Под защитой бледной Луны

Машина плавно скользила по ночным улицам, оставляя позади огни города. Хисын смотрел в окно, но ничего не видел — все мысли были только о том, что ждёт впереди. Сонхун молчал, только изредка бросал на него короткие тёплые взгляды. Сону сзади что-то напевал себе под нос и явно наслаждался происходящим. А потом дорога пошла вверх. Фонари стали реже, деревья — гуще. И вдруг впереди, среди тёмных силуэтов сосен, проступили очертания старого особняка. — Ого, — выдохнул Хисын. Машина подъехала к массивным кованым воротам, и те бесшумно разъехались в стороны, будто узнали машину. Они въехали во внутренний двор, и Хисын замер. — Ох... Он не смог подобрать других слов. Особняк был величественным. Тёмный камень, из которого он был сложен, отливал серебром в свете луны. Высокие узкие окна, изящные башенки по углам, остроконечная крыша — всё это напоминало замок из старых готических романов. Но при этом в нём не было мрачности. Была красота. Суровая, благородная, завораживающая. Перед домом был разбит небольшой парк — аккуратные дорожки, подстриженные кусты, заснеженные скамейки. Чёрный фонтан в центре двора сейчас не работал, но даже замёрзший, он выглядел изящно. — Ну как тебе наше гнёздышко? — раздался голос с заднего сидения. Хисын обернулся. Сону подался вперёд, заглядывая ему через плечо, и в его лисьих глазах плясали лукавые искорки. — Гнёздышко? — переспросил Хисын, всё ещё не в силах оторвать взгляд от дома. — Это... это замок. — Ну, мы люди скромные, — усмехнулся Сону. — Живём не тужим. — Скромные, — Хисын фыркнул. — У вас тут фонтан во дворе. — А, это, — Сону махнул рукой. — Чонсон любит красоту. Говорит, вода успокаивает. Хотя зимой от него только сугробы. Хисын рассмеялся. Напряжение начало отпускать. Сонхун заглушил двигатель и повернулся к нему. — Ну что, радость моя, — сказал он тихо. — Добро пожаловать домой. Домой. От этого слова у Хисына внутри всё перевернулось. Хисын переступил порог особняка и замер. Холл, в который они вошли, был величественным. Высокие потолки с лепниной, мраморный пол, огромная хрустальная люстра, отражающая тёплый свет. По стенам — картины в тяжёлых рамах, портреты людей в старинной одежде. Хисын узнал знакомые черты — Чонсон, Сонхун, кто-то ещё, старше. И во всём этом великолепии — тепло. Не музейный холод, а уют, который создаётся годами. Сонхун держал его за руку. Крепко, но не больно. Его пальцы были прохладными, но Хисын уже привык к этому холоду, он стал родным. Сону шёл сзади и мило улыбался, глядя на эту картину. Его дорогой брат и лучший друг под ручку. Ну разве не милота? — Вы такие милые, что у меня сейчас зубы заболят, — пропел он. — Сахарный диабет от умиления. — Завидуй молча, — бросил Сонхун, не оборачиваясь, но в его голосе слышалась улыбка. — Я и так молча. Молча и с чувством. Сонхун отпустил руку Хисына только тогда, когда они подошли к гардеробной — небольшой, но идеально организованной комнате рядом с холлом. Здесь пахло деревом и чем-то неуловимо знакомым. Хисын стянул кроссовки, повесил куртку. Повернулся — а Сонхун уже стоял рядом и начал разматывать его шарф. — Я не маленький, — хмыкнул Хисын, но не сопротивлялся. — Знаю, — тихо ответил Сонхун, аккуратно снимая шарф и вешая его рядом с курткой. — Просто хочу заботиться. Сону, уже успевший раздеться с лёгкостью ветра, пробежал мимо них в гостиную, откуда виднелся тёплый свет камина. — Я первый занимаю диван! — крикнул он и скрылся за поворотом. Сонхун усмехнулся. Потом снова взял Хисына за руку, переплетая их пальцы. — Идём, радость моя. Он повёл его за собой. Гостиная оказалась огромной, но невероятно уютной. Мягкий свет, живой огонь в камине, большой кожаный диван, на который уже плюхнулся Сону, раскинув руки в стороны. Пушистый ковёр на полу, стеллажи с книгами до потолка, низкий столик, на котором уже стояли чашки и тарелки с закусками. — Добро пожаловать в логово, — Сону похлопал по дивану рядом с собой. — Присаживайся, огонёк. Чувствуй себя как дома. Сонхун мягко подтолкнул Хисына к дивану, но сам сел не рядом с братом, а рядом с Хисыном. Близко. Так, чтобы касаться плечом. — Устраивайся, — сказал он. — Вечер только начинается. Хисын огляделся. Камин, книги, тёплый свет, рядом любимый, напротив — друг, который улыбается так, будто это самый счастливый день в его жизни. Ему здесь хорошо. — Спасибо, — выдохнул он. — За что? — удивился Сону. — За то, что пригласили. Сонхун сжал его руку. — Ты не гость, — сказал он тихо. — Ты свой. Сону кивнул, и его лисьи глаза блеснули. — Ага. Так что расслабься и получай удовольствие. У нас тут вкусная еда, камин и два очаровательных вампира в твоём распоряжении. Хисын засмеялся. По лестнице вниз послышались шаги. Хисын замер, прекрасно понимая, кто это идёт. Сердце забилось быстрее, ладони вспотели. Он поднял глаза из-под красной чёлки, боясь смотреть, но не мог не смотреть. Чонсон спускался по лестнице. Он был высоким — даже выше Сонхуна, казалось. Стройный, с идеальной осанкой, которая бывает только у тех, кто веками привык нести ответственность. Одет просто, по-домашнему: синие джинсы и зелёно-чёрный свитер мягкой вязки, который сидел на нём с той небрежной элегантностью, доступной лишь тем, кто может позволить себе всё. Но не одежда приковывала взгляд. Лицо. Хисын видел Чонсона на фото в городских новостях — всегда в строгих костюмах, с идеально уложенными волосами, безупречный, как с обложки журнала. Но сейчас, в своём доме, он выглядел по-домашнему — и от этого казался ещё более впечатляющим. Короткие волосы цвета