Под защитой бледной Луны

Утро началось в приглушённых, серых тонах, будто сам город решил не будить своих жителей слишком рано. Хисын бесшумно скользил по маленькой кухне, стараясь не нарушить хрупкую тишину — сегодня у мамы был единственный выходной за эту бесконечную, выматывающую неделю. Он не стал её будить. Пусть спит. Пусть хотя бы сегодня ей не снится усталость и груз ответственности. Он приготовил простой завтрак: яичница-глазунья, тосты с джемом, чашка остывающего чая. Всё аккуратно накрыл плёнкой и поставил в микроволновку, а сверху, на видном месте, оставил сложенный вчетверо листок. «Покушай. Люблю тебя. Я ушёл в школу». Никаких «не волнуйся» или «всё будет хорошо» — они оба уже знали цену этим словам. Просто факты. Просто забота. Просто любовь, которую легче было написать, чем произнести вслух. Хисын стоял перед зеркалом в прихожей, машинально поправляя воротник школьной формы. Белая рубашка, тёмный пиджак, строгий галстук — униформа, стирающая индивидуальность, делающая всех одинаковыми. Но его копна отросших, огненно-рыжих волос всё равно выбивалась, падала на лоб непокорными прядями, кричала о бунте, который уже начал казаться ему самому наивным. Парень всмотрелся в своё отражение. Большие карие глаза, обрамлённые густыми ресницами, сейчас смотрели устало и немного растерянно. Красивые, розовые, пухлые губы — так говорила мама, когда он был маленьким, а одноклассницы в прошлой школе дразнились, что у него «девчачьи». Милое личико, как определяли те, кто видел его впервые. Дерзкий, немного нахальный взгляд, который он сам в себе замечал, когда злился или защищался. «Ты интересный», — прозвучал в голове ледяной, бархатный голос. Хисын замер, поймав себя на том, что уже несколько секунд пристально рассматривает собственное отражение, будто пытается увидеть себя чужими глазами. Глазами Сонхуна. Что он имел в виду? Хисын мучительно всматривался в своё лицо, пытаясь быть объективным. Интересный внешне? Может быть. Он не считал себя некрасивым, но и не думал, что способен кого-то заворожить. Его рыжие волосы здесь, в этом сером городе, скорее отталкивали одноклассников, чем привлекали. Его смуглая кожа, доставшаяся от мамы-южанки, казалась чужеродной на фоне общей бледности. Его глаза — просто карие, ничего особенного. Или он интересный своим копанием? Этой навязчивой потребностью совать нос в тайны, разматывать старые, пыльные нити истории, лезть туда, куда нормальные люди предпочитают не соваться. Сону назвал его любознательным. А тот, другой, старший брат... он сказал, что давно не видел таких «новичков». Или... он интересный, потому что Сонхун видит в нём что-то ещё? Что-то, чего Хисын сам в себе не замечает? Он вспомнил вчерашний вечер. Как Сонхун снял с его волос сухой листок. Как наклонился к самому уху. Как его шёпот прозвучал не угрозой, а почти... признанием. И сон, который снился этой ночью, — горячечный, липкий, оставляющий послевкусие чего-то запретного, — теперь казался не случайным. Хисын резко отвернулся от зеркала, чувствуя, как щёки снова начинают гореть. Это глупо. Разглядывать себя, гадать, что именно в нём зацепило взгляд того, кто живёт в старом особняке, кто носит имя из позапрошлого века и кто появляется только в темноте. Словно школьница, влюбившаяся в старшеклассника. Только вот его «старшеклассник» даже в соцсетях не найден, а на могильной плите высечено точно такое же имя. Он схватил рюкзак и почти выбежал из дома, оставляя отражение в зеркале — и все свои глупые, сбивающие с толку вопросы — позади.

🥀🥀🥀

Время позволяло не бежать на автобус, поэтому он решил пройтись пешком, погрузить руки в карманы куртки и позволить холодному утреннему воздуху выстудить остатки ночного сна, который всё ещё лип к его ресницам и затылку. Но сон-кошмар не отпускал. Хисын шёл по пустынным, сонным улицам, а перед глазами всё ещё стояла картина, которую нарисовало его подсознание. Он видел Сонхуна. Но не того Сонхуна, что стоял под фонарём и шептал ледяные слова на кладбище. Это был... другой. Более древний. Более дикий. Во сне Сонхун смотрел на него сверху вниз, и его ночные глаза горели алым, тлеющим огнём — не хищным, а голодным. Его губы, обычно плотно сжатые, были приоткрыты, и Хисын видел острые, белые клыки, которые в свете луны отливали перламутром. Они не пугали. Они завораживали. Сонхун склонился к его шее — медленно, почти нежно, как склоняются к редкому, хрупкому цветку. Его дыхание было холодным, но от него по коже Хисына бежали не мурашки страха, а горячие, сладкие волны. А когда эти клыки погрузились в его плоть, когда Хисын почувствовал, как из него уходит что-то важное, тёплое, живое, он... не захотел, чтобы это прекращалось. Ему нравилось. Более того — он хотел этого. Всем своим существом, каждой клеткой, которая отдавала свою красную, драгоценную влагу. Во сне не было боли. Была только пугающая, запретная, полная капитуляция. Хисын вздрогнул, споткнувшись о трещину в асфальте, и чуть не упал. Он поймал равновесие и замер, тяжело дыша. Щёки горели. Он только что вспотел на морозе. «Это просто сон, — попытался он урезонить себя, стискивая лямки рюкзака до боли в пальцах. — Просто ночной кошмар. Просто переутомление и стресс». Но где-то в самой тёмной, честной глубине сознания шевельнулось предательское, чёткое осознание: это был не кошмар. Кошмары — это когда просыпаешься в холодном поту от ужаса. А он проснулся с учащённым пульсом, сбитым дыханием и настойчивым, горячим желанием — вернуться туда. Продолжить. Узнать, что будет дальше. Он никогда раньше не видел таких снов. Ни о ком. Ни о парнях, ни о девушках. А тут — о нём. О том, кого боялся и к кому тянуло магнитом. О вампире из старых летописей. О монстре, который