Под защитой бледной Луны

После уроков они сидели в бабушкином доме Сону — в том самом, с геранью на подоконниках и старыми фотографиями на стенах. Хисын уже привык к этому месту. Оно пахло покоем, хотя сам Сону сегодня казался каким-то особенно задумчивым. Он возился на кухне, делая чай, но движения его были медленнее обычного. Хисын сидел на кухонном диванчике, поджав ноги, и чувствовал, что друг хочет что-то сказать. Но Хисын решил спросить первым. — Сону, — позвал он. — Можно тебя спросить? — Валяй, — отозвался тот, не оборачиваясь. — Как ты... ну... — Хисын запнулся, подбирая слова. — Как ты стал вампиром? Тишина. Сону замер у плиты. Очень медленно выключил газ. Поставил чайник. И только потом обернулся. В его лисьих глазах плескалась глубокая, старая боль. — Сонхун рассказал тебе? О себе? О Чонсоне? — Да, — кивнул Хисын. — Всё рассказал. Про вашу семью. Про ту ночь на крыше. Про то, как он нашёл тебя у реки. Как растил. Сону усмехнулся — горько, безрадостно. — Он слишком хороший для этого мира, — сказал он тихо. — Всегда был. Он сел напротив, но не на стул, а на пол — прямо на пушистый ковёр, обхватив колени руками. Хисын спустился к нему, сел рядом. — Я знал, что ты спросишь, — начал Сону. — Рано или поздно. Когда он расскажет тебе правду. Он посмотрел куда-то в окно, за которым серел осенний день. — Мне было семнадцать. Я возвращался от бабушки — вот из этого самого дома. Ходил к ней почти каждый день, помогал по хозяйству, слушал её истории. Она была единственной, кроме Сонхуна и Чонсона, кто знал, кто я... ну, не знала, что я стану этим, но знала, что я из той семьи. И любила меня всё равно. Он улыбнулся — тепло, но с надрывом. — В тот вечер я задержался допоздна. Бабушка испекла пирожки, мы пили чай, она рассказывала о своей молодости. А потом я пошёл в особняк. Через парк, короткой дорогой. Голос его стал тише. — Там меня ждали. Хисын замер. — Но сначала... давай по порядку, — Сону чуть улыбнулся. — Я ведь не рассказал, с чего всё началось. Он посмотрел на Хисына, и в его глазах мелькнуло что-то светлое. — Её звали Наён. Я встретил её на ярмарке в центре города. Ты бы видел эту ярмарку — огни, уличные музыканты, палатки со сладостями... Я уже тогда увлекался фотографией, таскал с собой старый плёночный фотоаппарат. Искал кадры, ловил настроение. Он улыбнулся воспоминанию. — Она покупала сахарную вату. Такое огромное розовое облако, почти с неё ростом. Я смотрел в видоискатель, ловил свет, и вдруг она поворачивается — и попадает прямо в кадр. Идеально. Я щёлкнул, даже не подумав. Хисын невольно улыбнулся, представляя эту картину. — Она услышала щелчок, обернулась. Испугалась сначала, думала, какой-то маньяк с камерой. А я стоял, красный как рак, и мямлил, что она случайно в кадр попала, что я сейчас удалю, что простите-извините. А она вдруг засмеялась. Сону покачал головой. — У неё был такой смех... звонкий, как колокольчик. И она сказала: «Не удаляйте. Может, я хочу остаться в истории». — Она попросила показать фотографию? — спросил Хисын. — Да. Я показал. Ей понравилось. Мы разговорились. Оказалось, она тоже любит гулять по вечерам, тоже обожает ярмарки и ненавидит, когда люди кричат. Мы простояли там часа два, наверное. А потом я проводил её до дома. Просто так, потому что уже темнело. — И? — подтолкнул Хисын. — И мы стали встречаться, между нами быстро, очень быстро зародилось очень светлое чувство, — Сону пожал плечами, но в глазах его плескалась нежность. — Тайно. Её родители были строгими, они не одобряли «странных парней с окраины». Мы прятались в парке, в заброшенном кинотеатре, на крыше её школы. Я фотографировал её. Только её. У меня до сих пор где-то есть та плёнка... Он замолчал. — Полгода. Полгода счастья. Я думал, что это навсегда. Глупый, да? Хисын молчал, боясь спугнуть. — А потом её старший брат узнал, — голос Сону стал ровным, почти безжизненным, как у человека, который научился говорить о самом страшном, отключив эмоции. — Не от неё. Она бы никогда не предала. Просто увидел нас однажды. Выследил, как дичь. Он посмотрел на Хисына — и в этом взгляде плескалась такая глубина боли, что у того перехватило