вороньего крыла — чуть растрёпанные, будто он только что провёл по ним рукой. Фарфоровая кожа — такая же, как у Сону и Сонхуна, но с едва заметными следами времени вокруг глаз. Чёрные, как ночь, глаза — глубокие, бездонные, в них плескалась мудрость столетий и какая-то тихая, усталая доброта. Он был красив. Не той острой, хищной красотой Сонхуна и не лисьей, лукавой — Сону. Другой. Благородной. В его чертах читалась порода, вековая утончённость, но при этом — тепло. Он смотрел на Хисына не как на чужака, а как на долгожданного гостя. И всё же он выглядел старше своих братьев. Не годами — грузом ответственности, который нёс на плечах. В книге, которую Хисын читал в библиотеке, говорилось о возрасте Паков. Сону сказал, что Чонсону «всего 35» по документам. Но сколько же ему на самом деле? Сколько веков этой спокойной, величественной красоте? — Добрый вечер, — поздоровался Чонсон, спускаясь с последней ступени. Хисын вскочил с места, будто подброшенный пружиной. Голова поднялась, спина выпрямилась — он сам не понял, зачем это сделал. Просто тело отреагировало быстрее мозга. — Ох, что ты встаёшь? — Чонсон улыбнулся — сдержанно, но по-доброму. — Ты же гость. Он подошёл ближе и протянул руку. — Я Чонсон. Старший брат этих двоих, — он кивнул на диван, где Сону уже развалился, а Сонхун сидел с лёгкой улыбкой. Хисын протянул руку в ответ. Ладонь Чонсона была прохладной, но не ледяной — как у Сонхуна. Сильное, уверенное рукопожатие. — Ли Хисын, — выдохнул он. — Я друг Сону и... и... Он запнулся. Язык прилип к нёбу. Как назвать себя? Друг? Просто друг? Но Сонхун же... — И мой любимый человек, — закончил за него Сонхун. Голос прозвучал ровно, но в нём было столько тепла, что Хисын почувствовал, как щёки заливаются краской. Сону, развалившийся на диване, прыснул, наливая себе вино. — Боже, какие мы серьёзные, — прокомментировал он. — Прямо светский приём. Чонсон проигнорировал брата. Он смотрел на Хисына с мягким, изучающим интересом. — Мне очень приятно познакомиться с тобой, Хисын, — сказал он. — Не стесняйся и будь как дома. — Мне тоже очень приятно, — улыбнулся Хисын, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает. Чонсон перевёл взгляд на журнальный столик, заставленный чашками и тарелками с закусками. Его бровь медленно поползла вверх. — Почему блюда здесь? — спросил он тоном, в котором смешались удивление и лёгкое неодобрение. — Мы разве не в столовой будем? Он посмотрел на Сону. — У Сонхуна день рождения, — продолжил Чонсон. — И его парень впервые здесь. И мы будем в гостиной, за журнальным столиком? У Хисына сердце пропустило удар. Он резко повернулся к Сонхуну. Глаза расширились, в них читалось: «У тебя день рождения? И ты ничего не сказал?» Сонхун перехватил этот взгляд и усмехнулся. Спокойно. Тепло. Он коснулся его руки, нежно поглаживая костяшками пальцев по запястью. — Не смотри на меня так, радость моя, — сказал он тихо. — Я не люблю шумные празднования. Мне достаточно того, что ты здесь. — Но... — начал Хисын. — Но он прав, — Сонхун кивнул на Чонсона. — Раз уж ты здесь, нужно сделать всё как полагается. Чонсон удовлетворённо кивнул. — Сону, организуй перенос блюд в столовую. Хисын, пойдём со мной, я покажу тебе дом. Сону театрально вздохнул, но поднялся с дивана. — Все на мне, как всегда. Ладно, иди огонёк, потом поболтаем. А пока — экскурсия от старшего брата. Хисын посмотрел на Сонхуна. Тот кивнул, отпуская его руку. — Иди, — шепнул он. — Я скоро присоединюсь. Хисын выдохнул и шагнул за Чонсоном. День рождения. У Сонхуна день рождения. А он не сказал. И от этого на душе стало ещё теплее. Чонсон провёл Хисына через длинный коридор, стены которого были украшены изящными вазами с живыми цветами и картинами в тяжёлых рамах. Хисын мельком узнавал лица — кажется, это были предки семьи Пак, застывшие в масле на века. — А это библиотека, — Чонсон остановился у высоких двустворчатых дверей и толкнул их. Хисын ахнул. Комната была огромной. Стены от пола до потолка уставлены стеллажами с книгами — тысячами, десятками тысяч томов. Кожаные корешки, золотое тиснение, старые фолианты и современные издания — всё это пахло временем, мудростью и уютом. В центре стояли мягкие кресла и низкий столик, на котором лежала раскрытая книга. — Сонхун любит здесь проводить много времени, — улыбнулся Чонсон, глядя на Хисына. — Это его любимое место. Хисын медленно прошёл внутрь, впитывая каждую деталь. Он подошёл к одной из полок, провёл пальцем по корешкам. Названия на разных языках — английском, французском, японском, даже на каких-то древних, которых он не узнал. Философия, история, поэзия, романы. Сонхун читал это всё. Знал эти языки. Жил в этих историях. Хисын улыбнулся, представляя, как его любимый сидит здесь в кресле с книгой в руках, попивая что-то тёплое. — Пойдём дальше, — позвал Чонсон. Следующей была рабочая зона. Кабинет, который выглядел величественно: остатки древности, искусно соединённые с современностью. Два массивных стола, на которых стояли новенькие компьютеры. Полки с документами, стеллажи с папками. Здесь, видимо, кипела работа над семейным бизнесом. — Здесь мы решаем дела, — пояснил Чонсон. — Сонхун отвечает за переговоры, я — за финансы. Сону... ну, Сону отвечает за вдохновение. Хисын улыбнулся. А потом Чонсон открыл следующую дверь, и Хисын забыл, как дышать. Оранжерея. Она была прекрасна. Стеклянные стены и потолок, сквозь которые лился мягкий свет. Множество цветов — от скромных фиалок до огромных экзотических орхидей. Маленькие деревья в кадках, вьющиеся растения, оплетающие