во сне пил его кровь, а он не возражал. — Чёрт, — выдохнул Хисын, запуская пальцы в рыжие волосы и сжимая их у корней. — Что ты со мной делаешь, Пак Сонхун... Ответа не было. Только ветер, шелестящий сухими листьями, и собственное, слишком громкое сердцебиение. Он заставил себя идти дальше. Школа приближалась, и вместе с ней — реальность. Нормальность. Одноклассники, которые не знают, что такое вечность. Учителя, которые никогда не пили человеческую кровь. И пустое место рядом с его, на которое он будет смотреть с новой, мучительной надеждой. Придёт ли Сону сегодня? И увидит ли он в его глазах отражение того, другого, старшего брата? Хисын не знал. Но одно он знал точно: этот сон изменил что-то внутри него. Треснула невидимая стена между «надо бояться» и «хочу ещё». И теперь он уже не просто искал правду. Он жаждал её. Как тот, во сне, жаждал его крови. Он шёл быстрым шагом, пытаясь оставить сон и зеркальные размышления за спиной. Воздух был холодным и колким, небо затянуто серой ватой облаков — обычное утро в этом городе. Но у круглосуточного магазина, мимо которого он проходил каждый день, что-то было не так. Хисын замедлил шаг. У входа стояли полицейские машины с мигающими, но беззвучными проблесковыми маячками. Жёлтая оцепленная лента трепыхалась на слабом ветру, огораживая пространство за магазином. Несколько гражданских зевак — редкие прохожие, случайные свидетели — стояли в стороне, вытягивая шеи и перешёптываясь. Не надо, — шепнул внутренний голос. — Иди в школу. Не смотри. Не твоё дело. Но ноги уже несли его ближе. Он обогнул группу зевак, втиснулся между тучной женщиной в пуховике и стариком с сумкой на колёсиках. Его взгляд скользнул туда, за жёлтую ленту, где полицейские в тёмных куртках сосредоточенно работали у тела, накрытого белой простынёй. Один край простыни сбился, открывая лицо. Хисын замер. Времени перестало существовать. Звуки исчезли. Воздух в лёгких превратился в ледяную крошку. Она. Вчерашняя девушка. Та самая, которую он видел у кафе. Та самая, которую парень хватал за руку и обещал убить. Та самая, с маленькой, аккуратной родинкой над верхней губой. Теперь её лицо было белым как снег. Не бледным — мёртвым, абсолютно белым. Ни кровинки. Губы, вчера ещё розовые и дрожащие от слёз, сейчас были серыми, почти синими. Глаза открыты, в них застыл страх, но ужаса не было. Обескровленная. Слово ударило в голову тяжёлым, тупым молотом. Хисын слышал его в новостях. Читал в летописи. Но одно дело — строчки на бумаге, и совсем другое — эта родинка, которую он запомнил вчера вечером и которая теперь навсегда, до конца его дней, будет ассоциироваться со смертью. — Девушка семнадцати лет, — донёсся обрывок разговора полицейских. — Предварительно, та же причина, что и у реки. Никаких следов насилия, кроме... кроме характерных отметин на шее. Характерные отметины. Хисын перевёл взгляд. На белой коже шеи, чуть ниже челюсти, виднелись две маленькие, аккуратные ранки. Словно уколы. Словно... Он резко развернулся и отошёл в сторону, упёршись ладонями в холодную стену магазина. Дыхание сбилось, в горле застрял комок. Перед глазами плыли красные круги. «Я тебя убью!» — кричал тот парень. Он сдержал обещание. Или не он? Потому что эти отметины... Хисын видел такие раньше? Нет. Не видел. Но они казались ему жутко, неестественно знакомыми. Он вдруг вспомнил сон. Острые, белые клыки. Наклонённое к шее лицо. Холодное дыхание. Нет. Нет, это бред. Сон — просто сон. Он не имеет отношения к реальности. Но реальность лежала там, за жёлтой лентой. Белая, пустая, обескровленная. Та самая девушка, которой вчера Хисын не помог. — Молодой человек, отойдите от оцепления, — раздался строгий голос полицейского. Хисын кивнул, не чувствуя собственного тела. Ноги понесли его прочь от жёлтой ленты, от белого лица с родинкой над губой, от равнодушного перешёптывания зевак. Он сделал несколько шагов и остановился, уперевшись ладонями в шершавый ствол старого клёна. Его трясло. Сначала просто мелкая дрожь в пальцах, потом — крупная, судорогой, прошедшая по всему телу. Колени подкосились, и он бы сполз по стволу вниз, если бы мог пошевелиться. Но он только стоял, вцепившись в кору, и смотрел перед собой невидящими глазами, пока горячие, солёные капли не потекли по щекам. Он не плакал. Он даже не понял, что это слёзы. Просто глаза перестали удерживать влагу, и она хлынула наружу, смешиваясь с холодным потом на висках. Руки дрожали так сильно, что он не чувствовал пальцев. В ушах шумело, перед глазами всё плыло, и единственным чётким, врезанным в сетчатку изображением оставалась эта родинка на мёртвой, белой коже. «Я тебя убью». Он слышал это вчера. Он видел её страх. Он ничего не сделал. И теперь её нет. — Хисын. Голос прорвался сквозь вату в ушах, но не сразу достиг сознания. — Хисын! Чьи-то руки схватили его за плечи — сильно, властно, не давая упасть. Развернули к себе. Он попытался сфокусировать взгляд, но перед глазами всё расплывалось, дрожало, тонуло в солёной пелене. — Хисын, приди в себя. Слышишь? Ты здесь. Ты в порядке. Дыши. Его прижали к себе. Резко, крепко, почти до боли. Чьи-то руки легли ему на спину и начали медленно, успокаивающе гладить вдоль позвоночника — вверх-вниз, вверх-вниз, задавая ритм дыханию, которого у него не было. — Успокойся. Всё хорошо. Я здесь. Я рядом. Шёпот был тёплым, настойчивым, пробивающимся сквозь панику. Хисын всхлипнул — судорожно, по-детски, уткнувшись носом в чьё-то плечо, вдыхая знакомый, странно успокаивающий запах — влажная земля, осенние листья, чуть сладковатая, едва уловимая нота. Не медь. Что-то другое. Живое. Он медленно, очень медленно начал выплывать из ледяного оцепенения. Дрожь не прошла, но стала мелкой, не такой