойти и задать вопрос, который жжёт его изнутри с той самой первой ночи. «Кто ты?» Хисын, дрожащими пальцами, открыл тяжёлый том. Пыль взметнулась столбом в луче света. Он почти не видел строк, его взгляд то и дело соскальзывал на тёмную фигуру в дальнем углу. Но он заставил себя сосредоточиться, листая страницы с пожелтевшими гравюрами и витиеватым шрифтом. И нашёл. «Основание и ранняя история Гонджиам. Поселение было официально основано в 1750 году семьёй Пак. Во главе стоял землевладелец и удачливый торговец Пак Ёнсок, его супруга Пак Джоëн и двое сыновей: Пак Чонсон (старший) и Пак Сонхун (младший). Семья вложила значительные средства в развитие: строились первые каменные здания, налаживалась торговля с соседними губерниями, росло население. Городок подавал большие надежды...» Хисын пробежал глазами дальше, пропуская описания урожаев и строительства церкви. И вот: «Трагедия рода Пак. В 1782 году, на рассвете 12 октября, на центральной площади была обнаружена жена главы семьи, Пак Джоëн. Тело её было... (далее текст местами выцвел) ...лишено крови. Следов насилия, кроме двух едва заметных ран на шее, обнаружено не было. Город был потрясён. Пак Ёнсок впал в глубокую депрессию, отстранился от дел. Бразды правления перешли к старшему сыну, Пак Чонсону. Однако покой не вернулся. В последующие несколько лет в городе и его окрестностях периодически находили тела с аналогичными... признаками. Начался отток населения. Ходили самые мрачные слухи...» Страница была оборвана. Кто-то вырвал следующий лист. Хисын с усилием перевернул ещё одну. «...и, как считается, в 1795 году Пак Ёнсок скончался от тоски по умершей супруге. Его старший сын, Чонсон, женившись на дочери богатого купца из столицы, сумел стабилизировать обстановку. Новые инвестиции, строгий порядок... Случаи странных смертей сошли на нет. Город, хоть и не вернув прежних темпов роста, продолжил своё существование...» Дальше шли скучные отчёты о налогах и урожаях XIX века. Хисын оторвался от книги. В ушах стоял звон. «Пак Сонхун». Имя младшего сына будто горело на странице. Сонхун. Не просто созвучно. Почти идентично. Он медленно поднял голову и снова посмотрел в дальний угол. Стул был пуст. Незнакомец исчез. Тихо, как и появился. На столе, где он сидел, не осталось ничего, кроме лёгкой вмятины на старой скатерти и... стояла книга. Та, которую он читал. Сердце Хисына заколотилось с новой силой. Он встал и, почти не осознавая своих действий, пошёл через зал к тому столу. Ему нужно было увидеть. Что читал тот, кого он, кажется, видел у старого дома под фонарём. Он подошёл. На тёмной обложке лежавшей книги не было ни названия, ни автора. Он осторожно открыл её. Это был не печатный текст, а рукопись. Старинная, на тонкой, почти прозрачной бумаге, испещрённая ровными, изящными строчками. И на первой же странице, вверху, было выведено чернилами, уже поблёкшими от времени, но ещё ясными: «Хроники Дома. Записи Пак Сонхуна. 1783 - ...» Хисын шумно выдохнул. Кровь отхлынула от лица. Он потянулся, чтобы перевернуть страницу... В этот момент сзади раздался тихий, ледяной, абсолютно безэмоциональный голос: — Любитель истории? Хисын вздрогнул так, что чуте не уронил хрупкие страницы. Он обернулся. Тот самый парень стоял прямо за ним. Близко. Настолько близко, что Хисын разом ощутил тот самый холод, исходящий от него, и уловил знакомый, сладковато-медный запах, смешанный с ароматом старого пергамента. Его ночные глаза смотрели прямо на Хисына, не отражая ни единого лучика света из библиотечной лампы. Но он был красивый. Неестественно красивый. Им хотелось любоваться. Хисын никогда не относил себя к какой-то определённой ориентации. У него и отношений-то толком не было — за ручку подержались, на свидание сходили, поцелуи... Учил его Джейк, как ни странно. Нет, Джейк не гей, он просто переживал, что друг облажается. Но Хисын — человек, который не ставит стены между парнями и девушками. Он просто любит красоту. В любом её проявлении. А этот человек... этот человек был очень красив. Им нельзя было не любоваться, даже сквозь леденящий страх. Это осознание пронзило его, смешавшись с холодом и страхом в странный, головокружительный коктейль. — Я видел, как ты смотрел на меня через дорогу, — продолжил он, и его губы тронуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку, но в ней