колонны. В центре — небольшой фонтанчик, вода в котором тихо журчала, создавая атмосферу полного покоя. Рядом стояла скамейка, увитая плющом. — Любимое место Сону, — улыбнулся Чонсон. — В детстве он здесь прятался. Мог просидеть часами, разглядывая цветы или просто мечтая. Хисын прошёл внутрь, поражённый красотой. — А сейчас сам ухаживает за всеми растениями, — добавил Чонсон. — Это его ответственность. И его гордость. Хисын подошёл к фонтанчику. Опустился на корточки, заглянул в прозрачную воду. На дне, среди гладких камешков, лежали ракушки. Маленькие, изящные, такие знакомые. — Сонхун привёз их из Пусана, — тихо сказал Чонсон. У Хисына перехватило дыхание. Из Пусана. Того самого города, где он родился и вырос. Того самого моря, по которому скучал. — Ты очень сильно влияешь на него, — продолжил Чонсон. Хисын поднялся, повернулся к нему. — Это плохо? — спросил он, чувствуя, как сердце сжимается. Чонсон посмотрел на него долгим, серьёзным взглядом. — Я не буду врать. Сначала я был против ваших отношений. У вас так быстро всё закрутилось, думал для Сонхуна это просто интерес, он не был никогда ни с кем близок. Никогда никого не впускал в душу. Но ты стал его одержимостью и я испугался. Хисын замер. — Ты человек. Он — вампир. Да, мы защищаем людей, мы никогда не делали им зла. Но внутри каждого из нас... — Чонсон тяжело вздохнул, — ...живёт монстр. Которого мы держим на цепи. В его голосе была такая боль, что Хисын физически почувствовал её. Он вспомнил рассказ Сонхуна. Того мальчика, которого любил Чонсон. Тот ужасный выбор на крыше. Он ничего не сказал вслух, но внутри всё сжалось. — Но сейчас, — Чонсон улыбнулся — тепло, почти отечески, — глядя на моего брата, на его счастливую улыбку и желание жить... я только рад. Он сделал шаг ближе. — Ты не испугался. Ты принял его таким, какой он есть. И это дорогого стоит. Как и Сону. Спасибо тебе, Хисын. Хисын поднял глаза. В них стояла влага. Чонсон смотрел на него с такой добротой, что Хисын почувствовал — его здесь приняли. По-настоящему. — Знай, что помимо этих двоих бездельников, — Чонсон кивнул куда-то в сторону дома, — есть ещё я. Я всегда защищу и помогу. Не стесняйся. И если кто-то из них будет обижать... сразу говори. Хисын улыбнулся сквозь нахлынувшие чувства. — Спасибо, — выдохнул он. — О, вы тут, — раздался голос от входа. Они обернулись. В дверях оранжереи стоял Сонхун. В домашней одежде, с чуть растрёпанными волосами, он выглядел... обычным. Тёплым. Своим. — Да, я рассказывал Хисыну про растения и Сону, — легко ответил Чонсон и подмигнул Хисыну — быстро, незаметно для Сонхуна. — А бассейн уже показывал? — спросил Сонхун, подходя к Хисыну. Он встал сзади и одной рукой прижал его к себе за талию. Собственнически, но нежно. Хисын почувствовал, как щёки заливаются краской. — Нет, — Чонсон усмехнулся. — Как раз наша следующая локация. Они прошли дальше. Зал с бассейном был огромным. Стены — стеклянные, в пол, с видом на заснеженный сад. Сам бассейн сиял голубизной, от воды поднимался лёгкий пар. Это крыло явно пристроили недавно — слишком современный дизайн, минималистичный и стильный. Хисын охнул. Он не плавал с самого отъезда из Пусана. А там, у моря, вода была его стихией. — Я приказал его нагреть, — сказал Чонсон, обращаясь к парочке. — Может быть, вы захотите позже понырять. Он усмехнулся, глядя на Хисына, который стоял красный как рак, и на Сонхуна, который хоть и не мог краснеть из-за своей природы, но выглядел явно смущённым. — Может быть, — ответил Сонхун, чуть сжав талию Хисына. После бассейна они прошли в столовую. И там Хисына ждал настоящий шок. Огромный стол, накрытый на четверых. Множество блюд — мясные нарезки, сыры, фрукты, овощи, изысканные закуски. Дорогой сервиз — тончайший фарфор, серебряные приборы, хрустальные бокалы. Всё кричало о роскоши, но при этом было уютно. За столом, развалившись на стуле, сидел Сону с бокалом вина в руке. Увидев их, он подскочил, подбежал к Хисыну и схватил за руку. — Отлепитесь ненадолго, — показал он язык Сонхуну. — Он и мой вообще-то друг. Сонхун закатил глаза, но улыбнулся. — Идём, огонёк, — Сону потащил Хисына к столу. — Ты должен сидеть рядом со мной. Хотя бы иногда. Хисын засмеялся, позволяя усадить себя. — Всё, — объявил Сону, усаживаясь рядом. — Теперь мы будем есть, пить и веселиться. А эти двое пусть ревнуют. Чонсон и Сонхун переглянулись. — Сону, — сказал Чонсон тоном старшего брата. — Что? Я ничего. Просто друга защищаю. Хисын смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Это было... счастье.

🥀🥀🥀

Хисын отправил маме сообщение: «Мам, всё хорошо. Мы тут пиццу едим, фильм смотрим. Здесь тепло и обо мне заботятся. Не волнуйся». Ну не мог же он написать правду — что ему тут пир закатили на весь мир, что стол ломится от яств, что у него есть вообще-то парень он вампир, а брат его парня — древний вампир, а сам парень отмечает день рождения, о котором даже не сказал. Мама бы не поняла. Ответ пришёл почти сразу: «Хорошо, сынок. Рада, что тебе хорошо. Папа Минхо помогает нам заменить кран на кухне, такой заботливый. Завтра ухожу в дневную смену. Когда вернёшься — еда в холодильнике, я наготовила. Люблю тебя». Хисын улыбнулся и убрал телефон в карман. За столом тем временем Чонсон разливал вино по бокалам. Его рука потянулась к бокалу Хисына — и тут Сонхун подорвался. — Ему нельзя, — сказал он твёрдо. — Почему? — Чонсон вздёрнул бровь. — Ему ещё нет восемнадцати, — Сонхун посмотрел на брата с вызовом. Сону засмеялся, откинувшись на спинку стула. — А ты сам попробовал