Под защитой бледной Луны

Календарь перевернулся, и вместе с пожелтевшим сентябрьским листом ушло что-то ещё — то ли острота первой боли, то ли привычка просыпаться с комком в горле. Наступил октябрь. В городе стало холоднее, но небо, вопреки ожиданиям, не сделалось серым. Оно было прозрачным, высоким, ледяным — как хорошо промытое стекло, за которым вот-вот начнётся зима. Мама снова ударилась в работу. После того вечера — того самого, с разбитой фоторамкой и пустой бутылкой, с признанием, которое раскололо его представление об отце на «до» и «после», — она словно включила какой-то внутренний тумблер. Встала на следующее утро, умылась ледяной водой, затянула волосы в тугой, безупречный пучок и ушла в закусочную раньше обычного. О том, что было, они не говорили. Ни к чему. Слова всё равно не могли уместить ту боль, которую она носила в себе годами. Да и нужно ли было её ворошить? Мама работала, Хисын учился, готовил, убирал, следил, чтобы в холодильнике всегда был хотя бы первое и второе. Быт стал их языком любви — молчаливым, но надёжным. Она видела его либо рано утром, когда он, уже одетый в школьную форму, ставил перед ней чашку слишком горячего кофе, либо поздно вечером, когда она возвращалась, а он делал вид, что просто случайно не спит и читает книгу при тусклом свете торшера. «Как прошёл день?» — «Нормально». — «Ел?» — «Да». — «Я тебя люблю». — «Я тебя тоже». Этого было достаточно. А у Хисына всё шло по-старому. Школа, где он всё ещё оставался чужим — не изгоем, нет, хуже: невидимкой. Одноклассники давно перестали шептаться у него за спиной. Они просто не замечали. Рыжие волосы, смуглая кожа, вечно сосредоточенный взгляд — всё это слилось в интерьере, как старая парта у окна, которую никто не переставляет, но и не садится за неё. Уроки. Дома — уборка, готовка, бесконечная стирка. Он втянулся. Оказалось, что мыть посуду можно почти медитативно, если не думать ни о чём. А если думать — то лучше о приятном. А приятного в его жизни стало много. Сону теперь ходил в школу каждый день. Осеннее солнце спряталось за плотные облака, и его «фотодерматоз» перестал быть препятствием. Он появлялся на пороге класса с неизменной улыбкой, бросал рюкзак на соседний стул и каждый раз, будто впервые, говорил: — Ну, скучал без меня? Хисын неизменно закатывал глаза и неизменно — улыбался. А после уроков они гуляли. Медленно, без цели, по спящим улочкам старого города. Сону фотографировал всё подряд: голые ветки клёнов на фоне свинцового неба, сгорбленные скамейки в парке, бездомных кошек, греющихся на крышках люков. Хисын просто шёл рядом, засунув руки в карманы, и слушал. Иногда они ходили в кино. Единственный кинотеатр в городе был старым, с тяжёлыми бархатными креслами и запахом пыли, но Сону это, кажется, обожал. «Это же атмосфера, — говорил он. — В этих креслах, наверное, ещё наши прапрадеды сидели». И тут же осекался, бросал быстрый взгляд на Хисына и переводил всё в шутку. Хисын делал вид, что не замечает этих оговорок. Он научился не замечать многое. Не замечать, что Сону никогда не ест попкорн, только держит стаканчик в руках. Не замечать, что в тёмном зале его бледная кожа будто светится изнутри. Не замечать, что иногда, когда они слишком близко сидят, Хисын чувствует тот самый сладковатый, чуть металлический запах, который теперь ассоциировался у него только с одним — с ночными переулками и ледяными глазами. Не замечать. Не думать. Просто быть рядом. Потому что это было легко. Легче, чем копаться в тайнах, легче, чем бояться, легче, чем задавать вопросы, на которые он не готов услышать ответы. И ещё был Джейк. Хисын тогда послушал Сону. Он не написал всю правду — конечно нет. «Я тут с со странными ребятами подружился, а маньяк убивает людей у меня под окнами» — такое даже в самом смелом воображении не умещалось. Но он написал. Коротко, неуклюже, сбивчиво. «Прости, что молчал. Тут правда тухло. Город как я говорил старый, люди странные. Но я... привыкаю. Скучаю очень по тебе, братан. Если будет возможность приезжай в гости». Ответ пришёл через три минуты. «Ну наконец-то, призрак! Я уже думал, ты там в своём Гонджияме в культ какого-нибудь водяного вступил. Давай, не кисни. Если совсем припрёт — пиши. Всегда. Я серьёзно. Насчёт гостей я уже думал, мама не против на каникулах. Тоже скучаю, бро». И дальше — мем. Тупой, смешной, совершенно неуместный. До боли родной. С того дня они общались каждый день. Джейк рассказывал новости про старую школу, про общих знакомых, про то, как его чуть не заставили идти на свидание вслепую. Хисын слушал его голосовые сообщения, лёжа в темноте своей комнаты, и чувствовал, как трещина между мирами медленно, но затягивается. Он не врал. Он просто дозировал правду. «Как дела?» — «Нормально». — «Есть друзья?» — «Один есть, нормальный парень». — «Красивый?» — «Смешной. Увлекается фотографией». — «О, у вас там это...?» — «Джейк, заткнись». Тепло. Настоящее, живое, идущее из прошлой жизни, которую он боялся потерять навсегда. Оказывается, её не потеряли. Её просто отложили. И теперь она снова входила в его день — кусочками, сообщениями, мемами, глупыми историями. И этого тоже было достаточно.