разрывающей. Он понял, что его держат. Что кто-то прижимает его к себе так крепко, будто боится отпустить. Он отстранился ровно настолько, чтобы поднять голову и увидеть лицо. Сону. Бледный, встревоженный, с чёрными глазами, в которых плескалось что-то такое... человеческое. Испуг. Облегчение. И тёплая, мягкая нежность, которую Хисын никогда раньше не видел в его взгляде. — Сону... — голос сорвался, прозвучал хрипло, чужим. — Я здесь, — тихо ответил Сону, не убирая рук с его плеч. — Я увидел тебя из окна автобуса. Ты стоял и... ты был белее бумаги. Он говорил спокойно, ровно, но пальцы на плечах Хисына всё ещё сжимали ткань куртки так, будто от этого зависела его жизнь. — Это та девушка, — выдохнул Хисын, и слёзы снова потекли, но теперь он их даже не замечал. — Вчера... у кафе... я видел её. Её обещали убить. Я слышал. И я ничего... я просто ушёл... — Тс-с-с, — Сону осторожно, почти невесомо, стёр большим пальцем слезу с его щеки. — Не смей. Не смей винить себя. Ты не мог знать. Ты не мог ничего изменить. — Но я видел его лицо! — Хисын почти выкрикнул это, но голос прозвучал сдавленно, надломленно. — Я мог бы запомнить, мог бы рассказать полиции... — И что бы это дало? — Сону говорил мягко, но в его голосе звучала горькая, взрослая мудрость. — Полиция ищет не того. Они смотрят на парня, на ссору, на бытовуху. Но это... — он на секунду замолчал, бросив быстрый взгляд в сторону оцепления, — ...это сделал не он. Хисын замер, глядя на него заплаканными, расширенными глазами. — Откуда ты... Сону не ответил. Он просто смотрел на него — серьёзно, печально, с той самой нежностью, от которой у Хисына сжалось сердце. — Пойдём, — сказал он наконец, отпуская его плечи, но не убирая руку полностью — так и оставил, поддерживая под локоть. — Тебе нельзя сейчас в школу. Пойдём ко мне. Посидишь, придёшь в себя. Мама разрешит, я скажу... — Сону, — перебил Хисын, и его голос дрогнул. — Ты знаешь, кто это делает? Сону замер. Его лисьи глаза на мгновение потемнели, стали глубже, старше. В них мелькнуло что-то — страх? Колебание? Предупреждение? — Знаю, — тихо сказал он. — Но не сейчас. Просто... не сейчас, хорошо? Пойдём. И Хисын, обессиленный, опустошённый, но уже не такой одинокий, кивнул. Он позволил увести себя прочь от жёлтой ленты, от белого лица с родинкой, от всего этого кошмара, который только начинался. Они пошли вместе.

🥀🥀🥀

Как они дошли — Хисын не помнил. Окна, деревья, перекрёстки — всё слилось в одну сплошную, серую, не имеющую значения массу. Он просто ставил ногу за ногой, чувствуя, как чужая, но крепкая ладонь сжимает его запястье и ведёт, тащит, вытягивает из липкого, холодного болота, в которое он проваливался. Сону вёл его. Не как слепого — как того, кто сам отказался смотреть по сторонам. Хисын шёл, опустив голову, глядя только на мелькающий под ногами асфальт, на лужи, в которых отражалось низкое, тяжёлое небо. Иногда Сону чуть замедлялся, оглядывался, что-то говорил — но слова не долетали, тонули в гуле, который стоял у Хисына в ушах. И он только кивал. Как послушный, доверчивый котёнок. Как тот, кто потерял все ориентиры и ухватился за единственный тёплый, живой огонёк в этой ледяной тьме. А в голове — открытые, невидящие глаза той девушки. И родинка. Маленькая, круглая, точно поставленная кистью художника. Её он запомнит навсегда. А ещё — рука. Чужая, но такая надёжная. Пальцы Сону были прохладными, но не ледяными, как у его брата. Живыми. Они сжимали его запястье не больно, но настойчиво, будто боялись, что если отпустят — Хисын просто растворится в воздухе, утечёт серой водой в сточную канаву. Он знал Сону всего один день. Один разговор. Одну перемену. По всем законам логики этот парень должен был быть ему чужим, почти незнакомцем. Но когда мир рухнул, когда реальность раскололась на «до» и «после» белого лица под жёлтой лентой, именно его рука оказалась той единственной нитью, за которую Хисын ухватился. И почему-то он доверял. Без вопросов. Без страха. Без той паранойи, с которой он просыпался каждое утро в этом чужом городе. Просто — доверял. И это пугало почти так же сильно, как мёртвая девушка. — Осторожно, ступенька, — тихо сказал Сону. Хисын послушно перешагнул. Они остановились перед маленьким, невзрачным двухэтажным домом, зажатым между такими же неприметными строениями в тихом, спальном районе. Ничего общего с тем мрачным, величественным особняком на холме, куда вчера уехал Сонхун. Этот дом был обычным. Человечным. С облупившейся краской на подоконниках, с засохшим кустом сирени под окном, с мятым почтовым ящиком. Таким, где пахнет утренним кофе и школьными тетрадями, а не медью и вечностью. Сону достал из кармана ключ — самый обычный, на потёртом брелоке в виде аниме-кота, — и открыл входную дверь. Обернулся. В его чёрных, лисьих глазах не было ни капли той лёгкой, игривой насмешки, что он носил как маску в школе. Только тихая, взрослая тревога и мягкая, успокаивающая теплота. — Заходи, — сказал он, пропуская Хисына вперёд. — Не стесняйся. Тут... уютно. И Хисын, перешагнув порог, на секунду задержался. Его взгляд упал на ключ, всё ещё торчащий в замке. На этого ироничного, улыбчивого аниме-кота, который, кажется, совсем не вязался с тем, что Хисын знал — или догадывался — об этой семье. «Он пытается быть нормальным, — всплыли в голове слова Сонхуна. — Играет в нормальность». Но сейчас, глядя на этого кота с глупой, забавной мордой, на обычный, почти бедный домик, на занавески в цветочек в прихожей, Хисын вдруг подумал: «А может, это и есть настоящий Сону? Не игра. А просто он сам?» Сону мягко подтолкнул его в спину, прикрывая дверь и отрезая холодный, чужой, полный трупов и тайн город. — Проходи на кухню. Я сделаю чай, — сказал