вино ровно в восемнадцать? — спросил Чонсон спокойно. Сонхун опустил глаза. В его взгляде мелькнула тень. — Мне было тяжело в те годы, — тихо сказал он. — Я просто хотел забыться. Прятался в погребе. Повисла пауза. Хисын почувствовал, как сердце сжалось. — Я уже пил вино, — вдруг вставил он. — Мама наливала на праздники. И вообще, я не какой-то пай-мальчик. В Пусане с друзьями и соджу пробовали, и пиво. Я же подросток, Сонхун. — Действительно, — поддержал Сону. — От одного бокала ничего не будет. Мы же не напоить его тут собрались. Сам он к этому моменту, кажется, выпил уже бокал четвёртый, но выглядел абсолютно трезвым. Алкоголь на вампиров действовал иначе — лёгкая эйфория, веселье, но чтобы напиться в хлам нужно было выпить весь погреб этого дома. Сонхун сдался. Убрал руку. Чонсон налил Хисыну в бокал красное полусладкое — лучшее из их погреба, судя по тому, как бережно он обращался с бутылкой. Тут же появился повар — бесшумно, словно призрак, — и подал стейки. Братьям — с кровью, идеально прожаренные розовые внутри. Хисыну — хорошо прожаренный, как он любил. Все принялись за еду. Но тут Чонсон встал, поднимая бокал. — Хочу выпить за моего брата, — сказал он. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась глубина, которая бывает только у тех, кто прожил века. — Я знаю, что для нас день рождения — это уже давно не праздник. Но я ценю и люблю эти дни. Потому что в эти дни вы появились в моей жизни. Он посмотрел на Сонхуна, и в его чёрных глазах плескалась такая любовь, что у Хисына перехватило дыхание. — А жизнь без вас я не представляю. С днём рождения, Сонхун. Будь счастлив. Он подмигнул брату. — Мой подарок — в библиотеке. Глаза Сонхуна, кажется, стали ещё больше. Он улыбнулся — как ребёнок, искренне, удивлённо. — Неужели ты нашёл ту книгу? — выдохнул он. Чонсон кивнул. — Спасибо, — прошептал Сонхун. Потом настала очередь Сону. Он поднял бокал, и его лисьи глаза вдруг стали серьёзными. — Сонхун, — начал он. — Я даже не знаю, с чего начать. Ты для меня... всё. Ты вырастил меня. Не бросил, когда мог. Ты спас меня от смерти. Голос его дрогнул. — Я никогда не смогу отплатить тебе за это. Но я буду стараться. Каждый день. Чтобы ты гордился мной. Спасибо тебе, брат. За всё. Он подошёл к Сонхуну и обнял его. Как ребёнок обнимает отца — крепко, доверчиво, отчаянно. Хисын почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Он посмотрел на Сонхуна — у того тоже глаза были на мокром месте. Даже Чонсон, каменный Чонсон, не сдержался — по его щеке скатилась одна-единственная слеза. Сону отстранился и протянул брату маленькую коробочку. Сонхун открыл её и охнул. Внутри лежал браслет из белого золота — тонкая, изящная цепочка с искусно вырезанными узорами. Он переливался в свете свечей, играя гранями. — Я сам его сделал, — сказал Сону, чуть смущаясь. — Знаю, я только учусь ювелирному мастерству, но очень старался. У Хисына замерло сердце. Он автоматически потянулся к своей подвеске — «радость», которая висела на шее. Если Сону учится ювелирному мастерству... значит, Сонхун мог сделать эту подвеску сам. Своими руками. На душе стало невыносимо тепло. Теперь настала его очередь. Хисын поднялся. Посмотрел в глаза Сонхуну. Все вокруг замерли. — Я... — начал он, и голос дрогнул. — Я благодарен тебе за то, что ты тогда увидел меня в Пусане. За то, что решил узнать обо мне. За то, что привёл меня сюда. За то, что появился в моей жизни. Он сглотнул. — Ты наполнил её смыслом. И радостью. Но... — он грустно улыбнулся, — мне нечего тебе подарить. — Хисын, — Сонхун встал и подошёл к нему. — Ты не знал про мой день рождения. Это раз. Он взял его за руку. — Два — ты и есть мой самый дорогой подарок. Он наклонился и поцеловал его в щёку — нежно, чтобы не смущать перед всеми. — Три — спасибо тебе за эти слова. Этого достаточно. Сону сзади что-то радостно прокричал — Хисын не разобрал слов, но явно что-то пошлое и подбадривающее. Чонсон усмехнулся и покачал головой. Все вернулись к стейкам. Но Хисын чувствовал: этот вечер он запомнит навсегда. — Хисын, попробуй это блюдо, — Сону накладывал ему в тарелку очередную порцию. — И это. И вот это обязательно. — Сону, я лопну, — усмехнулся Хисын, глядя на растущую гору еды. — Да ты худой какой! — парировал Сону. — Посмотри на себя — кожа да кости. Надо откармливать. Чонсон и Сонхун переглянулись и рассмеялись. Хисын улыбнулся, но потом замялся. Вопрос крутился на языке, и он никак не мог решиться его задать. — Извините, что спрашиваю... — начал он осторожно. — Но вы кушаете нормальную еду, а не... Он замолчал, уже пожалев, что открыл рот. — Всё нормально, Хисын, — спокойно ответил Чонсон. — Эти двое рассказали тебе, кто мы, но не рассказали про то, как мы живём. Ты можешь задавать любые вопросы. Мы ответим. Хисын выдохнул. — Человеческая еда нам по факту не нужна, — начал Чонсон. — Она не спасёт нас от голода, не подарит силы. Но мы все разные. Он откинулся на спинку стула. — Я люблю иногда есть те блюда, которые ел, будучи человеком. Мне не противно. Я смакую их вкус и чувствую себя... всё ещё живым. — А я люблю готовить, — вдруг сказал Сонхун. Хисын повернулся к нему. — Вот тот салат, который положил тебе Сону, приготовлен мной. И десерт потом подадут — тоже моих рук дело. — И завтрак он тебе завтра приготовит, — хмыкнул Сону. — В постель. Сонхун цокнул на брата, но в его глазах плясали смешинки. — Я могу пить кофе, — продолжил он. — Очень люблю его. Вино, мясо, рыбу, птицу — тоже иногда ем. А всё остальное... не моё. Хотя я пробую всё, что готовлю, на вкус. Но