дыхание. — Они были из семьи охотников, — продолжил Сону, и каждое слово падало в тишину комнаты тяжело, как камень в воду. — Того старого клана, от которого когда-то бежала Пак Чеен со своей семьёй. Но нас они не трогали годами. Потому что Чонсон смог то, что не удавалось никому — он избавил мир от древних монстров. Мы не пили кровь людей. Мы защищали город, держали в нём порядок, не давали тёмным силам даже приблизиться. Он замолчал на мгновение, собираясь с силами. — И они присматривали за нами. Все эти годы — просто смотрели, ждали, дышали в спину. Давно стоял вопрос о мирном договоре. О том, чтобы признать нас не врагами, а... чем-то другим. Но охотники всё ждали. Свою подпись не ставили. Его голос дрогнул — всего на миг, но Хисын заметил. — Для некоторых из них мы всё ещё были монстрами. Не важно, сколько людей спасли. Не важно, скольким помогли. Кровь есть кровь. А она... она полюбила монстра. Сону сглотнул. Кадык дёрнулся. — И вот когда её братья узнали, что их сестра встречается с «выродком из семьи Пак»... — он горько усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья, только столько лет не заживающая рана, — они решили меня убрать. Плевать, что я человек. Плевать, что я ничего не сделал. Плевать, что я любил её, а она — меня. Он поднял глаза на Хисына. В них стояла такая пустота, что сердце сжималось. — Для них я был просто пятном, которое нужно стереть. Доказательством того, что их сестра предала род. И они стёрли. Тишина. Густая, вязкая, заполнившая собой всё пространство комнаты. Хисын смотрел на него и понимал — сейчас, в этот момент, Сону не просто рассказывал историю. Он заново проживал тот день, когда мир разделился для него на «до» и «после». Когда любовь, самая чистая и светлая, стала причиной самой страшной потери. — Прости, — прошептал Хисын, сам не зная, за что просит прощения. За то, что люди бывают жестокими. За то, что он не был рядом тогда. За то, что в мире вообще есть такая боль. Сону посмотрел на него. А потом, неожиданно, его губы дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. — Ты не виноват, — тихо сказал он. — Никто не виноват. Кроме тех, кто это сделал. А они... они давно мертвы. Он замолчал, и в этом молчании было что-то страшное — не угроза, а констатация факта. Сону сглотнул. Кадык дёрнулся — раз, другой. Ему всё ещё было трудно говорить об этом. Даже спустя почти сто лет. — Четверо, — выдохнул он, и в этом слове поместилась целая вечность боли. — В тот вечер их было четверо. На одного меня. Он замолчал, собираясь с силами. Хисын не дышал, боясь спугнуть эту исповедь. — Я возвращался от бабушки. Помню, было холодно. Осень. Листья шуршали под ногами, фонари горели тускло, и я думал о ней — о той, которую любил. О том, как завтра мы снова увидимся, как она улыбнётся, как я скажу ей что-то глупое, а она засмеётся... — его голос дрогнул. — Я был счастлив. По-настоящему. Пауза. Тишина звенела. — Они выскочили из-за деревьев внезапно. Как звери. Я даже не успел ничего понять. Первый удар пришёлся в живот — я согнулся, не мог вздохнуть, воздух выбило из лёгких раз и навсегда. Потом — по лицу, по почкам, по рёбрам. Я упал, закрыл голову руками, но они пинали меня снова и снова. И снова. Без остановки. Без жалости. Как тряпичную куклу. Он замолчал, глядя в одну точку — туда, где за стеной комнаты был тот самый вечер, полный звёзд и боли. — Я слышал, как трещат мои кости. Этот звук... его не забыть. Хруст, который идёт изнутри тебя. Чувствовал, как что-то внутри разрывается от боли — острой, невыносимой, такой, что хочется просто перестать быть. Кровь заливала глаза, рот, я захлёбывался ею, не мог дышать, только хрипел и кашлял, и вместе с кровью выплёвывал куски зубов. Его голос стал тише, почти шёпотом. — Они били ногами по лицу, по груди, по спине. Я перестал чувствовать тело. Оно стало чужим, тяжёлым, мёртвым. Просто лежал и смотрел в небо сквозь кровавую пелену, которая застилала глаза. Хисын сжал кулаки так, что побелели костяшки. В горле стоял комок, который невозможно было проглотить. Он хотел остановить его, сказать «хватит, не надо», но не мог. Потому что Сону должен был это рассказать. Потому