он, и в его голосе проскользнули те самые, человеческие нотки, от которых у Хисына вдруг перестали дрожать руки. — Очень сладкий, с лимоном. Ты же любишь такой? Хисын моргнул. Он не говорил Сону, какой чай любит. — Откуда ты... Сону улыбнулся. Той самой, зажигательной улыбкой, которую Хисын запомнил в первый день. Но сейчас в ней не было игривости — была только грустная, понимающая нежность. — Ты говорил во сне, — соврал он мягко. — На уроке. Бормотал что-то про сахар и лимон. Хисын не поверил. Но спорить не стал. Он просто вошёл внутрь — в этот тёплый, пахнущий ванилью и деревом дом, где на стенах висели любительские фотографии пейзажей, а на подоконнике стояли горшки с геранью. И на несколько часов город с его убийствами, тайнами и ледяными принцами перестал существовать. Хисын стоял в маленькой прихожей, всё ещё не до конца придя в себя. Его взгляд скользил по стенам, по старому, но ухоженному паркету, по вешалке, на которой висело несколько лёгких курток — явно не по сезону. В воздухе пахло сухими травами и чем-то ещё, неуловимо знакомым. — Ты... здесь живёшь? — спросил он, наконец обретя голос. Сону обернулся от маленькой кухоньки, где уже возился с чайником. Его лисьи глаза на мгновение стали глубже, мягче. — Нет, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая честность, которую Хисын никогда не слышал в школе. — Я живу в особняке. С братьями. Он помолчал, заваривая чай, и Хисын заметил, как его пальцы — такие же бледные и длинные, как у Сонхуна, — чуть дрогнули. — А здесь... здесь жила моя бабушка. — Сону поднял глаза, и в них плескалась тихая, светлая печаль. — Она умерла. Несколько лет назад. Хисын замер, не зная, что сказать. Соболезнования? Они казались фальшивыми. Молчание — неловким. Сону, будто почувствовав его замешательство, мягко улыбнулся и поставил перед ним кружку с дымящимся, янтарным чаем. — Я присматриваю за этим домом, — продолжил он тихо, садясь напротив. — Как за памятью. О прошлом. О том, откуда я родом. Он обвёл взглядом кухню — старый холодильник, выцветшие занавески, герань на подоконнике. — О семье. Хисын взял кружку в ладони, грея остывшие пальцы. Чай был очень сладким, с лимоном. Именно так, как он любил. — Твоя бабушка... она была... — он запнулся, не зная, как спросить. — Ну, вы же Паки, а ты... — Ким? — Сону закончил за него, и в его глазах мелькнула знакомая, лукавая искра. — Моя мама вышла замуж второй раз. Сменила фамилию. Мне было проще взять её. Он отхлебнул свой чай — без сахара, почти прозрачный. — Но бабушка... она была настоящей Пак. По крови. И по духу. Он замолчал, глядя куда-то в окно, за которым медленно, неумолимо серело небо. Хисын смотрел на него и видел не бледного, странного парня с нечеловеческой грацией, а просто шестнадцатилетнего мальчишку, который тоже когда-то был напуган и одинок. Который тоже искал опору. И нашёл её здесь, в этом маленьком, скромном доме, где пахнет геранью и бабушкиной заботой. — Поэтому ты... — начал он, и Сону кивнул. — Поэтому я храню этот дом, — сказал он просто. — Прихожу сюда, когда всё становится слишком... сложно. Когда устаю быть тем, кем меня видят другие. Он улыбнулся, и эта улыбка была настоящей. — Здесь я могу быть просто Сону. Внуком бабушки, которая любила меня. Который ухаживает за её цветами и пьёт чай с лимоном. Хисын почувствовал, как в горле снова застрял комок, но на этот раз — не от ужаса. От чего-то другого. От узнавания. — Я тоже, — прошептал он. — Скучаю по дому. По тому, где был просто... сыном. А не тем, кого бросили. Сону посмотрел на него долгим, понимающим взглядом. — Значит, мы оба собираем осколки, — сказал он тихо. — Только я — разбитую чашку своей бабушки, а ты — свою старую жизнь. Он протянул руку через стол и накрыл ладонь Хисына своей. Холодная, — отметил где-то на периферии рассудок. Но Хисын не слушал рассудок. Сону был другим. Его тепло шло изнутри. — Но знаешь, — его голос стал чуть твёрже, чуть увереннее, — из осколков можно собрать мозаику. Иногда она получается даже красивее, чем целая чашка. Хисын смотрел на их руки. На свои смуглые, нервные пальцы и на бледные, длинные, удивительно спокойные пальцы Сону. Такие же бледные, как у его брата. Но если у Сонхуна кожа казалась ледяной, почти мёртвой, то у Сону — просто... светлой. Не тронутой загаром. Как у человека, который редко бывает на солнце. «Проблемы со здоровьем», — всплыли в памяти слова учительницы. Хисын отогнал эту мысль. Сейчас это было неважно. — Спасибо, — сказал он, и это слово вместило в себя всё: и чай, и дом, и спасение от паники у оцепления, и эту простую, человеческую теплоту. Сону улыбнулся — своей настоящей улыбкой, без масок и притворства. — Всегда пожалуйста, — ответил он. — Для того и нужны друзья, правда? Друзья. Хисын кивнул, чувствуя, как в груди, там, где ещё недавно была ледяная пустота, медленно, робко загорается маленький, тёплый огонёк. — Правда, — выдохнул он. И впервые за этот бесконечный, страшный день — улыбнулся в ответ. Они сидели в тишине, допивая чай, и Хисын ловил себя на том, что краем глаза рассматривает Сону. Его бледную кожу. Его длинные пальцы, так легко сжимающие кружку. Его чуть заметные, чуть более острые, чем у обычных людей, клыки, которые выглядывали, когда он улыбался. Это ничего не значит, — убеждал он себя. «У многих людей есть особенности. У кого-то родинки, у кого-то асимметрия лица, у кого-то... зубы.» Но внутри, в самой тёмной и честной глубине, шевелилось холодное, липкое подозрение. Те же сомнения, что он испытывал, глядя на могильную плиту с именем Сонхуна. Та же нестыковка, что кричала о несоответствиях. «Его брат носит имя человека, умершего два века назад. Его брат останавливает грузовики взглядом. Его