удовлетворения, как Чонсон, не получаю. Он посмотрел на Хисына. — Зато мне нравится, когда другие едят мою стряпню. И ещё — я ненавижу сладкое. Меня никто не заставит это съесть. Хисын вспомнил тот день в лесном доме. Как протянул Сонхуну ложку с тортом, а тот скривился, будто ему предложили яд. Теперь это воспоминание вызывало только улыбку. — Я ем почти всё, как человек, — вступил Сону. — Ну, ты наверное замечал. И я люблю сладкое. Он покосился на брата. — В отличие от некоторых. — А кровь... — снова заговорил Чонсон. — Нам не нужно пить её постоянно. Нет голода каждые три – четыре часа, как у людей. Хисын кивнул, переваривая информацию. — Что ещё хочешь знать? — Сону наливал себе новый бокал. — Спрашивай. — Вы спите? — спросил Хисын. — Нет, — ответил Сонхун. — Как такового сна у нас нет. Но мы ложимся, как люди. — Не в гробы, как в книжках и фильмах, — вставил Сону. Хисын усмехнулся. — Закрываем глаза и проваливаемся на пару часов, — продолжил Сонхун. — Это нельзя назвать сном. Что-то другое. Назовём это... отдыхом. Тело в покое, оно набирается сил. — Понял, — кивнул Хисын. — А пульс? Я слышал, как бьётся твоё сердце, когда лежал у тебя на груди. — У нас все органы функционируют, — ответил Сонхун. — В автономном режиме, скажем так. Они не болят, они просто... существуют. Как и наша жизнь. Нам вообще невозможно сделать больно. Только другие вампиры или охотники могут. Но это другой разговор. — А солнечный свет? — продолжал Хисын. — Он вас жжёт? Или вы светитесь? — Светимся! — прыснул Сону. — Не смотри больше «Сумерки»! Все засмеялись. — Ни то, ни другое, — улыбнулся Чонсон. — Мы становимся вялыми. Нужно больше крови — то есть сил, — чтобы справляться с солнцем. У Сонхуна с этим проблем нет: он редко выходит, а если надо — на машине. Сону сидит дома на «больничном». А я, как мэр, иногда появляюсь в городе при солнце. Поэтому вожу с собой кровь в холодильнике в машине. Ничего не поделать. — У вас есть какие-то сверхспособности? — спросил Хисын и посмотрел на Сонхуна. — Я помню грузовик... тогда время остановилось. Чонсон тоже посмотрел на брата и хмыкнул. — Да, есть. У каждого свои. И чем древнее вампир, тем больше способностей он может развить. Он замолчал, и тень грусти промелькнула на его красивом лице. Хисын понял: он вспомнил тот день на крыше. — Я изначально практиковал остановку времени, — продолжил Чонсон. — Жаль, она не действует на вампиров древнее тебя самого. Я и Сонхуна этому учил. Но он не хотел учиться, у него не получалось. Он посмотрел на брата. — А когда тебя чуть не сбил грузовик... от того, что кто-то смотрел через дорогу и ты к кому-то побежал... он остановил время. — Считаю, это любовь творит чудеса, — хихикнул Сону. В него полетела салфетка со стороны Сонхуна. — А ещё какие у тебя способности? — спросил Хисын у Чонсона. — Я смог покорить огонь, — ответил тот. — То, чего боятся вампиры. Я могу разжечь его на большой площади, если где-то горит хотя бы свечка. Одним лишь взглядом. — А ты, Сонхун? Сонхун молчал. — Он считает свою способность глупой, — сказал Сону. — Почему? — удивился Хисын. Сонхун вздохнул. — Я могу лечить людей своей кровью. Она дурманит мозг, но исцеляет. — Но это же очень круто! — глаза Хисына загорелись. — Ты можешь спасать жизни! — Только если человек не при смерти, — тихо ответил Сонхун. — Если не поздно. Я не смог спасти Сону. Не смог спасти многих, кого сбила машина, кто попал в аварию. Я пытался, но не мог. Бесполезно. Нужно поймать момент между жизнью и смертью, а смерть уже забирает человека. Хисын тяжело вздохнул. В груди защемило. — А моя суперспособность — я просто очаровательный, — хихикнул Сону, разряжая обстановку. Хисын улыбнулся и провёл ладонью по его волосам. — Я это и так знаю. — Нет, это моя способность, — серьёзно ответил Сону. — Мои глаза. Я могу заставлять людей что-то делать. Что-то вроде гипноза. Хисын вспомнил тот момент в школьном туалете. Чёрные глаза, пустота, и Минджэ, отшатнувшийся в ужасе. — Надеюсь, не применял её на мне? — спросил он. Сону посмотрел на него с нежностью. — Нет, огонёк. Ты меня просто любишь. Хисын улыбнулся. — Это правда. За столом стало тепло и уютно. Семья, пусть и необычная, но настоящая. И Хисын чувствовал, что он здесь — свой. Больше вопросов Хисын пока вспомнить не мог. Информации было так много, что голова шла кругом — но это был приятный круг, тёплый и уютный. — Если вдруг появятся новые вопросы, — сказал Чонсон, поднимаясь из-за стола, — Сону и Сонхун всегда ответят. Не стесняйся. — Хорошо, спасибо, — улыбнулся Хисын. На десерт места уже не было. Хисын сидел, откинувшись на спинку стула, и чувствовал, что если съест ещё хоть кусочек — просто лопнет. Сону подшучивал, подкладывая ему салфетку «на всякий случай», но Хисын только отмахивался. — Я пойду поработаю, — вдруг объявил Чонсон. — Дела не ждут. Он подошёл к Хисыну и положил руку ему на плечо. — Спасибо, что пришёл. Правда. Хорошо проведите вечер. Он посмотрел в сторону Сону с лёгким прищуром. — И меня не беспокоить. Если только конец света не начнётся. И то — подумайте сначала. Сону хихикнул, прикрывая рот ладонью. Чонсон вышел, и в столовой повисла лёгкая, уютная тишина. — А я в душ и смотреть дораму у себя в комнате, — объявил Сону, потягиваясь. — А вы побудьте вдвоём. Он подмигнул Хисыну. — Там такой бассейн тёплый... М-м-м... Хисын, ты говорил, любишь плавать. Так что давай, рыбка, бери нашего принца и — туда. У Хисына округлились глаза. — Ты хочешь? — спросил Сонхун, поворачиваясь к нему. — Да, но... — Хисын замялся. — У меня