что эта боль ждала выхода сто лет. — Там были звёзды, — продолжил Сону, и его голос вдруг стал детским, беззащитным. — Холодные, далёкие, красивые. Они смотрели на меня сверху и им не было никакого дела до того, что внизу, в парке, умирает семнадцатилетний мальчик. И я думал: как же глупо. Как глупо умирать вот так. В парке. В луже собственной крови. Из-за того, что посмел кого-то полюбить. Слеза скатилась по его щеке — медленно, тяжёло, прожигая дорожку на коже. Он не вытирал её. Может, даже не замечал. — Я не мог пошевелиться. Совсем. Только лежал и смотрел вверх. Боль уже ушла — наверное, организм отключил её, потому что дальше было некуда. Осталась только пустота и этот холод. Странный, ледяной холод, который поднимался от ног к груди. Я знал, что это смерть. Чувствовал её. Она подходила ближе с каждым ударом сердца, которого уже почти не было. Пауза. Тишина стала невыносимой. — Я просто лежал. И ждал. А по щеке текла слеза. Одна. Последняя. Я думал о бабушке. О том, как она будет плакать. О ней — о той, которую любил. О том, что она никогда не узнает, как сильно я её любил. И о том, что всё могло быть по-другому. Если бы не эта любовь. — Ещё я думал о Сонхуне, — голос Сону стал совсем тихим, почти детским, будто сквозь толщу лет к нему пробивался тот самый мальчик, найденный когда-то у реки. — О том, как он нашёл меня тогда, свёрток у воды. Как прижимал к груди, как согревал своим теплом, как он тепло мне улыбался. — Он вырастил меня. Понимаешь? Не просто вырастил — он вложил в меня всего себя. Каждую ночь, когда я плакал, он был рядом. Каждую минуту, когда я делал первые шаги, он держал меня за руку. Каждый раз, когда я падал, он поднимал меня и говорил: «Вставай, Сону. Ты сильный. Ты справишься». Он замолчал, сглатывая комок. — Он любил меня. Так, как не любил никто и никогда. Не за то, кем я мог бы стать, а просто за то, что я есть. За мои глупые шутки, за мои капризы, за мои слёзы. Он дарил мне самое лучшее, что у него было — своё время, своё сердце, свою душу. Его голос дрогнул. — А Чонсон... Чонсон заменил мне отца. Настоящего, которого у меня никогда не было. Он учил меня всему, что знал сам: как защищать слабых, как быть сильным, как не сломаться, когда мир рушится. Он брал меня с собой на охоту, ставил рядом, показывал, как правильно. Он говорил: «Ты должен уметь постоять за себя, Сону. Ты должен уметь постоять за тех, кого любишь». Слезы текли уже непрерывно, но он не замечал их. — Он верил в меня. Всегда. Даже когда я сам в себя не верил. Даже когда казалось, что я ни на что не годен. Он смотрел на меня своими усталыми, мудрыми глазами и говорил: «Ты справишься. Ты мой мальчик». Пауза. Длинная, тягучая, полная боли. — А потом... потом я лежал там, в парке, под этими холодными звёздами, и думал о них. О братьях, которых больше никогда не увижу. О тех, кто стал мне семьёй. О тех, кто забрал меня с улицы и сделал человеком. О тех, кто любил меня просто так, без условий, без причин. Он закрыл глаза. Две слезы сорвались с ресниц одновременно. — Я думал о том, что не успел сказать им самого главного. Что не сказал Сонхуну, как сильно я его люблю. Что не обнял Чонсона на прощание. Что ухожу, даже не попрощавшись. Что они останутся там, в тепле, под этими звёздами, пусть даже в такой, но жизни, а я... я буду лежать здесь, в холоде, в темноте, в этой луже крови, и смотреть на звёзды, которым нет до меня дела. Голос его сорвался в шёпот. — И самое страшное было не то, что я умираю. А то, что я оставляю их. Что они будут искать меня, волноваться. Что они выйдут на улицу, пойдут по моим следам и найдут... это. Найдут меня. И увидят то, что никто не должен видеть. Тишина. Такая густая, что в ней можно было утонуть. — Я не хотел, чтобы они видели меня таким, — прошептал он. — Разбитым. Сломанным. Мёртвым. Я хотел, чтобы они запомнили меня живым. Смеющимся. Тем самым дураком, который вечно лезет не в свои дела и спасает всех подряд. Он открыл глаза и посмотрел на Хисына. В них стояла вся боль мира, но сквозь неё пробивался тот самый свет — свет любви, которая оказалась сильнее смерти. — А потом надо мной склонился Сонхун, — голос Сону дрогнул, разбился, как тонкое стекло, которое больше никогда не склеить. — Он искал меня. Я задержался, он вышел навстречу и...