брат...» — О чём думаешь? — мягко спросил Сону. Хисын вздрогнул, выныривая из мыслей. — Ни о чём, — соврал он. — Просто устал. Сону посмотрел на него долгим, всезнающим взглядом. Тем самым, от которого казалось, что он видит тебя насквозь. — Тогда отдыхай, — сказал он просто. — Никуда не торопись. И Хисын позволил себе не торопиться. Отложить вопросы. Забыть о подозрениях. Хисын вертел в пальцах остывшую чашку, наблюдая, как чаинки медленно оседают на дно. Вопрос вертелся на языке последние полчаса, с тех пор как он переступил порог этого дома. И теперь, когда паника отступила, когда дыхание выровнялось, а пальцы перестали дрожать, — он не выдержал. — Ты... чем ты болеешь? — голос прозвучал тихо, почти робко. Хисын поднял глаза на Сону и поспешно добавил: — Не говори, если не хочешь. Я просто... учительница сказала, что у тебя проблемы со здоровьем. А ты столько раз пропускал школу... Он замолчал, чувствуя себя неловко. Словно заглядывал в чужие медицинские карты, словно копался в том, что его не касается. Сону замер на мгновение. Потом улыбнулся — по-доброму, мягко, без тени той лукавой насмешки, что обычно пряталась в уголках его губ. — Ничего страшного, — ответил он просто. — Я плохо переношу солнечные лучи. Кожа сразу краснеет, начинается головная боль, слабость... — он пожал плечами, будто говорил о банальной аллергии на пыльцу. — Врачи говорят, что это редкая форма фотодерматоза. Приходится прятаться в тени. Он отхлебнул чай и добавил, чуть виновато: — А на прошлой неделе сильно распогодилось. Три дня солнце палило невыносимо. Я думал, что смогу выходить хотя бы к вечеру, но... не смог. Организм решил по-своему. Хисын кивнул, переваривая информацию. Фотодерматоз. Он слышал об этом. Болезнь, при которой ультрафиолет вызывает аллергию. Люди с таким диагнозом действительно вынуждены прятаться от солнца, носить закрытую одежду, сидеть дома в ясные дни. Всё сходится. Бледная кожа. Отсутствие загара. Привычка появляться только в пасмурную погоду или по вечерам. Сону не притворялся — он действительно болен. — Прости, — тихо сказал Хисын. — Я не знал. Должно быть, тяжело... — Привык, — перебил Сону с лёгкой, почти беззаботной улыбкой. — У каждого свои тараканы. У кого-то аллергия на арахис, у кого-то — на солнце. Я научился жить с этим. Главное — не забывать пить таблетки и носить с собой зонтик. Он подмигнул, и Хисын невольно улыбнулся в ответ. — Зонтик? Серьёзно? — Ну, не буквально, — Сону засмеялся. — Хотя, если приспичит, я и с зонтиком готов щеголять. Розовеньким. В цветочек. Ты бы видел лицо Чонсона! Хисын удивился, это имя, он ведь его читал в той старой книге, но Пак Чонсон умереть должен был много лет назад. Люди не живут больше двухсот лет. Только вот на кладбище не было его могилы. Это ведь не может быть он! — А кто такой Чонсон? Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Резко, почти выпалил — и сам удивился своей настойчивости. Сону замер. Его пальцы, всё ещё сжимавшие фарфоровую чашку, едва заметно дрогнули. Тонкий звон — и Хисын вдруг отчётливо понял: он задел что-то живое. — Мой старший брат, — ответил Сону осторожно, словно перебирал осколки. — Ты его не видел. Он редко бывает в городе. У нас бизнес в Пусане. — Я оттуда приехал. Тишина повисла между ними — тягучая, как смола. — Я знаю, Хисын. Сону усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла. Скорее — привычная маска, которую он надевал перед чужими. — Я про всех в школе всё знаю. Да и наша семья… — он сделал паузу, — должна знать, кто приезжает в наш город. Наш город. Хисын поймал себя на том, что смотрит не в глаза Сону, а в его чашку. Чёрный чай. Ни сахара, ни молока. И пар над ней не поднимается. — Но ты сказал: лицо Чонсона. Он поднял взгляд. В упор. Не отводя. — Значит, он существует. Он жив. Сону молчал. Слишком долго. Слишком напряжённо. Даже ветер за окном, кажется, перестал биться в стекло. — Да, — выдохнул он наконец. И повторил, будто убеждая себя: — Конечно, он жив. Ему всего-то тридцать пять. Всего-то. Хисын кивнул. Внутри у него всё оборвалось — мягко, беззвучно, как падает лист, который никто не заметит. Хисын вспомнил кладбище. Он обошёл тогда почти все старые захоронения, выискивая фамильные склепы Паков. Он нашёл Ёнсока. Нашёл Джоён. Нашёл Сонхуна — того, первого, с датами 1760–1781. Но могилы Чонсона он не видел. Ни плиты, ни склепа, ни даже маленького, скромного надгробия. Ничего. — А на кладбище... — начал он, и Сону резко поднял на него глаза. — Ты был на кладбище? — В голосе Сону прозвучало не удивление, а что-то другое. Почти страх. — Был, — Хисын не стал врать. — Нашёл могилу Сонхуна. Того, первого. А Чонсона... — он запнулся. — Его могилы нет. Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая, как осенний туман. Сону смотрел куда-то в сторону, его пальцы побелели, сжимая край стола. — Чонсон... — наконец произнёс он, и его голос звучал глухо, — ...тоже был назван в честь прадеда. Наша семья немного больна на эту тему. Что, вот они предки, так много сделали для города, для людей и мы должны их почитать. Поэтому детей называли их именами. — А где тогда могила прадеда, если в семейном склепе её нет, — настаивал Хисын. — Он умер во время восстания возле столицы, когда спас город от первого «энтузиаста» отправился в столицу и погиб во время бунта. Тело так и не нашли, а младший брат не хотел в это верить и не сделал даже могильную плиту. — А супруга? Я читал он женился. — не унимался Хисын. — Супруга. Умерла. Такая нелепая смерть...