с собой нет ни плавок, ни шорт. Ничего. — Можно голеньким, — раздался ехидный голос Сону. — Никто вас тревожить не будет. Щёки Хисына вспыхнули мгновенно. — СОНУ! — Что? — Сону изобразил полную невинность. — Я просто предложил вариант. А вы уж сами решайте. Он вскочил со стула, чмокнул Хисына в макушку и, хохоча, выбежал из столовой. Хисын спрятал лицо в ладонях. — Я его убью, — пробормотал он. Сонхун усмехнулся и притянул его к себе, обнимая со спины. — Не надо, — прошептал он на ухо. — Он же от любви. — От любви надо душить, — буркнул Хисын, но в голосе уже слышалась улыбка. — Душить потом, — Сонхун поцеловал его в висок. — А сейчас — хочешь в бассейн? Хисын поднял на него глаза. — А плавки? — Найдём, — улыбнулся Сонхун. — У нас много чего есть. Он взял его за руку. — Идём, радость моя. И они пошли. Вдвоём. Сонхун повёл его по лестнице на второй этаж — туда, где находились спальни. Коридор был длинным, дверей много, но Хисын сразу понял: многие комнаты пустуют. Слишком большой дом для трёх человек, даже если эти трое живут тут века. Но коридор выглядел так же величественно и красиво, как и внизу: тёмное дерево, мягкий свет бра на стенах, картины в тяжёлых рамах. — Это комната Чонсона, — Сонхун указал на дверь слева. — А это — Сону. Справа. Он повёл рукой дальше по коридору. — А там, в конце, моя. Но я покажу тебе её после бассейна. Он улыбнулся — тепло, обещающе. — А пока... Не постучавшись, он взялся за ручку двери Сону и толкнул её, заталкивая Хисына внутрь. — Найди, в чём ему купаться, — бросил он в комнату. — А я тоже пойду переоденусь. И закрыл дверь, даже не дожидаясь реакции брата. — ВАЩЕ ТО НАДО СТУЧАТЬ! — донеслось изнутри. Хисын оказался в комнате Сону. И замер, оглядываясь. Это была комната подростка. Самого настоящего. На стенах — плакаты, рисунки, фотографии, собранные за целый век. На стульях разбросаны вещи. В углу компьютерный стол с ноутбуком, под ним — носки. На кресле в другом углу — игрушки, плюшевые зайцы и мишки. Под телевизором — музыкальный центр с кучей дисков вокруг. На полу — мягкий пушистый ковёр, и он был розовым. Хисын улыбнулся. Сону тем временем уже подскочил к нему, схватил за руки и усадил на свою огромную кровать — мягкую, утопающую в подушках. — Сиди тут, — скомандовал он и умчался в гардеробную. Хисын послушно сидел, разглядывая детали. В гардеробной было столько вещей, что хватило бы на небольшой магазин. Сону рылся в своих запасах, что-то бормоча под нос. Через минуту он вынырнул оттуда с победным видом. В руках у него было: розовый халат с ушками, белое пушистое полотенце и упаковка с плавками. — Вот, держи! — он протянул всё Хисыну. — Плавки совершенно новые, я ни разу не надевал. Честно-честно. — Спасибо, Сону, — Хисын взял вещи и снова оглядел комнату. — У тебя тут... мило. Сону расплылся в улыбке. — Ванная там, — он указал на дверь рядом с гардеробной. — Иди переодевайся, а то принц начнёт нервничать. Он у нас терпеливый, но когда дело касается тебя... — Сону! — Молчу-молчу! Хисын зашёл в ванную и прикрыл за собой дверь. Ванная комната оказалась огромной, выполненной в светлых тонах. Белый мрамор, зеркала, огромная душевая кабина и отдельно стоящая ванна. Хисын начал раздеваться, аккуратно складывая вещи на белую тумбочку. Он надел плавки и замер перед зеркалом. И вдруг покраснел. Сонхун никогда не видел его таким. Да, его руки касались кожи под футболкой, но не больше. А сейчас... сейчас они пойдут в бассейн. Вдвоём. В плавках. Можно было подумать: они оба парни, чего стесняться? Но они — пара. Они встречаются. И Хисын действительно стеснялся. А вдруг его тело не такое красивое? Вдруг Сонхун разочаруется? Вдруг он сравнивать будет? Тот охотник. Мысль пришла неожиданно. Сону рассказывал, что Сонхун пытался с кем-то быть, но не смог. Что, если тот парень был... красивее? Лучше? Хисын тряхнул головой, прогоняя идиотские мысли. — К чёрту, — сказал он вслух своему отражению. — Сонхун — только твой. Он сам тебя выбрал. Помни об этом. Он накинул сверху розовый халат с ушками, завязал пояс и улыбнулся своему отражению. Выглядело это... забавно. Мило. Он вышел из ванной, погасив за собой свет. — Ну как? — спросил он, крутанувшись перед Сону. — Не стыдно будет с таким в бассейн? Сону оценивающе оглядел его и расхохотался. — Ты божественен! — заявил он. — Особенно ушки. Сонхун упадёт в обморок. — Только попробуй ему сказать, что я в халате, — пригрозил Хисын. — Не скажу, — Сону приложил руку к сердцу. — Пусть сам увидит. Он подскочил, открыл дверь и выглянул в коридор. — Чисто! — объявил он. — Беги, огонёк! Комната Сонхуна в конце коридора, он там переодевается. Вперёд! Хисын выскочил в коридор и побежал. Сердце колотилось, но это был хороший стук. Хисын постучал. Сонхун открыл буквально через минуту. И Хисын замер. Он стоял в дверях — в футболке и плавках. Простых, чёрных, сидящих идеально. Влажные после душа волосы чуть завивались на концах. А ноги... Глаза Хисына сами упали вниз. Длинные. Стройные. Спортивные. Идеальные. Он понял, что пялится, и резко отдёрнул взгляд, чувствуя, как щёки заливаются краской. Сонхун, конечно, это заметил. Уголки его губ дрогнули в довольной улыбке. Он вышел из комнаты, прикрыв дверь, не давая Хисыну заглянуть внутрь. Будто прятал там сокровище. Но Хисын спрашивать не стал — Сонхун ведь обещал показать позже. — Ты выглядишь мило по-сонувски, — усмехнулся Сонхун, оглядывая розовый халат с ушками. Хисын улыбнулся, чувствуя, как смущение потихоньку отпускает. Сонхун переплёл их пальцы и повёл за собой — вниз, к бассейну.