🥀🥀🥀

Октябрь тянулся медленно, как карамель. Хисын перестал ждать подвоха. Перестал всматриваться в тени и искать в новостях знакомые лица. Перестал вздрагивать, когда за окном раздавался шум машин. Он просто жил. Школа. Уроки. Готовка. Сону. Кино. Джейк. Короткие «спокойной ночи» от мамы, когда она думала, что он уже спит. Иногда, проходя мимо заброшенного особняка напротив своего дома, он замедлял шаг. Иногда ему казалось, что в тёмных окнах кто-то есть. Иногда — что это просто игра света и усталости. Он не проверял. Он просто жил. А в старом особняке на холме, за тяжёлыми шторами цвета запёкшейся крови, кто-то с ночными глазами и ледяными пальцами переворачивал страницы старой книги и слушал, как ветер завывает в голых ветвях клёнов. Октябрь только начинался. Сонхуна он не видел больше двух недель. С того самого вечера — тёмного, холодного, пропитанного запахом старой кожи и меди, — когда чёрный автомобиль бесшумно остановился у тротуара, а ледяной голос произнёс: «Не благодари раньше времени». Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов, если считать с той секунды, как окно со стороны водителя бесшумно поползло вверх, отрезая от мира этот острый профиль, эти ночные глаза, эту тонкую, безрадостную усмешку. Хисын пытался не думать о нём. Правда пытался. Загружал себя уроками, готовкой, бесконечными прогулками с Сону. Пересматривал старые сериалы, учил английские слова, даже пытался медитировать — всё без толку. Мысли о Сонхуне просачивались в щели. Вот он смотрит в окно школьного автобуса — и ловит себя на том, что сканирует взглядом пустынные улицы, выискивая знакомый чёрный силуэт. Вот проходит мимо заброшенного особняка напротив своего дома — и невольно замедляет шаг, всматриваясь в тёмные провалы окон, за которыми когда-то (всего две недели назад, но кажется — вечность) стояла тень. Тени нет. Особняк пуст и безмолвен. Вот он заходит в библиотеку — якобы за учебником по биологии, на самом деле просто чтобы пройтись между высокими стеллажами, заглянуть в самый дальний, тёмный угол, где в прошлый раз... Пусто. Ни развёрнутой книги на столе. Ни лёгкой вмятины на скатерти. Ни запаха старого пергамента и сладковатой меди. Как будто его и не было никогда. Хисын возвращался домой, пил чай с лимоном, делал уроки, отвечал на сообщения Джейка. Жил нормальную, скучную, предсказуемую жизнь. Но перед сном, когда свет выключен, а за окном шумит ветер, он позволял себе вспоминать. Ледяной шёпот у самого уха. Длинные, бледные пальцы, снимающие с его волос сухой листок. И взгляд — тяжёлый, пронзительный, будто видящий насквозь. «Ты интересный». — Чёрт, — шептал Хисын в подушку, зажмуриваясь. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он знал, что может спросить у Сону. Они теперь виделись каждый день. Сону сидел с ним за одной партой, ел его неловко приготовленные обеды, смеялся над глупыми шутками. Друг. Настоящий, близкий, которому можно доверить что угодно. Кроме этого. Потому что спросить: «Где твой брат? Почему его так долго нет? Он... он вернётся?» — значило признаться. Не в том, что он знает о «семейных тайнах». Не в том, что он догадывается о природе этой семьи. Нет. Признаться, что скучает. По человеку, которого видел раз пять из них: три его пугали, один предупреждали и ещё один полноценно пообщались. Что ищет его силуэт в каждом тёмном переулке. Что замедляет шаг у старого особняка. Что его сердце пропускает удар, когда на горизонте появляется чёрная машина — и разочарованно замирает, когда она проезжает мимо. Как девчонка. Влюблённая девчонка, которая сохнет по старшекласснику и боится признаться в этом даже себе. — Ты чего такой кислый? — спросил Сону в четверг, когда они сидели в парке на холодной скамейке и пили кофе из бумажных стаканчиков. Хисын вздрогнул, выныривая из своих мыслей. — Ничего, — слишком быстро ответил он. — Устал. Сону посмотрел на него своим лисьим, пронзительным взглядом. Тем самым, от которого казалось, что он видит не только мысли, но и те чувства, что прячутся глубоко под кожей. — Угу, — протянул он. — Ясно. И ничего не спросил. Хисын выдохнул с облегчением — и тут же почувствовал укол совести. Сону был хорошим другом. Он заслуживал правды. Но не этой. Не той, в которой Хисын сам себе боялся признаться. Они с его братом — кто друг другу? Никто. Сонхун сначала пугал его. Преследовал. Появлялся из ниоткуда и исчезал в никуда, оставляя после себя только сладковатый запах меди и дрожь в коленях. А потом Хисын ляпнул на кладбище эту глупость. Про то, что хочет дружить. Про то, что он новенький и одинокий. Про то, что ему плевать, какой Сонхун странный. И Сонхун ушёл. Две недели назад. Без объяснений. Без прощания. Без единой весточки. Хисын сжимал в пальцах бумажный стаканчик, глядя, как пар от кофе тает в холодном воздухе. Судя по всему, Сонхун не хочет. Ни дружить. Ни общаться. Ни видеть его. И винить его не за что. Правда. Он взрослый, у него своя жизнь, свои тайны, свои дела. Хисын для него — просто случайный эпизод. Любопытный новичок, о котором говорил Сону. Ничего больше. Интерес, о котором Пак говорил, пропал. Наверное, Хисын оказался не таким уж интересным. Просто рыжий мальчишка, который слишком много лезет не в свои дела. Который вообразил себе чёрт знает что из-за пары ледяных взглядов и одной поездки на машине. — Ничего страшного, — сказал он вслух, не заметив, что говорит. — Что? — переспросил Сону. Хисын мотнул головой. — Ничего. Это я так. Он допил остывший кофе одним глотком и смял стаканчик. — Пойдём? Холодно. Сону кивнул. Они поднялись со скамейки и пошли в сторону его бабушкиного дома — уже привычным маршрутом, по которому ходили каждый день. Хисын шёл и смотрел под ноги. Бывает. Он переживёт. Сзади, на пустынной улице, мелькнули чьи-то фары. Хисын даже не обернулся.

🥀🥀🥀

В пятницу вечером, сидя в своей комнате и бесцельно листая ленту, Хисын поймал себя на том, что снова открыл профиль Ким Сону в Твиттере. Он листал старые фотографии — река в сумерках, лес в тумане, горы, бездомные кошки. Красиво. Талантливо. И вдруг замер. Одна из старых фотографий, выложенная почти год назад. На ней — два силуэта на фоне закатного неба. Один — узнаваемый, с телефоном в руках, смеющийся. Сону. А второй — высокий, прямой, неестественно неподвижный. Лица почти не видно — он стоит вполоборота, тень падает на резкие скулы. Но Хисын узнал бы этот острый профиль из тысячи. Подпись под фото была короткой, всего два слова и смайлик: «Старший. 🖤» Хисын смотрел на экран, чувствуя, как сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом — начинает колотиться где-то в горле. Он есть. Он существует. Он не исчез. Просто его нет рядом. Хисын закрыл приложение и отложил телефон в сторону. Лёг на кровать, уставился в потолок. — Это просто... любопытство, — сказал он вслух пустой комнате. — Я просто хочу понять, кто они. Какая у них семья. Почему у них такие странные «болезни»... Голос звучал неубедительно даже для него самого. За окном шумел ветер. Где-то там, в темноте, на холме, горел свет в окне старого особняка. И Хисын вдруг с ужасающей ясностью понял: он готов ждать. Сколько угодно. Хоть до конца октября. Хоть до первого снега. Хоть до тех пор, пока этот ледяной принц снова не появится из темноты и не скажет своим низким, бархатным голосом: «Нашёл, что искал?» Нет. Не нашёл.