— Сону вздохнул наигранно, —упала на кол из окна своей комнаты в доме где жила её семья. — глаза стали темнее, и появился какой-то странный оскал. — Жалко бедную. Но такова судьба. У Хисына закружилась голова от такой информации, супруга умерла. Случайно?! Чонсон погиб во время востания возле столицы. Имя Сонхуна выбито на могильной плите, а Сону хранит память о бабушке в этом милом доме. И Сону не любит солнце. Он не верит, но Сону смотрит так по доброму, по дружески. Может просто сам себе напридумывал. Сону смотрел на него. В его лисьих глазах плескалась тихая, взрослая печаль. Они сидели в тишине, допивая остывший чай, и Хисын чувствовал, как внутри него что-то меняется. Страх не ушёл — он никуда не делся, лежал на дне тяжёлым, холодным грузом. Но теперь рядом с ним появилось что-то ещё. Доверие. Надежда. Или просто усталое, но твёрдое решение не бежать. Он останется. Хотя бы ради этого странного, бледного парня, который улыбается так по доброму, фотографирует кошек и честно признаётся, что боится. Ради друга. Хотя бы ради этого. — А Сонхун... он где учится? Работает? — вдруг вырвалось у Хисына, и вопрос сорвался с губ раньше, чем разум успел прикусить язык. Сону замер. Чашка застыла на полпути к губам, пар от чая завитком устремился к потолку. Его бровь медленно, издевательски неспешно поползла вверх, а в лисьих глазах вспыхнуло то самое лукавое, дразнящее выражение — смесь кошачьего любопытства и охотничьего азарта, которое Хисын уже начинал распознавать с первого взгляда. — Тебя так заинтересовал мой брат, — протянул Сону, смакуя каждое слово, будто редкое вино, — что ты даже прокатился с ним? Добровольно? В его машине? В его стерильно-чистой, ни одной пылинки, машине? Он поставил чашку на блюдце — лёгкий, изящный звон фарфора прозвучал как финальный аккорд в его маленьком спектакле — и сложил руки перед собой, откинувшись на спинку стула с видом судьи, оглашающего приговор. Усмешка, лёгкая и острая, как лезвие бритвы, тронула его губы. — Хисын, Хисын... Я, конечно, всегда знал, что Сонхун производит неизгладимое впечатление. Но чтобы настолько? Щёки Хисына вспыхнули мгновенно, предательски, беспощадно. Горячая волна залила не только лицо, но и шею, и самые кончики ушей, которые теперь, он был уверен, горели алым маяком в уютном полумраке бабушкиной кухни. Он резко, почти демонстративно отвернулся, уставившись на герань на подоконнике с таким интенсивным интересом, будто цветок вот-вот должен был заговорить. — Я просто спросил, — буркнул он в сторону несчастного растения. — Любопытно просто. Он же старше, а в школе почти не появляется... — Не появляется, — согласился Сону, и в его голосе лукавая искра слегка притухла, сменившись лёгкой, почти неуловимой серьёзностью. — Потому что он уже закончил школу. Пауза. Хисын почувствовал, как воздух между ними сгустился. — Давно? Сону задумчиво почесал переносицу — жест, который у него, кажется, вырывался непроизвольно, когда он подбирал слова. — Ну... пару лет назад. Он на домашнем обучении был последние два года. Тоже... — он сделал едва заметную паузу, — проблемы со здоровьем. Последние два слова он произнёс осторожно, почти шепотом, будто касался чего-то хрупкого. И Хисын снова почувствовал ту самую недосказанность, что витала в этом доме, как запах старых фотографий и бабушкиных духов. «Тоже». Как у Сону. Как у Чонсона. Семейное. Он не стал спрашивать дальше. Не сейчас. Не здесь, в этом тёплом, пахнущем геранью и ванилью доме, где Сону был просто Сону, а не носителем семейных тайн. — Понятно, — тихо сказал Хисын, всё ещё глядя на цветок. — Просто... он странный. — Очень, — с неожиданной теплотой согласился Сону. — Но хороший. Просто... ему нужно время, чтобы привыкнуть к людям. А людям — чтобы привыкнуть к нему. Он помолчал и добавил, чуть слышно: — Как и всем нам. Он сделал едва заметную паузу перед последними словами, и Хисын уловил в них ту же недосказанность, что и в разговоре о Чонсоне. — А сейчас? — не унимался Хисын, старательно игнорируя предательский румянец. — Работает? Учится? — Скорее, работает, — пожал плечами Сону. — У нас семейный бизнес. Недвижимость, кое-какие активы. Чонсон всем заправляет, а Сонхун ему помогает. Иногда. Он помолчал и добавил с лёгкой, почти незаметной горечью: — Когда не занят... другими делами. — Какими делами? Сону посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Его лисьи глаза потемнели, став на мгновение глубокими, почти как у брата. — Разными, — уклончиво ответил он. — Следит за порядком в городе. Решает проблемы, о которых лучше не знать. Он снова взял чашку, делая глоток, и его лицо приняло обычное, беззаботное выражение. — Но если тебя так интересует его расписание, — добавил он с вернувшейся лукавой искоркой, — могу дать тебе его номер. Или ты уже взял? — Я не брал! — слишком поспешно выпалил Хисын. Сону фыркнул, прикрывая рот ладонью. — Ой, да шучу я, шучу. Ты как недотрога, честное слово. Хисын хотел возмутиться, но вместо этого почему-то улыбнулся. — Ты невыносим, — повторил он, но теперь это звучало почти ласково. — Знаю, — кивнул Сону. — Моя суперсила. Он допил свой чай и поставил чашку в раковину. — Если серьёзно, — сказал он, не оборачиваясь, — Сонхун... он не очень хорошо ладит с людьми. Не потому что плохой. Просто у него это... сложно. Он привык быть один. Он помолчал. — Но раз он позволил тебе сесть в свою машину, раз говорил с тобой... значит, ты ему небезразличен. Хотя он никогда в этом не признается. «Ты интересный» Хисын смотрел на его прямую, напряжённую спину и думал: «Почему ты говоришь об этом с такой грустью?» — Сону, — позвал он тихо. — Ты ревнуешь? Сону обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то... удивление? Или облегчение? — Нет, — ответил он после паузы. — Просто... переживаю. За вас обоих. Он улыбнулся — мягко, почти по-братски. — Сонхун заслуживает кого-то, кто не будет его бояться. А ты, — он посмотрел Он сделал едва заметную, тонкую паузу перед последними словами — и Хисын уловил в ней ту же самую недосказанность, что пропитывала разговор о Чонсоне, как влага пропитывает старые стены. Что-то, что не договаривают. Что-то, что прячут за ровными фразами и спокойными улыбками. Он посмотрел на Хисына — прямо, открыто, без масок. — ...