🥀🥀🥀

В помещении с бассейном было темно. Свет не горел — только мягкая подсветка самой воды, которая переливалась голубыми и бирюзовыми оттенками. От этого всё вокруг казалось сказочным, нереальным. У бортика, на небольшом столике, стояли два бокала и бутылка вина. Романтично. Очень. Сонхун стянул с себя футболку и небрежно кинул на лежак рядом. У Хисына перехватило дыхание. Он смотрел на сильную грудь, на рельефные мышцы, на идеальные бицепсы, на широкую спину, на пресс, который хотелось трогать... и, кажется, облизнулся. Парни его не привлекали никогда. Никогда. Он так думал. Его привлекало всё красивое. Но Сонхун был другим. Другим миром. Другой вселенной. Всё внутри Хисына бушевало от одного его вида. Сонхун спустился по лестнице в воду и повернулся к нему. Вода доходила ему до груди, подсветка играла на мокрой коже. — Радость моя, — позвал он тихо. — Ты там так и будешь стоять? Снимай халат и иди ко мне. Хисын неуверенно развязал пояс. Руки дрожали. Он медленно спустил халат с плеч, боясь поднять глаза. Худощавое тело, плоский живот, совсем не спортивный — мама говорила, он красивый, девчонки в Пусане считали привлекательным, но Сонхун? Что Сонхун увидит? Он всё же поднял глаза. И утонул. В глазах напротив был восторг. Чистый, абсолютный восторг. Обожание. И что-то ещё, глубокое, тёмное, горячее. Сонхун смотрел на него так, будто перед ним был не просто парень, а драгоценность. Самый редкий экспонат в музее вечности. Самое прекрасное, что есть в этом мире. — Иди сюда, — выдохнул он. Хисын спустился по лестнице. Вода была тёплой, обволакивающей. Он сделал шаг, другой — и Сонхун притянул его к себе. Вплотную. Кожа к коже. Его руки легли на талию Хисына, прижимая ближе. А потом он накрыл его губы своими. Поцелуй начался нежно. Полный обожания, любви, осторожности. Но уже через секунду Сонхун углубил его, словил язык Хисына своим, и они закружились в каком-то бешеном, сладком танце. Руки Сонхуна скользнули ниже. Легли на ягодицы, аккуратно сжимая. Хисын не выдержал. Он простонал прямо в поцелуй. Громко. Откровенно. Не стесняясь. Сонхун замер на секунду, а потом зарычал — тихо, довольно, согласно. — Ты моя радость, — прошептал он ему в губы. — Моя единственная. — Твой, — выдохнул Хисын, прижимаясь ещё крепче. — Только твой. Вода плескалась вокруг, подсветка играла бликами на их телах, а за стенами этого маленького рая был только ночной особняк, спящий город и вечность, которая теперь принадлежала им двоим. Они плавали наперегонки — Хисын, выросший у моря, оказался быстрее, но Сонхун жульничал, используя свою вампирскую скорость, и всё равно проигрывал, потому что ему нравилось смотреть, как Хисын смеётся, вырываясь вперёд. Они плескались, обливая друг друга водой, как дети. Хисын нырял, хватал Сонхуна за ноги, тянул вниз, и тот послушно уходил под воду, а потом выныривал и целовал его прямо там, в голубой толще, так что у Хисына заканчивался воздух, но он не хотел всплывать. Они смеялись. Много. Громко. Как сумасшедшие. В какой-то момент Сонхун подплыл к бортику, опёрся локтями и взял бутылку вина. Разлил по бокалам — красиво, не пролив ни капли. Один бокал он протянул Хисыну. Тот принял, чувствуя, как жидкость приятно холодит пальцы. Другой рукой Сонхун снова притянул его к себе за талию. Вплотную. Кожа к коже. Хисын уже не краснел — привык. Или просто вино делало своё дело. — Это мой самый счастливый день рождения, — тихо сказал Сонхун, глядя ему в глаза. — Не считая тех, что были в детстве. Спасибо тебе. Он поднял бокал и чокнулся с бокалом Хисына. Хисын улыбнулся. — Спасибо тебе, — ответил он. — За то, что ты есть. Он чмокнул его в губы — легко, невесомо. А потом ухмыльнулся. — Но ты сказал, что мне положен один бокал. А это уже второй. Сонхун усмехнулся в ответ. — Я сегодня добрый. И ты вроде нормально себя чувствуешь. Так что мне не придётся краснеть перед твоей мамой за то, что споил её сына. Хисын фыркнул и отпил вино. — Мама бы тебя простила. Ты ей цветы подарил. Она теперь от тебя без ума. — А ты? — Сонхун чуть склонил голову, глядя на него с прищуром. — Ты от меня без ума? Хисын сделал глоток, посмотрел на него поверх бокала и медленно кивнул. — Без ума, — выдохнул он. — Совсем без ума. Сонхун улыбнулся — той самой, тёплой, мальчишеской улыбкой, от которой у Хисына внутри всё переворачивалось. Он поставил свой бокал на бортик, взял бокал Хисына и поставил рядом. А потом снова притянул его к себе — и поцеловал. Медленно. Глубоко. С привкусом вина и вечности. Где-то наверху, в особняке, Сону смотрел дораму в розовом кигуруми, Чонсон разбирал бумаги в кабинете, а за окнами падал снег. Но здесь, в тёплой воде, под мягкой подсветкой, было только двое. И это было идеально. Вдоволь наплескавшись, они наконец выбрались из бассейна. Хисын стоял на бортике, мокрый, счастливый, и вытряхивал воду из ушей, прыгая на одной ноге. Смотрелось это, наверное, забавно — потому что Сонхун смотрел на него с такой нежностью, будто перед ним было самое прекрасное зрелище в мире. — Что? — спросил Хисын, поймав его взгляд. — Ничего, — улыбнулся Сонхун. — Просто любуюсь. Хисын фыркнул и начал обтираться полотенцем. Он накинул розовый халат с ушками, завязывая пояс. Сонхун надел футболку, взял бутылку вина и бокалы. — Идём? — спросил он. — Ага. Только вещи свои заберу. Они поднялись на второй этаж. Хисын вспомнил, что его вещи остались в комнате Сону. — Переодень только плавки, — сказал Сонхун. — Всё равно скоро спать. Я дам тебе футболку, если что. Хисын кивнул и постучал в дверь Сону. Из-за двери доносились звуки дорамы — чьи-то рыдания и пафосное признание в любви. — ВХОДИ! — крикнули изнутри. Сонхун тем временем ушёл к себе. Хисын забежал в ванную, быстро переоделся в своё нижнее бельё и снова натянул розовый халат. И вышел. Но путь ему преградил Сону. Он стоял в дверях, уперев руки в бока, и хитро улыбался. Дорама на паузе замерла на самом драматичном моменте. — Ну-ка, ну-ка, — пропел он. — Что вы там делали? — Плавали, — честно ответил Хисын, старательно отводя глаза. — И всё? — И водой брызгались. — Хисын, — Сону прищурился. — В глаза смотри, огонёк! Хисын поднял глаза. И сдался. — Целовались... — пробормотал он, чувствуя, как щёки заливаются краской. Сону расплылся в довольной улыбке. — Ну, так-то лучше, — хихикнул он. — А то я уж думал, вы там просто плаваете. Скукота. Он отступил, освобождая проход. — Иди