🥀🥀🥀

И ещё кое-что в городе изменилось. Убийства прекратились. Хисын заметил это не сразу — слишком погружённый в свои мысли, в школу, в прогулки с Сону, в бесконечные попытки не думать о том, о ком думать запрещено. Но однажды утром, включив новости за завтраком, он вдруг осознал: уже десять дней ни одного сообщения об обескровленных телах. Ни у реки. Ни в парке. Ни у круглосуточного магазина, где до сих пор, наверное, остался невидимый след от жёлтой полицейской ленты и белого силуэта на асфальте. Тишина. Город выдохнул. Люди перестали шептаться и оглядываться через плечо. Даже полицейские машины реже мелькали в центре. Словно зверь насытился и улёгся спать. Хисын сидел за кухонным столом, глядя в чашку с остывшим чаем, и чувствовал, как внутри него медленно, неумолимо затягивается ледяной узел. Сонхун пропал. И «энтузиаст» пропал вместе с ним. Две недели назад Сонхун в последний раз смотрел на него своими ночными глазами, сказал «не благодари раньше времени» и растворился в потоке машин. Две недели назад нашли ту девушку с родинкой над губой. А потом — ничего. Ни убийств. Ни ледяных силуэтов под фонарями. Ни чёрных машин, бесшумно скользящих по пустынным улицам. Как будто кто-то выключил свет. Хисын гнал от себя эту мысль. Отчаянно, яростно гнал. Потому что если это правда — если Сонхун и убийца — одно лицо, если та самая тень, что спасла его от грузовика, своими же руками? Убила девушку с родинкой... — Нет, — шептал он в подушку по ночам. — Нет, нет, нет. Он не верил. Или не хотел верить. Потому что верить в это значило признать, что его влечёт к монстру. Что все эти две недели он тосковал не по загадочному, пугающе красивому парню, а по убийце. Что его сердце замирает не от запретного чувства, а от патологии. — Ты слишком много думаешь, — сказал Сону в субботу, когда они сидели в его бабушкином доме и пили чай. Хисын вздрогнул, выныривая из своих мыслей. — Что? — Думаешь слишком много, — повторил Сону, не поднимая глаз от кружки. — У тебя на лице написано. Глаза в одну точку, брови нахмурены, губы сжаты. Он подул на чай. — Не хочешь поделиться? Хисын молчал. Секунду, две, десять. — Просто... — начал он и осёкся. — Убийства прекратились. Ты заметил? Сону замер. Его пальцы, обхватывающие кружку, чуть дрогнули. — Заметил, — тихо сказал он. — И как думаешь, почему? Пауза. Длинная, тягучая, как карамель. — Не знаю, — ответил Сону. — Может, тот, кто это делал... уехал. Или заболел. Или... Он запнулся. — ...понял, что поступает неправильно. Хисын посмотрел на него. В его лисьих глазах плескалось что-то, чему он не мог найти названия. — Ты веришь в это? — спросил Хисын. — В то, что монстр может просто... остановиться? Сону долго молчал. Потом поставил кружку на стол и поднял на него тёмный, серьёзный взгляд. — Я верю, что монстры бывают разными, — сказал он. — Некоторые убивают, потому что хотят убивать. А некоторые... Он помолчал. — ...потому что не знают другого способа выжить. Или защитить тех, кто им дорог. Хисын смотрел на него и чувствовал, как ледяной узел в груди медленно развязывается. — Ты говоришь так, будто знаешь такого монстра, — тихо сказал он. Сону улыбнулся. Грустно, по-взрослому. — Может, и знаю, — ответил он. — А может, просто хочу верить, что исправление возможно. Он взял свою кружку и сделал глоток. — Как и ты, Хисын. Ты ведь тоже хочешь в это верить. Иначе зачем бы ты так отчаянно искал оправдания тому, кого боишься? Хисын открыл рот — и закрыл. Потому что Сону был прав. Он не хотел верить. Но ещё больше он не хотел, чтобы его подозрения подтвердились. Потому что тогда рухнет всё. Доверие. Симпатия. Эта странная, болезненная тяга, которую он испытывал к человеку с могильной плитой и ледяными глазами. — Я не знаю, во что верить, — признался он. Сону кивнул, принимая этот ответ. — Тогда не верь, — сказал он просто. — Просто жди. Правда всегда становится явной. Рано или поздно. Рано или поздно. Хисын смотрел в окно, за которым медленно сгущались октябрьские сумерки, и думал о том, что ожидание — это тоже выбор. Выбор остаться. Не убегать. Дождаться ответов — какими бы страшными они ни были. Он сжимал в пальцах остывшую кружку и ждал. А за окном, в темнеющем небе, медленно зажигались первые звёзды. Октябрь тянулся медленно, как патока. Хисын почти привык к ритму: школа — дом — прогулки с Сону — короткие сообщения от Джейка перед сном. Почти привык не вздрагивать, когда за окном мелькали фары. Почти привык к тому, что особняк напротив по-прежнему пуст. Но однажды вечером, возвращаясь из бабушкиного дома Сону, он замер у подъезда. В окнах соседнего дома — того самого, который пустовал с момента его переезда, — горел свет. Мягкий, жёлтый, уютный. За шторами двигались силуэты. Хисын стоял и смотрел. Почему-то в груди шевельнулось странное, тёплое чувство. Новые люди. Новая жизнь. Как у них с мамой. Напоминание, что они не одни такие — сбежавшие, спасающиеся, начинающие с нуля.

🥀🥀🥀

Минхо появился на следующий день. Хисын как раз возвращался из школы, устало таща рюкзак с тяжёлыми учебниками, когда у калитки его нагнал звонкий, бодрый голос: — Привет! Ты из этого дома, да? Я видел тебя вчера вечером! Хисын обернулся. Перед ним стоял парень. Маленького роста, щуплый, с копной мягких кофейных волос, падающих на глаза, и огромными карими глазами — такими тёплыми и живыми, что от них, казалось, исходило физическое тепло. Он улыбался так широко и открыто, будто знал Хисына всю жизнь. — Я Минхо! Мы с отцом вчера въехали вон в тот дом, — он махнул рукой в сторону соседнего двора. — А ты Хисын, да? Мне мама твоя сказала, когда я за солью заходил. Очень приятно! Он тараторил без остановки, перескакивая с темы на тему: какой классный двор, жаль только лавочка старая, а ещё с ними живёт рыжий кот, вы его видели? А вы давно тут живёте? А в школе как дела? Хисын молчал, оглушённый этим потоком энергии, и только кивал. — Ой, я тебя заболтал совсем! — спохватился Минхо через минуту. — Ты устал, наверное. Но ты заходи, если что! Мы с папой всегда рады гостям. Мы открыли магазин недалеко, «Удача» называется, там вкусные пирожные, я тебе покажу! Он сунул Хисыну в руку смятый листок с номером телефона, махнул на прощание и умчался так же стремительно, как появился. Хисын остался стоять у калитки, глядя на листок. Ему предложили дружбу. Просто, открыто, без подтекста. Как в старом городе. Как раньше.

🥀🥀🥀

Они стали общаться. Минхо был невыносимо говорливым. Он мог рассказывать часами о чём угодно: о сортах кофе в их магазине, о повадках рыжего кота, о том, как его отец учит его торговаться с поставщиками. Его голос заполнял собой любое пространство, и в этом было что-то успокаивающее. — А знаешь, — сказал он как-то, сидя на лавочке во дворе и болтая ногами, — мы с папой тоже сбежали. Ну, не сбежали, а... уехали. Мама... Он запнулся, но улыбка не исчезла с его лица, стала только чуть тише. — Мама нашла себе другого. Богатого. Сказала, что мы её тянем вниз. И ушла. Он пожал плечами, будто говорил о чём-то обыденном. — Папа сначала пил. Потом перестал. Сказал: «Нечего нам там делать, поехали туда, где никто не знает». Вот мы и поехали. Магазин открыли, живём потихоньку. Он посмотрел на Хисына своими карими, бездонными глазами. — А вы? Тоже из-за этого? Хисын кивнул. Не вдаваясь в детали. Минхо понимающе кивнул и больше не спрашивал. История их была так похожа. Развод. Предательство. Бегство. Попытка начать всё с чистого листа в городе, который не обещал лёгкой жизни. Только одна разница. Минхо приняли. В школе он вписался в первый же день. К нему тянулись, его любили, его болтовня не раздражала, а забавляла. Учителя ставили его в пример. Одноклассники звали гулять после уроков. А Хисын всё так же оставался красным пятном. Он не завидовал. Правда. Он даже радовался за Минхо — искренне, без горечи. Но иногда, лёжа в темноте и перебирая в голове события дня, он чувствовал в груди тупой, ноющий укол. «Почему он — да, а я — нет?» Ответа не было. Сону отреагировал на новость о новом соседе странно. — Минхо? — переспросил он, и в его лисьих глазах мелькнуло что-то, чему Хисын не нашёл названия. — Из соседнего дома? — Да. А что? — Нет, ничего, — Сону покачал головой и улыбнулся своей обычной, лукавой улыбкой. — Просто... рад, что у тебя появился ещё один друг. Но Хисын заметил: весь вечер Сону был чуть тише, чем обычно. И смотрел на свои фотографии как-то рассеянно. — Ты чего? — спросил Хисын. — Ничего, — ответил Сону. — Задумался просто. И перевёл разговор на другую тему. Минхо звал в гости постоянно. — Заходи! Папа пирог испёк! У нас тут приставка есть, в «Марио» зарубимся! Ты когда-нибудь играл в «Марио»? О, у тебя же волосы красные, как у Марио! Будем звать тебя Марио! Хисын смеялся и обещал, что зайдёт. Когда-нибудь. Обязательно. Но пока не заходил. Всё как-то не находилось времени. То Сону звал гулять, то Джейк писал длинные голосовые сообщения, то мама просила помочь с уборкой. А может, дело было в другом. В том, что дружба с Минхо была слишком простой. Без тайн, без недосказанности, без ледяного холода и сладковатого запаха меди. Слишком нормальной. И Хисын, сам того не осознавая, держал дистанцию. Как человек, который привык к темноте и уже не верит, что свет может быть безопасным.