ты заслуживаешь правды. Даже если она сложная. Даже если она изменит всё. Хисын не нашёлся, что ответить. Он просто сидел, сжимая в пальцах остывшую кружку, и чувствовал, как внутри него медленно, неумолимо, неостановимо прорастает что-то новое. Что-то, чему он пока не смел дать имя. Страх? Надежда? — А у тебя есть братья или сестры? — вдруг спросил Сону, оторвавшись от своих мыслей и глядя на Хисына с тихим, искренним любопытством. Хисын поднял на него глаза. Чуть помедлил, а потом усмехнулся — не горько, а скорее устало. — Ты же сам сказал: «У нас тут все всё про всех знают». Про меня ты, получается, всё знаешь. Сону хмыкнул, откидываясь на спинку стула. В его лисьих глазах заплясали знакомые, лукавые искорки. — О тебе — да, — согласился он. — А вот о твоём отце — нет. Пауза. Это, знаешь, странно. В документах о переезде он есть, но о нём самом... ничего. Будто его и не было. Хисын замер. Пальцы, сжимавшие кружку, чуть дрогнули. — Нет, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я один в семье. Только я и мама. Сону молчал, не настаивал. Только смотрел — мягко, понимающе, без той привычной насмешки. Хисын помолчал, а потом достал телефон. Пальцы сами нашли нужную папку, открыли фотографию. Он протянул экран Сону. — Но там, в Пусане... остался мой друг. Хисын разблокировал смартфон и открыв фото в галереи повернул его к Сону, на фотографии двое парней, щурясь от солнца, кривлялись в объектив. Один — смуглый, рыжий, с большими карими глазами и смущённой улыбкой. Второй — брюнет, не чистокровный кореец, метис — хорошо заметно по внешности. Но красивый и глаза добрые, он выше, шире в плечах, с дурашливо поднятыми бровями и рукой, заботливо взлохматившей рыжую макушку. Селфи. Простое, живое, пропитанное смехом и беззаботностью. — Джейк, — Хисын улыбнулся, и в этой улыбке вдруг проступило что-то светлое, настоящее, без примеси горечи. — Он мне... как брат. Сону взял телефон в руки, рассматривая фото с неожиданной, почти трепетной внимательностью. Его пальцы осторожно коснулись экрана, будто он боялся стереть этот застывший момент. — Правда? — переспросил он тихо. Хисын кивнул. И улыбка его померкла. — Правда... был. Сону поднял на него глаза. В них больше не было ни лукавства, ни игривости — только внимание. Острое, чуткое, всё понимающее. — Почему «был»? Хисын отвёл взгляд. За окном серело небо, и ему вдруг стало холодно, хотя на кухне было тепло. — Не знаю, — признался он. — Как приехал сюда... как началось всё это... — он обвёл рукой невидимый круг, в котором поместился и этот город, и тайны, и могильные плиты, и бледные братья с чёрными глазами, — ...я почти перестал ему отвечать. Сообщения читаю, а что писать — не знаю. Голос его дрогнул. — Не знаю, что сказать. Что у меня всё хорошо? Врать не хочется. А правду... какую правду? «Меня тут приняли одноклассники плохо, а по ночам маньяк охотится»? Он испугается за меня. Он замолчал, сжимая в пальцах край стола. Сону слушал. Не перебивал, не пытался разрядить обстановку шуткой. Просто слушал — и его лисьи глаза смотрели на Хисына с той взрослой, понимающей тишиной, которая бывает только у тех, кто сам знает, каково это — молчать, когда нужно говорить. — Знаешь, — сказал он наконец, и голос его был ровным, спокойным, без капли осуждения. — Я не буду говорить тебе, что врать — это хорошо. Потому что это нехорошо. Но я и не скажу, что ты обязан вываливать на него всю правду, к которой он не готов. Он подался чуть вперёд, ближе к Хисыну. — Я скажу другое. Не теряй. Если человек тебе дорог — если он тебе как брат — не дай расстоянию и молчанию съесть то, что вы строили годами. Потому что потом будет поздно. В его голосе мелькнула едва уловимая, давняя боль. Та самая, которую он прятал за улыбками и розовыми кигуруми. — Либо соври, что всё хорошо, — тихо сказал Сону. — Иногда людям нужна именно эта ложь, чтобы не сойти с ума от беспокойства. Либо скажи правду — ту, которую он сможет принять. Частичную. Адаптированную. «Скучаю», «тяжело привыкать», «город странный». Этого достаточно. Он посмотрел Хисыну прямо в глаза. — Но не игнорируй. Не исчезай. Потому что исчезнуть легко. А вернуть того, кто исчез, — почти невозможно. Тишина. Только тиканье старых часов на стене и далёкий шум редких машин за окном. Хисын сидел, переваривая его слова. Смотрел на фотографию, где он и Джейк смеются, обнявшись, и чувствовал, как что-то внутри него медленно, с хрустом, разворачивается обратно. — Ты прав, — выдохнул он. — Чёрт, ты прав. Сону улыбнулся — той мягкой, настоящей улыбкой, которая не нуждалась в масках. — Я знаю, — сказал он просто. — У меня тоже есть братья. И я тоже иногда пропадаю со своими тараканами. Но они всё равно меня ждут. Потому что я возвращаюсь. Он помолчал и добавил совсем тихо: — Всегда возвращаюсь. Хисын посмотрел на него. На этого бледного, странного, улыбчивого парня, который улыбается так ярко, фотографирует кошек и говорит такие простые, правильные вещи. — Сегодня напишу ему, — сказал Хисын. — Обещаю. Сону кивнул. — Вот и хорошо. Он взял свою пустую чашку, покрутил в пальцах. — А насчёт отца... — начал он осторожно. — Не сейчас, — перебил Хисын. И добавил мягче: — Потом. Когда-нибудь. Сону кивнул — понимающе, без обид. — Когда-нибудь так когда-нибудь. За окном окончательно стемнело. Пора было возвращаться. Но на душе у Хисына — впервые за долгое время — было почти светло.