к принцу, — махнул он рукой. — Спокойной ночи, рыжик. Сладких снов. — Спокойной ночи, Сону, — улыбнулся Хисын. Он вышел в коридор и направился к комнате в конце. К его комнате. Сердце билось чаще, чем хотелось бы. Хисын только хотел постучать, как дверь распахнулась. На пороге стоял Сонхун. В одних боксерах. И белой расстёгнутой рубашке, небрежно накинутой на плечи. Грудь открыта, ключицы манят, взгляд — тёмный, глубокий, обещающий. Хисын замер. Что этот парень вытворяет? Хочет сердечного приступа несчастному подростку? Сонхун, не говоря ни слова, быстро вышел в коридор и закрыл ладонями глаза Хисына. — Эй! — пискнул Хисын. — Тсс, — прошептал Сонхун ему на ухо. — Сюрприз. Он повёл его в комнату, аккуратно направляя. Хисын шёл, послушно переставляя ноги, прикусив губу от предвкушения. Сердце колотилось где-то в горле. Щёлкнул замок. Сонхун убрал ладонь. Хисын открыл глаза — и ахнул. Комната была огромной, как у Сону, но — полная противоположность. Тёмные тона, глубокий чёрный, благородный серый, тёплый свет свечей, расставленных везде. На стенах — статуэтки, странные артефакты, книги. И фотографии — везде. На столиках, на полках, на стенах. Видимо, сделанные самим Сонхуном. Кадры из разных уголков мира, портреты, пейзажи, лица. В центре комнаты — огромная кровать с красным атласным постельным бельём. Две прикроватные тумбочки, две двери — ванная и гардеробная, как у Сону. В углу — стол с ноутбуком. Всё идеально чисто, нигде ничего не разбросано. Рядом — маленький комод, на котором стояла целая коллекция фотоаппаратов. У стены — мягкий диванчик и стеклянный журнальный столик. На столике стояли бутылка вина, два бокала и тарелочка с десертом. Хисын узнал его сразу — тот самый торт, что Сонхун привозил в лесной домик на его день рождения. Но самое главное. Диван был усыпан лепестками роз. Красными, алыми, как пламя. Хисын ахнул. Он прошёл босиком по пушистому чёрному ковру — ноги утопали в мягкости — и, не в силах сдержать улыбку, упал спиной на диван. Лепестки взметнулись в воздух и дождём осыпали его сверху. Он засмеялся — счастливо, звонко, по-детски. Сонхун улыбнулся, глядя на это. Сел рядом и положил его ноги себе на бёдра — точно так же, как тогда, в лесном домике. — Тебе нравится? — спросил он тихо. — Это... так красиво, — Хисын перебирал лепестки в пальцах, рассматривая их на свету. — Так романтично, Сонхун. Спасибо. — Я уже ведь говорил, — Сонхун наклонился, беря бокалы. — Я романтик. Древний романтик. Он протянул Хисыну бокал. Тот привстал, принимая. Они пили вино, и Сонхун кормил его с ложечки десертом. Торт оказался тем самым — любимым, с нежным кремом и тонким слоем карамели. Хисын довольно урчал, закрывая глаза от удовольствия. Вдвойне было приятно, ведь Сонхун его сам приготовил для него. Когда десерт был съеден, а вино допито, Хисын осмелел. Он забрал бокал из рук Сонхуна, поставил на столик. А потом забрался к нему на бёдра, оказавшись сверху. Указательным пальцем он приподнял подбородок Сонхуна, заставляя смотреть прямо в глаза. — Такое чувство, что я знаю тебя всю жизнь, — прошептал он. — А мы ведь не так давно вместе. — У меня так же, — голос Сонхуна был хриплым, тёплым. — Мне кажется, что до тебя я не жил. Он обхватил его талию руками. — Знаешь, я не верю в судьбу. Но сейчас мне кажется, что ты и есть моя судьба. Что мне пришлось больше двух веков мучиться и ждать тебя... чтобы сейчас получить награду. Хисын ничего не ответил. Он просто запустил пальцы в его чёрные волосы и поцеловал. Нежно. Медленно. Посасывая нижнюю губу, играя языком. Сонхун развязал его халат, стянул с плеч. И перехватил инициативу — спустился поцелуями от подбородка к шее, чуть присасывая кожу, ведя языком по ключицам. Прихватил губами подвеску — «радость», что висела на шее Хисына. Хисын положил ладони на его голую грудь и выгнулся, когда Сонхун прихватил губами розовую бусину соска. — Сонхун... — выдохнул он. — Я хочу... Слова лились сами. Горячо. Откровенно. — Я хочу тебя... Сонхун замер. Он чувствовал, как Хисын дрожит в его руках. Как гормоны бьют ему в голову. Как вино и близость делают своё дело. Это было нормально. Совершенно нормально для семнадцатилетнего парня, который никогда не испытывал ничего подобного. — Тсс, — Сонхун приложил палец к его губам. Хисын смотрел на него сквозь пелену желания и обожания. В свете свечей Сонхун казался нереальным. Прекрасным. Единственным. — Всё будет, — сказал он мягко. — Но не сегодня. С этим нельзя спешить, радость моя. — Но... я чувствую, что ты тоже хочешь, — возразил Хисын, надув губы. Сонхун улыбнулся — тепло, довольно. — Хочу, — признался он. — Я тебя с первого нашего поцелуя хочу. Была бы моя воля — я бы всё твоё тело покрыл поцелуями. А потом из постели сутки не выпускал. У Хисына перехватило дыхание. — Но мы не должны спешить, — продолжил Сонхун. — Это очень важно. Видя, как Хисын дует губы, он усмехнулся. — Но это не значит, что я сейчас позволю тебе сходить с ума от возбуждения. Он подхватил его на руки — как пушинку. Хисын тут же обхватил ногами его талию. Сонхун понёс его к кровати, по пути целуя. Хисын почувствовал спиной прохладу красного атласа. А потом — губы Сонхуна снова на ключицах, на сосках, по очереди. И ещё — рука, скользнувшая под резинку боксеров. Сонхун остановился. — Можно? — спросил он, глядя в глаза. Хисын кивнул. Поцелуи продолжились. А рука Сонхуна двигалась там, где никто никогда не касался — в такт их дыханию, в такт поцелуям. Хисыну было стыдно. Но в то же время — так горячо, что он не мог думать. Он терпел, кусал губы, а потом начал стонать — прямо в губы напротив, срываясь, теряя контроль. Он метался по кровати, вцепившись в плечи Сонхуна. Закусывал губу, чтобы не кричать слишком громко. А в какой-то момент внизу живота взорвались фейерверки. — Сонхун! — выкрикнул он, выгибаясь. Блаженство накрыло с головой. Из глаз потекли слёзы — слёзы удовольствия, облегчения, счастья. Он никогда в жизни не испытывал ничего подобного. Сонхун бережно вытер его живот салфеткой, натянул бельё обратно и лёг рядом, прижимая к себе. Хисын обмяк, уткнувшись носом ему в грудь. Усталость накрыла тёплой волной. На губах играла блаженная улыбка. — Спокойной ночи, моя радость, — прошептал Сонхун, целуя его в макушку. — Спокойной ночи... — выдохнул Хисын, проваливаясь в сон. Это был лучший день рождения в его жизни. Хотя день рождения был у Сонхуна.