🥀🥀🥀

Пятнадцатое октября выдалось холодным и ясным. Солнце, редкий гость в этом городе, всё же соизволило выглянуть из-за туч — несмело, будто тоже хотело поздравить. Его лучи скользнули по подоконнику, упали на край кровати, где Хисын ещё лежал, укрытый пледом по самый подбородок, и бесцельно пялился в потолок. Семнадцать. Число казалось чужим, непривычно тяжёлым. Вчера было шестнадцать — растерянных, потерянных, полных вопросов без ответов. А сегодня уже семнадцать, и ничего не изменилось. Или изменилось всё? Телефон завибрировал, высвечивая на экране знакомую аватарку. Джейк. Видеозвонок. Хисын сел на кровати так резко, что плед слетел на пол, и нажал «принять». — С ДНЮХОЙ, ЧУДИЛА! Экран заполнило широкое, счастливое лицо Джейка — лохматое после сна, с заспанными глазами, но с такой яркой, родной улыбкой, что у Хисына вдруг перехватило горло. — Ты чё в такую рань? — просипел он, откашливаясь. — А мне плевать, который час! — перебил Джейк. — У моего лучшего друга день рождения, я должен поздравить первым! Ну-ка, покажись, как ты там? Он прищурился, вглядываясь в экран, и Хисын послушно поднёс телефон ближе к лицу, чувствуя себя неловко и… счастливо. — О, огонь на голове не потух, — удовлетворённо кивнул Джейк. — Исхудал только. Ты там вообще ешь? Или одними тайнами питаешься? Хисын фыркнул. — Сам ты тайна. — Ага, тайна, — Джейк заговорщически понизил голос. — Тайна моего безответного чувства к твоей рыжей макушке. — Заткнись, — Хисын улыбнулся, чувствуя, как щёки начинают предательски гореть. — Неа, — довольно отозвался Джейк. — Ладно, слушай сюда. Я тут тебе подарок отправил, на днях придёт. Не открывай при маме, там неприличности. — Какие ещё неприличности? — Узнаешь. В общем, с днём варенья, братан. Скучаю. Не болей там, не пропадай. И этого, как его... Сону своего не обижай. А то приеду — разберусь. Он говорил ещё много всякой ерунды — про учёбу, про общих знакомых, про то, как в их старом дворе поставили новую детскую площадку, и это теперь смотрится ужасно. Говорил, улыбался, щурился в камеру, и Хисын смотрел на него и дышал. Дышал прошлым, которое вдруг перестало быть потерянным. Оно просто было — там, в этом экране, в этом голосе, в этой дурацкой, лохматой улыбке. — Спасибо, — сказал он, когда Джейк наконец замолчал, чтобы перевести дух. — За всё. — Не за что, — отозвался тот. — Ты же мой брат. Брат. Хисын улыбнулся в потолок, когда экран погас. Мама взяла выходной. Не попросила, не объяснила — просто пришла утром на кухню, где Хисын уже привычно жарил яичницу, и объявила: — Одевайся. Едем в торговый центр. — Чего? — Хисын замер с лопаткой в руке. — Того, — мама упёрла руки в бока, но в уголках её гул дрожала робкая, тёплая улыбка. — У моего сына день рождения, а он до сих пор ходит в куртке, которая на размер мала. Собирайся, не спорь. Спорить он не стал. Торговый центр «Гонджиям» встретил их гулкой, прохладной тишиной. Здесь было немноголюдно — воскресное утро, большинство магазинов только открывались. Хисын брёл за мамой, чувствуя себя неловко в этом пространстве чужой, не его роскоши. Но мама уверенно вела его по отделам, критически оглядывала вешалки с одеждой, прикладывала к нему джинсы и свитера и командовала: — Это бери. Это тоже бери. Нет, этот цвет тебе не идёт, он бледнит. А рыжим, наоборот, надо яркое. — Я не рыжий, — бормотал Хисын, но послушно тащил в примерочную очередную охапку вещей. Через два часа он стоял у зеркала в новом: тёмные, идеально сидящие джинсы, объёмная серая толстовка с забавным принтом и тёплая, чёрная куртка, в которой он чувствовал себя… повзрослевшим. Что ли. Мама смотрела на него, склонив голову к плечу, и в её глазах блестело что-то влажное. — Красивый ты у меня, — сказала она просто. — Весь в меня. Хисын фыркнул, пряча улыбку, и взвалил на плечо пакеты с одеждой. — А теперь — есть, — объявила мама, вытаскивая его из магазина. — Я тут одно место присмотрела. Говорят, там лучшие топпоки в городе. Кафе оказалось маленьким, уютным, спрятанным на втором этаже торгового центра, в самом конце галереи. Окна выходили на крышу и серое, но такое мирное небо. Мама заказала огромную тарелку топпоки, исходящих паром, и целое ассорти пирожных — на выбор. Хисын смотрел на это изобилие и чувствовал, как внутри разливается тёплое, густое, забытое чувство. Нормальности. — С днём рождения, сынок, — сказала мама, поднимая чашку с чаем. — Я тебя очень люблю. Горжусь тобой. И знаю, что у нас всё будет хорошо. Хисын кивнул, пряча глаза в тарелку. — Спасибо, — выдавил он. — У нас всё будет хорошо. И я тоже люблю тебя, мам. Голос предательски дрогнул. Он думал о том, как мало нужно для счастья. Просто быть здесь. С ней. Есть острую рисовую лапшу и смотреть, как запотевают окна. Просто быть.

🥀🥀🥀

Вечером, когда мама, уставшая после долгого дня, ушла спать, Хисын сидел в своей комнате и смотрел на телефон. Сообщений было много. Одноклассники — те немногие, кто вообще заметил дату в профиле, — скинули стандартные «поздравляю». Минхо наговорил целую голосовую минуту, где тараторил про какой-то крутой подарок, который они с отцом для него приготовили. Сону написал коротко, но тепло: «С днём варенья, огонёк. Завтра увидимся 🐰✨». Джейк прислал мем с танцующим котом и подпись: «Это я, когда узнал, что тебе стукнуло 17 и ты стал ещё старше и ещё непонятнее». Хисын улыбнулся, отложил телефон. Подошёл к окну. Город спал. Фонари отбрасывали жёлтые круги на мокрый асфальт. Особняк напротив стоял тёмный, безмолвный. И вдруг. Хисын замер, вцепившись пальцами в подоконник. На миг — всего на долю секунды — ему показалось, что в одном из тёмных окон мелькнул силуэт. Высокий. Прямой. Неподвижный. Он зажмурился, протёр глаза, снова вгляделся в темноту. Никого. — С днём рождения меня. — сказал он пустоте за окном. Тихо, почти беззвучно. Семнадцать лет. Совсем ещё ребёнок. Или уже нет?