🥀🥀🥀

Сону проводил его до самого дома. Они шли молча, но это молчание было не тяжёлым, а уютным, как старый плед, в который заворачиваешься холодным вечером. Хисын уже не дрожал, не сжимал кулаки в карманах. Рядом с Сону дышалось легче. У двери они замерли. Сону смотрел на него своими лисьими глазами, в которых плясали тёплые, живые искорки. — Ну, — сказал он, — давай телефон. Хисын моргнул. — Что? — Телефон, — терпеливо повторил Сону. — Мы же не будем вечно передавать приветы через моего брата-молчуна. Давай, диктуй. Хисын — всё ещё немного растерянно — продиктовал номер. Сону быстро застучал пальцами по экрану, и через секунду карман Хисына коротко вибрировал. — Вот, — Сону улыбнулся. — Теперь я у тебя в контактах. Розовый кролик. Не потеряй. Хисын посмотрел на экран. Аватарка с аниме-зайцем. Имя: «Сону 🐰✨». — Розовый кролик? — переспросил он. — Это из одного мультика, — отмахнулся Сону. — Потом расскажу. Повисла короткая, почти неловкая пауза. А потом Сону шагнул вперёд и обнял его. Крепко. По-настоящему. Не похлопывая по спине, не делая вид, что это просто дружеский жест. Просто — обнял. Уткнулся носом куда-то в плечо, вдохнул тепло. — Береги себя, — шепнул он. — Если что — пиши. В любое время. Я всегда примчусь и помогу. Хисын замер на секунду, а потом медленно, неуклюже поднял руки и обнял в ответ. — Хорошо, — выдохнул он. Сону отстранился, улыбнулся — своей настоящей улыбкой, без масок, — и побежал к подъезжающему такси. Жёлтая машина мигнула фарами, приняла его в тёплое нутро и укатила в темнеющие сумерки. Хисын смотрел вслед, сжимая в руке телефон с новым контактом. Розовый кролик. Почему-то хотелось улыбаться. Он развернулся, прошел по тропинке к входной двери. Достал ключи. Вставил в замочную скважину. И замер. Из-за двери не доносилось ни звука. Ни работающего телевизора, ни шума воды, ни привычного маминого «Ты где был так долго?». Только тишина. Густая, вязкая, нехорошая. Хисын толкнул дверь. И опешил. Мама сидела на полу в прихожей. Прямо на холодном, неумолимом кафеле, прислонившись спиной к стене — той самой, у которой вчера ещё висела их старая семейная фотография. Теперь там остался лишь тёмный прямоугольник неснятой пыли и рваный кусок обоев. Её волосы, обычно аккуратно собранные в тугой пучок — символ её несгибаемой, вымученной собранности, — растрепались, падали на лицо спутанными, безжизненными прядями. В руках — бутылка виски. Наполовину пустая. Рядом, на полу, валялась скомканная салфетка и разбитая фоторамка — та самая, с морем, где они втроём ещё улыбались по-настоящему. Она не плакала. Она просто смотрела в одну точку перед собой. В пустоту. Хисын застыл на пороге. Рюкзак соскользнул с плеча, глухо ударилась об пол. Он не мог пошевелиться. Не мог выдохнуть. Эту маму он видел впервые. — Мама... — голос сорвался, прозвучал тонко, по-детски, чужим, незнакомым звуком. Она медленно, очень медленно подняла на него глаза. Красные, опухшие, совершенно пустые — в них не осталось даже отчаяния. Только выжженная, бездонная усталость. — Хисын, — выдохнула она. Не спросила, где он был. Не упрекнула за долгое отсутствие. Не натянула привычную маску «всё хорошо». Просто — позвала. Словно тонула в ледяной воде и хваталась за его имя как за последний, единственный спасательный круг. Бутылка выскользнула из её ослабевших пальцев, глухо стукнулась о кафель, покатилась в сторону, расплёскивая янтарные остатки по светлой плитке. Она протянула к нему руки — неловко, по-детски, как протягивает ребёнок, упав и разбив коленку. — Я слышала... эта девочка, — её голос сломался, рассыпался на осколки, — которую я вчера не защитила... Сегодня её нашли мёртвой... Всхлип. Короткий, рваный, будто у неё не осталось сил даже на слёзы. — Я не знала, что так будет, — шептала она, и слова падали тяжёлыми, мокрыми камнями. — Я чувствую... вину. Ведь могла. Могла крикнуть, вызвать полицию, просто подойти. Но я ничего не сделала. Я отвернулась и увела тебя. А её... её убил такой же ублюдок, как и твой отец... Она замолчала, переводя дыхание. А потом вздохнула — глубоко, надрывно, будто ныряльщик перед погружением на самое дно. — Я не говорила тебе... — она подняла на него глаза, и в них плескалась невысказанная, многолетняя боль. — Я подала на развод не только потому, что он обижал меня, пока ты был в школе или с друзьями. Пауза. Длинная, бесконечная. — Я узнала, что у него есть другая семья. Женщина в соседнем городе. И ребёнок. Её губы дрогнули. — Сын. Твой... брат. Слово упало в тишину прихожей, как камень в стоячую воду. — Сынок... Хисын стоял в дверях, сжимая в кармане телефон с номером Розового кролика, и чувствовал, как пол медленно, неумолимо уходит из-под ног. Его словно окатили ледяной водой. «А у тебя есть братья или сестры?» — спросил Сону всего пару часов назад, сидя в уютной, пахнущей геранью кухне. Он знал? Или это просто... чудовищное, невозможное совпадение? Два мира. В одном — тайны, древние как этот город, могильные плиты с именами, которым два века, и бледные мальчики с лисьими глазами, которые обнимают на прощание, дарят номера в телефоне с аватарками аниме-зайцев и просят беречь себя. В другом — вот это. Пустая бутылка, разбитое стекло, въевшаяся в стены чужая ложь. Мама, которая впервые за много лет позволила себе упасть — и упала так больно, что, кажется, разбилась вдребезги. Хисын шагнул вперёд. Медленно, будто под водой, опустился на колени рядом с ней. Прямо на холодный пол, усыпанный острыми осколками стекла — они впивались в брюки, царапали кожу, но он не чувствовал боли. Обнял. Крепко-крепко. Как только что учил его Сону. — Я здесь, — прошептал он, зарываясь лицом в её пахнущие усталостью и чем-то горьким волосы. — Ты не виновата. Слышишь? Ты ни в чём не виновата. Он сжимал её худые, вздрагивающие плечи и чувствовал, как его собственный голос ломается, предательски дрожит. — Я никуда не денусь. Мы справимся. Вместе. Мама всхлипнула — громко, надрывно, уже не сдерживаясь, отдавая всю боль, которую копила годами, месяцами, этими бесконечными несколькими неделями в чужом городе. Она вцепилась в его куртку побелевшими пальцами, прижимаясь, как маленькая девочка, потерявшаяся в огромном, страшном мире. — Прости меня, — шептала она куда-то в его плечо. — Прости, что не смогла сохранить нашу семью. Прости, что привезла тебя в этот мёртвый город. Прости, что я такая слабая... — Ты не слабая, — выдохнул Хисын, чувствуя, как по его собственным щекам текут горячие, предательские дорожки. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю. Ты просто устала. И ты имеешь право устать. Он гладил её по спине — медленно, успокаивающе, как учил его Сону всего несколько часов назад в доме, пахнущем бабушкиной заботой и чаем с лимоном. — Мы выберемся из этого, — шептал он. — Я обещаю. Вместе. За окном, в непроглядной темноте ночного города, где-то на холме горел одинокий свет в окне старого особняка. Кто-то с бледной кожей и ночными глазами смотрел на тусклые огни чужих домов и думал о том, что свет бывает разный. Хрупкий. Упрямый. Угасающий. И не каждый можно потушить