не было тепла. — А теперь вот копаешься в пыльных книгах. Это был ОН! Взорвалось в голове у Хисына. Эта тень, этот холод, этот леденящий страх под фонарём — всё это был ОН! Вопросы, десятки вопросов, подступили комом к горлу. «Что ты за существо?», «Почему ты меня преследуешь?» Но язык, будто на приёме у стоматолога, онемел. Губы лишь беззвучно шевельнулись, не в силах издать ни звука под тяжестью того чёрного, всевидящего взгляда. Он медленно протянул руку и взял у Хисына из ослабевших пальцев книгу с летописью. — Пак Ёнсок, Пак Чонсон, Пак Сонхун... — он произнёс имена с лёгкой, насмешливой интонацией, будто перечислял героев плохого анекдота. — Знакомые имена, да? Меня, кстати, зовут Пак Сонхун. Назвали в честь того самого пра-пра-чего-то там из вашей книжки. Семейная традиция — хранить имена. И кое-что ещё. Он захлопнул книгу с глухим стуком. — Но эта макулатура, — он слегка ткнул корешком в сторону полки, — не расскажет тебе и десятой доли правды о моей семье. И уж тем более о том, что происходит в этом городе сейчас. Он сделал шаг назад, и тень снова начала обволакивать его, но его взгляд по-прежнему приковывал Хисына. — И мой совет, — его голос стал тише, но от этого каждое слово обрело вес свинца. — Не засиживайся тут до темноты. И вообще... на улице ночью сейчас опасно. Особенно для любопытных новичков с пытливыми глазами. Сказав это, он развернулся и растворился между стеллажами так же бесшумно, как и появился, оставив Хисына стоять с бешено колотящимся сердцем, с головой, полной обрывков древней летописи, и с ледяным предупреждением, которое звучало одновременно как угроза и... странным образом, как забота.

🥀🥀🥀

Утро начиналось с хрупкой, почти налаженной рутины. Хисын стоял на кухне, жарил яичницу, стараясь не думать о вчерашней встрече в библиотеке. О чёрных глазах, назвавшихся именем из двухвековой давности. О предупреждении, которое гремело у него в ушах вместо будильника. Он пытался заглушить это мыслями о школе. Может, сегодня Сону наконец появится. На кухне было тихо, только шипение масла на сковороде. Мама уже ушла на утреннюю смену, оставив ему записку «Спасибо за ужин» с нарисованным смайликом. Он включил маленький старенький телевизор на полочке, просто для фона, для иллюзии жизни. Диктор с экрана говорил о погоде, о каких-то местных инициативах. Потом лицо сменилось, став чуть более серьёзным. «…и, к сожалению, тревожные новости. Сегодня рано утром в прибрежной зоне городского парка было обнаружено тело мужчины. По предварительной информации, смерть наступила в результате нападения. У полиции пока нет…» Хисын машинально помешивал яичницу, его мысли были далеко. Пока диктор не произнёс следующую фразу. Чётко, ясно, без эмоций: «…у погибшего отмечена значительная кровопотеря. Обстоятельства происшествия выясняются…» Всё внутри Хисына оборвалось. Значительная кровопотеря. В голове всплыли строчки из вчерашней книги. «…тело её было лишено крови». «…находили тела с аналогичными признаками». Рука, в которой он держал фарфоровую кружку с только что налитым чаем, разжалась сама по себе. Кружка выскользнула, ударилась о край раковины с оглушительно громким, хрустальным звоном и разлетелась на десятки острых осколков. Горячий чай обжёг ногу, но он даже не почувствовал. Он стоял, уставившись в экран, где уже шла реклама стирального порошка. В ушах гудело. Это не история. Это сейчас. Это здесь. В парке, где он, может быть, прошёл бы сегодня после школы. Рядом с рекой, которую он видел из окна автобуса. И первая мысль, дикая, неконтролируемая, была не о жертве, не о страхе за себя. Она была о нём. О Пак Сонхуне. О его ледяных словах: «…на улице ночью сейчас опасно». Это было предупреждение? Или… признание? Хисын медленно, на автомате, выключил плиту. Яичница подгорела. Он собрал осколки кружки, пряча дрожь в руках. Глядя на свою бледную тень в осколке, пойманном между пальцев, он понял, что переступил какую-то черту. Он больше не просто несчастный новичок в странном городке. Он стал свидетелем. Возможно, соучастником. Или следующей целью. И самым страшным было то, что страх смешивался с ещё более тёмным, стыдным чувством — азартом. Тайна перестала быть словами в старой книге. Она стала плотью и кровью. И она пахла остывающим чаем, разбитой керамикой и медью, вкус которой снова появился у него во рту.