🥀🥀🥀

Мама уже уснула. Хисын осторожно заглянул в её комнату — дыхание ровное, спокойное, плечо мерно поднимается и опускается в такт глубокому, наконец-то мирному сну. Ночник на её тумбочке всё ещё горел, отбрасывая на стену мягкий, оранжеватый круг. Она всегда засыпала с ночником. С детства, сколько он себя помнил. Боялась темноты. Хисын бесшумно шагнул к тумбочке, щёлкнул выключателем. — Спокойной ночи, мам, — шепнул он в темноту. — Спасибо за сегодня. Она не ответила. Улыбнулась во сне. Он прикрыл дверь и вернулся в свою комнату. Сел на кровать, уставился в стену. День был хороший. Настоящий. Почти как в той, прошлой жизни. Джейк, магазины, топпоки, мамина улыбка, от которой у него до сих пор щемило под рёбрами. Почти нормальный. И даже отец не смог его испотить...перевел крупную сумму. Только деньги. Как в тот день, когда они уезжали. Как всегда в последние месяцы. Отец не позвонил. Не написал. Просто скинул цифры на карту. Откупился. Хисын сидел, сжимая телефон в руке, и думал об этой сумме. Достаточно, чтобы купить ещё одну куртку. Или сводить маму в ресторан. Или просто отложить. Но не достаточно, чтобы заполнить ту дыру, которую он оставил. Он разблокировал экран телефона, чтобы ещё раз перечитать поздравления — и тут же отдёрнул руку, потому что экран вспыхнул сам. Сообщение от незнакомого номера. Хисын уставился на дисплей, и время — всего на миг — остановилось. «Одевайся и выходи на перекрёсток. Жду десять минут. И уезжаю». Ни подписи. Ни смайлика. Ни единой лишней буквы. Коротко. Сухо. Как приказ. Хисын смотрел на эти слова и чувствовал, как сердце — предательское, глупое, неуправляемое сердце — пропускает удар. Потом ещё один. А потом начинает колотиться где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Это он. Это не мог быть никто другой. Сону написал бы иначе — с эмодзи, с шуткой, с этим его вечным «🐰✨». Джейк — в видеозвонке, с ором и мемами. Минхо — голосовым на пятнадцать минут. Только один человек в этом городе мог говорить так. Ровно. Холодно. Без права на возражение. Хисын подорвался с кровати — буквально, физически, будто пружина выстрелила — и рванул к окну. Вцепился пальцами в холодный подоконник, прижался лбом к стеклу, вглядываясь в темноту. Ничего. Старый, дряхлый особняк напротив стоял тёмный и безмолвный, как всегда. Ни огонька. Ни движения. Ни тени в окнах. Перекрёсток отсюда не видно. Хисын замер, тяжело дыша, и в этой застывшей секунде его мозг — та его часть, что отвечала за выживание, — включил сирену. «Ты псих. Полный, абсолютный псих. Одиннадцать часов вечера, ты собираешься выйти из дома и пойти на перекрёсток к незнакомцу, который даже не представился. Это может быть кто угодно. Маньяк. Грабитель. Просто придурок, который решил над тобой пошутить. Ты не знаешь этого номера. Ты не знаешь, что там, в темноте. Ты...» Хисын отошёл от окна. Медленно, почти механически, сбросил с себя домашние штаны и футболку. Потянулся к новым джинсам — тем самым, что мама купила сегодня. Натянул. Носки. Новую толстовку с дурацким принтом, пахнущую магазином и ещё чем-то новым, не обжитым. «Ты серьёзно? Ты правда сейчас это делаешь? Ради кого? Ради парня, который две недели даже не появлялся? Который, может быть...» Хисын замер, держа в руках куртку. «Который, может быть, убийца». Тишина в голове. Никакой сирены. Только этот голос — тихий, честный, безжалостный. Он не верил в это. Не хотел верить. Не мог. Потому что если это правда — тогда всё, что он чувствовал последние две недели, вся эта тоска, все эти взгляды в пустые окна, все эти мысли о ледяном профиле и бархатном голосе — патология. Болезнь. Отклонение. Но сердце стучало иначе. Оно не слушало голос разума. Оно просто твердило: «Это он. Это Сонхун. Он вернулся. Он помнит. Он пришёл». Хисын накинул куртку. Сунул ноги в кроссовки — даже не развязав, просто вдавил пятки. На цыпочках, стараясь не скрипнуть ни одной половицей, прокрался к входной двери. Замок щёлкнул слишком громко. Хисын замер, прислушиваясь. Тишина. Шаг. Ещё шаг. Закрыл на ключ за собой дверь. Ночь. Холодный, колючий воздух ударил в лицо, и Хисын на секунду зажмурился. Когда открыл глаза — перед ним был пустой двор, тёмные окна и жёлтый круг фонаря у перекрёстка. Он сделал вдох. И побежал. Кроссовки стучали по асфальту, дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в висках. Десять минут. У него есть десять минут. Или меньше. Он уже не помнил, когда посмотрел на часы. Перекрёсток. Пусто. Хисын остановился, хватая ртом воздух, и медленно, очень медленно обвёл взглядом тёмные витрины магазинов, пустую дорогу, тусклый фонарь, под которым... Никого. Пусто. — Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт, чёрт, чёрт... Он опоздал. Он копался, сомневался, слушал этот дурацкий голос разума — и опоздал. Хисын зажмурился, чувствуя, как отчаяние подкатывает к горлу. И в этот момент сзади, из темноты, раздался тихий, ровный, абсолютно спокойный голос: — Я сказал «выходи на перекрёсток». А не «устрой здесь марафон». Хисын обернулся. Он стоял в тени старого здания, прислонившись плечом к стене. Чёрная куртка, чёрные волосы, чёрные глаза — почти неразличимый в темноте, если бы не эта белая, фарфоровая кожа, которая, казалось, светилась собственным, призрачным светом. Сонхун. Смотрел на него своим тяжёлым, пронзительным взглядом. Без улыбки. Без приветствия. — С днём рождения, — сказал он. — Дома откроешь. И протянул руку. В ней — маленькая, небрежно перевязанная чёрной лентой коробочка. Хисын смотрел на неё, не в силах пошевелиться. — Ты... — голос сорвался. — Ты специально ждал, пока я... — Побегаешь? — в голосе Сонхуна мелькнула тень той самой тонкой, безрадостной усмешки. — Да. Он сделал шаг вперёд, и свет фонаря наконец упал на его лицо. — Ты должен был убедиться, что хочешь прийти, — сказал он тихо. — А не просто подчиниться. Пауза. — Ты пришёл. Это не было вопросом. Хисын смотрел в эти ночные глаза и чувствовал, как мир медленно, неумолимо встаёт на свои места. — Пришёл, — выдохнул он. Сонхун кивнул — один раз, коротко. И протянул коробочку ближе. Хисын неловко вытянул руку и забрал подарок сразу же пряча в карман новой куртки. — Семнадцать лет, — сказал он. — Стоит отметить. Сонхун молча кивнул в сторону тёмного проулка, где за углом, почти сливаясь с ночью, стояла его машина. Хисын замер на секунду. Что он творит? Вопрос повис в голове, холодный и липкий, как предрассветный туман. Разум требовал паузы, анализа, хотя бы пяти секунд здравого смысла. Но тело уже сделало выбор. Ноги, словно отдельно от мозга, понесли его к чёрному автомобилю. Он открыл дверь. Сел. Кожаное сиденье привычно приняло его форму, в салоне пахло всё той же стерильной чистотой, холодным металлом и едва уловимым, сладковатым ароматом, от которого у Хисына каждый раз перехватывало дыхание. Он снова здесь. Двигатель завёлся бесшумно. Машина плавно тронулась с места, растворяясь в ночном городе. Хисын отвернулся к окну. За стеклом проплывали редкие, сонные огни Гонджиям — жёлтые квадраты окон в старых домах, тусклые фонари на перекрёстках, неоновая вывеска круглосуточного магазина. Город спал. И только они двое, в этой бесшумной чёрной машине, двигались сквозь ночь, как призраки. Он действительно, абсолютно, бесповоротно сошёл с ума. Хисын теребил рукав своей новой куртки, накручивая край ткани на палец и тут же распуская. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от того, что сердце колотилось где-то в горле. Он поймал своё отражение в тёмном стекле. Улыбался. Как дурак. Как та самая девчонка из дорам, за которой ночью приезжает старшеклассник на крутой машине, и она, забыв обо всём, сбегает с ним на свидание. Только вместо школьной формы на нём новая толстовка, а вместо наивной героини — он, Хисын, семнадцать лет, красные волосы и полный комплект нерешённых проблем. Но улыбка всё равно лезла. Он закусил губу, пытаясь её спрятать, и уставился в окно с удвоенным усердием. Но краем глаза, украдкой, как вор, позволял себе смотреть. На профиль. Чертовски, невозможно, обжигающе красивый профиль. Острая линия челюсти, высокие скулы, длинные ресницы, отбрасывающие тень на бледную кожу. Прямая спина. Идеальная посадка за рулём — расслабленная, но собранная, как у хищника в засаде. Длинные пальцы лежали на руле — не сжимали, а именно лежали, будто сама плоть автомобиля подчинялась одному лишь касанию. «Ты пялишься», — заорал мозг. «Знаю», — спокойно ответило сердце. «Так не должно быть». «А мне плевать». «Ты влюбился, дорогой». Хисын вздрогнул, поймав эту мысль, и резко отвернулся к окну. Слишком поздно. Слишком откровенно. Щёки горели огнём, и спрятать это в полумраке салона было невозможно. Он почти физически чувствовал, как взгляд Сонхуна скользнул по его лицу — тяжёлый, изучающий, но почему-то не колючий. Другой. Мягче. И тогда это случилось. Сонхун улыбнулся. Не той тонкой, безрадостной усмешкой, которую Хисын уже видел на кладбище. Другой. Настоящей. Уголки губ дрогнули, приподнялись, обнажая ровную линию белых зубов, и он закусил нижнюю губу — почти смущённо, почти по-мальчишески. Ничего не сказал. Просто улыбнулся и тут же отвернулся к дороге, делая вид, что ничего не было. Но Хисын видел. И от этого зрелища у него окончательно, бесповоротно, без надежды на спасение перехватило дыхание. Машина вывернула руль, плавно скользнула на другую улицу и остановилась у ярко освещённой заправки. — Кофе будешь? — голос Сонхуна звучал ровно, будто он предлагал что-то совершенно обыденное, будто они делали это сотни раз. Хисын махнул головой — резко, по-болванчиковому. Сонхун цокнул. В этом звуке не было раздражения — скорее усталая, почти ласковая снисходительность. — Ну какой? — сказал он. — Я не знаю твои вкусы. «Ты интересный», — всплыло в памяти. — Капучино, — выдохнул Хисын. — Без сахара. Сонхун кивнул и вышел из машины. Хисын смотрел, как его высокая, прямая фигура движется к окошку заправки, как коротко вспыхивает экран терминала, как он берёт два стаканчика и несёт их обратно — аккуратно, будто в руках у него не кофе, а что-то гораздо более хрупкое. Он открыл дверь, всунул Хисыну в руки тёплый стаканчик. — Держи. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Лёд и пламя. Хисын отдёрнул руку быстрее, чем сообразил, что делает. Сонхун сел за руль, завёл мотор. Машина снова бесшумно скользнула в ночь. Куда они едут — Хисын не знал. Огни города остались позади. Впереди была только тёмная, пустая трасса, убегающая в бесконечность. Где-то там, за поворотом, начинался лес, а за ним — уже не Гонджиям, а что-то другое. Может быть, соседний городок. Может быть, просто поля и ночь. Но он не боялся. Впервые за долгое время — не боялся. Он сидел в чёрной машине, пил слишком горячий капучино, пахнущий ванилью и картоном, и смотрел, как за окном проплывают одинокие, редкие звёзды. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, молча вёл автомобиль человек с могильной плитой и ледяными глазами. Монстр. Убийца. Или просто парень, который приехал поздравить его с днём рождения. Хисын сделал глоток кофе. — Спасибо, — сказал он тихо. Сонхун не ответил. Но руль в его пальцах дрогнул — всего на миг, почти незаметно. Этого было достаточно. Примерно через двадцать минут — Хисын сбился со счёта, пытаясь угадать направление по звёздам, но лес за окном становился всё гуще, а фонари на трассе всё реже, — машина свернула на узкую, едва заметную дорогу, скрытую ветвями старых сосен. И тогда он увидел. Среди вековых деревьев, в самом сердце ночного леса, стоял небольшой, но удивительно красивый дом. Светлые тона дерева, из которого он был сложен, мягко мерцали в лунном свете. Большие панорамные окна отражали звёзды, а над входом горел одинокий, тёплый фонарь. Шикарный — не в смысле помпезной роскоши, а в той особой, сдержанной элегантности, которая не нуждается в кричащих деталях. Дорогой. Но не холодной стерильностью особняка на холме, а уютной, почти живой красотой. Машина бесшумно притормозила во дворе, вымощенном аккуратным светлым камнем. Сонхун отстегнул ремень — щелчок прозвучал в тишине салона неожиданно громко. Открыл дверь, вышел. Хисын сделал то же самое. Ночной воздух ударил в лицо — хвойный, смолистый, чистейший, как родниковая вода. Где-то далеко ухнула сова. И тут он почувствовал. Холодные, длинные пальцы сомкнулись вокруг его запястья. Хисын опешил. Замер, как кролик перед удавом, не в силах даже вдохнуть. Кожа Сонхуна была ледяной — но прикосновение обожгло. — Темно, — сказал Сонхун, не глядя на него. Голос ровный, будничный, будто он каждый вечер держал кого-то за руку. — Упадёшь. Что-нибудь повредишь. И, не дожидаясь ответа, повёл его за собой. Хисын шёл как во сне. Ноги переставлялись автоматически, а всё внимание было приковано к точке соприкосновения — туда, где ледяная кожа встречалась с его горячим, пульсирующим запястьем. Ему казалось, что Сонхун чувствует каждый удар его сердца. Потому что оно колотилось так громко, что, наверное, было слышно даже в лесу. Он держал его за руку. Сонхун держал его за руку. Хисын боялся дышать. Боялся, что если выдохнет — этот момент рассыплется, окажется сном, галлюцинацией, очередным жестоким трюком его измученного подсознания. Но пальцы на его запястье сжимались крепко. Реально. И вели его в этот светлый, тёплый дом. Внутри оказалось сдержанно и красиво. Никакой вычурной роскоши, никакого пафоса. Только то, что нужно. Минимум мебели, максимум воздуха. Посередине комнаты — мягкий серый диван, низкий, уютный, утопающий в подушках. Перед ним — лаконичный журнальный столик из светлого дерева. А под диваном — пушистый, длинноворсный ковёр, такой бежевый и мягкий, что хотелось немедленно скинуть обувь и зарыться в него пальцами ног. Но самое главное — камин. Он горел. Живой, настоящий огонь мягко потрескивал, отбрасывая на стены тёплые, танцующие тени. Поленья мерно догорали, рассыпаясь алыми углями. Он приготовился заранее. Эта мысль ударила Хисына под дых. Он смотрел на огонь, на заботливо сложенные дрова, на чашку, одиноко стоящую на столике и чувствовал, как внутри разливается густое, тягучее, невероятное тепло. Сонхун приготовил всё заранее. А потом поехал за ним. В одиннадцать часов вечера. В день его рождения. — Ты... — голос Хисына сорвался. — Ты знал, что я соглашусь? Сонхун наконец отпустил его запястье. Подошёл к камину, поправил кочергой догорающее полено. — Нет, — сказал он тихо. — Не знал. Пауза. Огонь отражался в его ночных глазах, делая их почти живыми, почти тёплыми. — Но надеялся. Хисын прикусил губу, чтобы не улыбнуться. Не вышло. Он огляделся. На стенах — несколько картин. Пейзажи, судя по всему. Лес, река, поле — всё в приглушённых, спокойных тонах. Никакой абстракции, никакого кричащего авангарда. Просто тишина, застывшая в красках. Окна — в пол. Огромные, панорамные, они открывали вид на тёмный, молчаливый лес. Шторы были наполовину зашторены — ровно настолько, чтобы не чувствовать себя выставленным напоказ, но не отрезать дом от окружающего мира. Идеальный баланс. Как и всё в этом человеке. — Садись, — сказал Сонхун, кивая на диван. — Я принесу ещё кофе. — Подожди, — вырвалось у Хисына. Сонхун замер, обернулся. Хисын смотрел на него — на этот безупречный профиль, подсвеченный огнём, на длинные пальцы, которые всего минуту назад держали его за руку, на эту невозможную, фарфоровую кожу. — Зачем? — спросил он тихо. — Зачем ты всё это делаешь? Вопрос повис в воздухе между ними, тяжёлый и хрупкий одновременно. Сонхун молчал долго. Очень долго. Так долго, что Хисын уже начал жалеть, что спросил. Огонь в камине мерно потрескивал, отбрасывая на стены танцующие тени, а тишина становилась такой плотной, что её можно было резать ножом. А потом Сонхун шагнул к нему. Один шаг. Всего один. Но дистанция между ними сократилась до невозможного. — Зачем, — повторил он, и его голос, обычно ледяной и ровный, вдруг стал человеческим. — Ты спрашиваешь — зачем. Он смотрел на Хисына сверху вниз, и в его ночных глазах отражалось пламя. — Потому что я скучал, — сказал он. Голос его дрогнул. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. — Я действительно... скучал. По твоему любопытному взгляду. По твоей красной голове, которая мелькает на улицах города и ищет приключений там, где их быть не должно. По твоей улыбке — той, которой ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит. Он замолчал. Перевёл дыхание. — Я не знаю, как объяснить это самому себе, — продолжил он тихо. — Ты единственный человек за долгое, очень долгое время... с которым я бы хотел дружить. Пауза. Слово упало в тишину и зазвенело, как капля воды в пустом колодце. — Точнее, — поправил он себя, и в его голосе впервые проскользнула неуверенность, — не просто дружить. А... подпустить ближе. Ближе, чем я позволял кому-либо. Он смотрел на Хисына. Прямо. Открыто. Без той привычной, ледяной маски, за которой прятался всё это время. — У меня есть братья, — сказал он. — Есть Чонсон, есть Сону, есть... много людей вокруг. Но я скучал по тебе. Тишина. — Понимаешь? Я не знаю, почему именно ты. Не знаю, почему сейчас. Не знаю, что из этого выйдет. Но эти две недели... когда я тебя избегал... Он не договорил. Отвёл взгляд. Уставился в огонь. Хисын смотрел на него и чувствовал, как сердце разрывает грудную клетку. — Ты тоже скучал, — вдруг сказал Сонхун, не оборачиваясь. — Я видел. У окна. Каждый вечер. Хисын открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты... следил за мной? — Нет, — Сонхун покачал головой. — Просто смотрел. В твою сторону. Думал... Он замолчал. — Что думал? — выдохнул Хисын. Сонхун повернулся к нему. В его глазах плясали отблески камина, и от этого они казались почти тёплыми. — Думал: «Он всё ещё там. Всё ещё смотрит. Всё ещё ждёт». Он сделал шаг назад. Разорвал зрительный контакт. Его голос снова стал ровным, почти будничным. — И я подумал: может быть, если я приеду в день его рождения, он не прогонит меня сразу. Может быть, даже согласится на кофе. Он чуть наклонил голову, и уголки его губ дрогнули в той самой беззащитной, мальчишеской улыбке. — Ты согласился. Хисын смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается что-то огромное, тёплое, неконтролируемое. — Ты идиот, — сказал он. Голос предательски дрожал. — Ты просто... невероятный, невозможный, абсолютный идиот. Зачем избегал? Я же предложил дружбу. Сонхун кивнул — абсолютно серьёзно, принимая этот приговор. — Знаю, — сказал он. — Но дружба со мной...это сложно Хисын и я очень боюсь открываться, я обжигался уже, открываясь, доверяя. – Сонхун посмотрел прямо в глаза. — Но раз мы здесь, всё уже решено. Бежать некуда. И пошёл за кофе. А Хисын остался стоять посреди комнаты, глядя на огонь, и чувствовал, как что-то важное, давно замершее внутри него, наконец начинает оттаивать. Он скучал. Он тоже скучал. Просто боялся признаться даже себе. Сонхун вернулся не с одним кофе. В его руках, помимо двух дымящихся стаканчиков, оказалась аккуратная коробка, перевязанная тонкой бежевой лентой. Он поставил её на журнальный столик, рядом с камином, и развязал бант. Бенто-торт. Маленький, идеально квадратный, покрытый ровным слоем кремового цвета. Никаких вычурных украшений, никаких ягодных башен — только аккуратная, почти минималистичная гладь и одна тонкая свеча посередине, воткнутая чуть криво, будто её ставили в спешке. У Хисына округлились глаза. — Ты... — выдохнул он. — Откуда ты... — Заказал, — пожал плечами Сонхун, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Сону сказал, что ты любишь такой торт и покупаешь иногда кусочек, когда вы гуляете. Он чиркнул зажигалкой. Огонёк свечи вспыхнул, затанцевал, отражаясь в его ночных глазах. — Загадывай желание, — сказал он. — И задувай. Хисын смотрел на свечу. На этот крошечный, трепетный огонёк. На человека напротив — того, кто две недели назад исчез без следа, а сегодня привёз его в лесной дом, напоил кофе и поставил перед ним торт со свечой. Он закрыл глаза. «Я хочу, чтобы ты больше никуда не исчезал». Глупо. По-детски. Сентиментально до невозможности. Но это было единственное желание, которое имело значение. Он задул свечу. Сонхун смотрел на него. В его глазах плясали отблески погасшего огонька. — Загадал? — спросил он тихо. — Ага, — кивнул Хисын, чувствуя, как щёки начинают предательски розоветь. — Но не скажу какое. — Я и не спрашиваю, — Сонхун чуть наклонил голову. — Иначе не сбудется. Он потянул Хисына за собой на диван — мягко, но настойчиво, будто имел на это полное право. Сам устроился в углу, вытянув длинные ноги, и протянул ему ложку. — Ешь, — сказал он. — А то растает. Хисын взял ложку. Отломил кусочек. Медовый бисквит, нежный крем, тонкий слой карамели — торт был идеальным. Слишком идеальным для спонтанного заказа. — Очень вкусно, — сказал он. — Попробуй. Он протянул ложку с новым кусочком к лицу Сонхуна. Тот отшатнулся с таким выражением, будто Хисын предлагал ему яд. — Нет. У меня сахар завышен. — Врёшь, — прищурился Хисын. — Не вру, — Сонхун отвёл взгляд. — И вообще я сладкое не люблю. — Ты заказал торт, который не любишь? Пауза. — Я заказал торт, который любишь ты, — сказал Сонхун, не глядя на него. Хисын открыл рот. Закрыл. Уткнулся в торт обратно и молча доел остатки, чувствуя, как уши горят огнём. — Расскажи о себе, — вдруг сказал Сонхун. Хисын поднял голову. — Что рассказать? — Всё, — Сонхун смотрел на огонь. — Как ты жил до переезда. Чем увлекался. Что любил. Кем хотел стать. — Это долго, — неуверенно сказал Хисын. — У нас есть время. И Хисын заговорил. Он говорил о Пусане — о море, которое видел каждое утро из окна своей старой комнаты, о криках чаек и запахе соли. О школе, где у него были друзья, настоящие друзья, а не просто одноклассники, которые делают вид, что тебя не существует. О Джейке — как они познакомились в первом классе, подравшись из-за последнего пирожка в столовой, и как потом Джейк притащил ему на следующий день целый пакет пирожков «в качестве извинения, но вообще-то я всё равно был прав». Он говорил о музыке, которую слушал — странной смеси инди-рока и старого к-pop, за которую его дразнили, но он всё равно любил. О фильмах, которые пересматривал десятки раз. О своих дурацких попытках научиться играть на гитаре и о том, как Джейк в конце концов запретил ему прикасаться к инструменту «ради спасения человечества». Он говорил о маме — какой она была раньше, весёлой и громкой, и какой стала после того, как отец начал пить. О том, как он научился готовить, потому что она приходила с работы слишком уставшей, чтобы стоять у плиты. О том, что до сих пор иногда просыпается и идёт на кухню, чтобы сделать ей кофе, забывая, что она уже ушла на смену. Он говорил очень много. Больше, чем с Сону. Больше, чем с кем-либо за последние месяцы. А Сонхун молчал. Просто сидел рядом, смотрел на него и улыбался. Не той тонкой, безрадостной усмешкой, а настоящей — тихой, тёплой, почти неумелой. Будто он давно разучился это делать, но ради Хисына пытался вспомнить. И Хисыну вдруг стало легко. Не нужно было подбирать слова. Не нужно было бояться сказать что-то не то. Не нужно было прятать свои мысли за масками и недомолвками. С Сонхуном было просто. Удивительно, невероятно, невозможно — но просто. Он замолчал только тогда, когда заметил, что замёрз. Ночь за окнами стояла холодная, а дом, хоть и тёплый от камина, всё равно не мог прогреть его до конца после долгой прогулки по лесу. Хисын поёжился, обхватил себя руками. Сонхун взял его ноги. Просто — протянул руки, подхватил их под коленями и положил себе на колени. Спокойно, будто делал так сотни раз. Будто это было в порядке вещей. — Ты... — выдохнул Хисын. — Замёрз, — сказал Сонхун, не глядя на него. — Не глупи. Он потянулся к краю дивана, где аккуратной стопкой лежал мягкий, пушистый плед, и укутал ноги Хисына с почти хирургической тщательностью. Заправил края. Расправил складки. Хисын покраснел. Не просто — слегка залился румянцем. Он вспыхнул, как та свеча на торте, от корней волос до кончиков пальцев. Цветом своих собственных волос. — Я... — попытался сказать он. — Тихо, — оборвал его Сонхун. Он положил свою руку поверх пледа. Прямо туда, где под мягкой тканью угадывались очертания лодыжек. Не сжимал. Не гладил. Просто — держал. Согревая. Хотя бы так. Хисын замер. Боялся дышать. Боялся пошевелиться. Боялся, что если сделает хоть одно лишнее движение, этот момент рассыплется, как утренний сон. Но момент не рассыпался. Сонхун сидел рядом, смотрел на огонь и молчал. Его пальцы неподвижно лежали поверх пледа. А Хисын чувствовал, как от этого лёгкого, почти невесомого прикосновения по всему телу разливается тепло. Не то, что даёт камин. Другое. Они сидели так долго. Огонь мерно потрескивал, догорая. За окнами шумел сосновый лес. Где-то далеко, за пределами этого маленького, тёплого мира, оставался город, убийства, тайны, вопросы без ответов. Но здесь, сейчас — ничего этого не существовало. Был только диван, плед, мерцающие угли в камине и человек рядом. Тот, кто ушёл две недели назад и не подавал признаков жизни. Тот, кто вернулся в день его рождения с тортом и кофе. Тот, кто смотрел на него сейчас — и не отводил взгляд. — Сонхун, — тихо позвал Хисын. — Мм? — Мне... тепло. Сонхун не ответил. Но пальцы его, лежащие поверх пледа, чуть дрогнули. Сжались на долю секунды — и расслабились. Этого было достаточно. Сонхун откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза. Он не может спать, но почему-то так захотелось это сделать рядом с человеком. Рядом с Хисыном хотелось быть человечнее, забыть кто он на самом деле. Как же он теперь понимает Сону. Он впервые за долгие годы чувствовал себя... Не одиноко. Счастливо? Он не знал. Не мог подобрать слово. Слишком большое, слишком важное, слишком пугающее, чтобы произносить его вслух. Но внутри, там, где ещё недавно был только ледяной ком страха и тоски, теперь разливалось медленное, тягучее, уютное тепло. Как от камина. Как от его руки поверх пледа. Сонхун чувствовал, что глаза закрыл не он один, Хисына заманили мягкие подушки, тепло и ночь. — Хисын, — голос Сонхуна прозвучал откуда-то издалека. — Мм? — Не засыпай. Ещё рано. — Не рано, — пробормотал Хисын, не открывая глаз. — Очень поздно. — Врёшь. — Не вру. Пауза. — Ты капризный, — сказал Сонхун без тени осуждения. — Знаю, — улыбнулся Хисын в темноту. Он почувствовал, как Сонхун тихо выдохнул. Не вздохнул — именно выдохнул, будто сбросил с плеч что-то тяжёлое. Сонхун открыл глаза. Хисын провалившись в дремоту не видел, как тот медленно, осторожно, чтобы не потревожить, потянулся левой рукой в карман. Как достал телефон. Как быстро, почти незаметно, сделал пару снимков. Щелчок затвора — тихий, едва слышный. Хисын чуть нахмурился, перевернулся на другой бок, уткнувшись носом в спинку дивана. Сонхун замер. Выдохнул. И улыбнулся. — Мило, — сказал он тихо, сам себе. Тишина. Только потрескивание углей в камине. А потом тишину разрезал голос: — Зачем? Сонхун вздрогнул. Опустил взгляд. Хисын смотрел на него одним прищуренным глазом — сонный, растрёпанный, но чертовски довольный собой. — Ты... — начал Сонхун. — Я не сплю, — перебил Хисын. Голос хриплый, сонный, но с явной насмешкой. — Наблюдаю, как ты пытаешься быть незаметным. Сонхун замер. Его каменное лицо на секунду дрогнуло — и это было бесценно. — Я не... — Фоткал, — кивнул Хисын. — Я видел. Зачем? Пауза. Длинная, тягучая, как мёд. Сонхун смотрел куда-то в сторону. В его ночных глазах плясали отблески камина — и в них, кажется, было смущение. — Ты... — он запнулся. Сделал вдох. — Ты невероятно милый, когда засыпаешь. Хисын почувствовал, как его собственное лицо вспыхивает. — Выглядишь довольным, — быстро поправился Сонхун, отводя взгляд. — Не таким... бесячим. С этим твоим дерзким взглядом. — Это я бесячий? — возмутился Хисын, приподнимаясь на локте. Сонхун посмотрел на него. Чуть наклонил голову. — Я ничего не говорил. — Ты сказал «бесячий»! — Тебе показалось. Хисын открыл рот. Закрыл. Потом фыркнул — и рухнул обратно на подушки. — Надо возвращаться, — сказал он тихо. — До шести утра. У мамы будильник на шесть. Пауза. — Надеюсь, она не встала раньше. — А если встала, — спокойно отозвался Сонхун, — скажешь, что тебя украл Сону. Хисын приподнял голову. — А почему не ты? Сонхун посмотрел на него. В его глазах мелькнула тень той самой безрадостной усмешки, но без горечи. Просто — констатация факта. — Твоя мама меня не знает, — сказал он. — А моего брата, насколько я понимаю, видела. И от тебя наслышана. Пауза. — Я вряд ли вызову доверие. Хисын подумал. Кивнул. — Ты прав, — вздохнул он. — Сону она знает. Он даже заходил как-то, когда меня долго не было. Сказал, что мы вместе уроки делали. Она ему поверила. — Он умеет располагать к себе, — тихо сказал Сонхун. — Это у него врождённое. Тишина. Хисын смотрел в потолок. — А Сону... он всё тебе рассказывает? Обо мне? Сонхун повернул голову. Их взгляды встретились. — Нет, — сказал он. — Только то, что я спрашиваю. — И что ты спрашиваешь? Пауза. — Как у тебя дела. С кем ты общаешься. Не обижает ли тебя кто-то в школе. Не ходишь ли ты один по ночам. Каждое слово падало в тишину, как камешек в воду. Хисын молчал. Смотрел на него — на этот безупречный профиль, на тени от ресниц, на то, как пальцы Сонхуна всё ещё лежат поверх пледа, согревая его ноги. Он спрашивал. Он не просто исчез. Он спрашивал. Интересовался. Следил? Нет. Заботился. Ему было не всё равно. Хисын улыбнулся в темноту — сам себе, своим дурацким мыслям. Самый лучший день рождение за семнадцать лет.