снова нашёл. Как тогда у реки младенцем. Пауза. Длинная, бесконечная, полная той самой ночи. — Только в этой луже. Среди листьев, грязи и моей крови. Слёзы уже текли по его лицу — беззвучно, неостановимо, как дождь. Они падали на руки, на одежду, на тишину комнаты, наполняя её той святой влагой, что очищает даже самые старые раны. — Его лицо, — прошептал Сону, и в этом шёпоте было столько благоговейного ужаса, будто он до сих пор видел его перед собой. — Таким я его никогда не видел. Ни до. Ни после. За всю мою жизнь — ни разу. Он закрыл глаза, но слёзы всё равно находили дорогу сквозь сомкнутые веки. — В нём было столько ужаса... такого первобытного, животного ужаса, который бывает только когда теряешь самое дорогое. Столько боли... дикой, нечеловеческой боли, от которой хочется выть на луну, рвать на себе волосы, умереть на месте. Что даже сейчас, вспоминая, я чувствую, как сердце останавливается. Пропускает удар. Замирает — и только потом, спустя вечность, бьётся снова. Он сглотнул. С трудом, будто вместе со слезами глотал осколки стекла, которые резали горло изнутри. — Он смотрел на меня, а я уже почти не дышал. Воздух выходил, но не возвращался. Грудь не поднималась. В глазах темнело, и только одно пятно ещё горело в этом мраке — его лицо. Его глаза. Такие родные, такие любимые, такие... полные агонии. Его голос сорвался, но он продолжил. Должен был продолжить. — И он... он закричал. Я помню этот крик. До сих пор помню. Он живёт во мне, в костях, в тёмной крови. Сквозь смерть, сквозь пустоту, сквозь всё — я слышал этот крик. Он пробивал тьму, разрывал тишину, достигал самых далёких звёзд, которым не было до нас дела. Пауза. Тишина плакала вместе с ними. — В нём было всё, — выдохнул Сону. — Отчаяние — потому что он терял меня. Любовь — потому что я был почти его ребёнком, его кровью, его сердцем. Бессилие — потому что он не мог ничего сделать, не мог остановить смерть, не мог вернуть меня назад. И обещание. Самое страшное и самое прекрасное обещание в мире. Обещание, что он не даст мне уйти. Что пойдёт за мной хоть в ад, хоть в ничто, хоть на край вселенной, но вытащит. Вернёт. Спасёт. Хисын чувствовал, как по его собственным щекам текут слёзы — горячие, солёные, бесконечные. Он не замечал их. Не вытирал. Они просто текли, и это было правильно. Это было единственное, что можно было сделать в ответ на эту исповедь. Он смотрел на Сону и видел перед собой не шумного, вечно встревающего во всё друга, который лезет не в свои дела и спасает всех подряд. Он видел того мальчика. Того самого, который умирал в парке под холодными, равнодушными звёздами. Того, кто смотрел в небо и прощался с жизнью, с любовью, с будущим. — Он обратил тебя, — прошептал Хисын, и это было не вопросом. Это было подтверждением чуда. Того самого, единственного, которое случилось той ночью, когда все звёзды умерли и зажглись заново. Сону кивнул. Медленно, тяжело, будто этот кивок весил больше, чем все прожитые им годы. — Да, — выдохнул он. — Он не любил этого делать. Никогда не любил. Это больно для обоих. Для того, кто отдаёт — потому что нужно отдать часть себя, часть своей сути, своей вечности. И для того, кто принимает — потому что это огонь. Это смерть и рождение в одном мгновении. Это когда твоё тело разрывается на части, чтобы собраться заново — другим, чужим, новым. Он замолчал на мгновение, собирая последние силы. — Он отдал мне свою кровь. Сколько мог. Делился ею, пока во мне теплилась хоть искра жизни. А потом... потом сделал то, что должен был. Укусил и свернул мне шею. Так проходит обращение. Быстро. Почти милосердно. Его голос стал тише, мягче, будто он говорил о чём-то святом. — А когда я очнулся — первое, что я увидел, было его лицо. Заплаканное, измученное, но такое... такое родное. Он сидел рядом, держал меня за руку и смотрел так, будто я — самое дорогое, что есть в этом мире. И вдруг улыбнулся. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё. Улыбнулся — и сказал... Сону запнулся. Слезы хлынули с новой силой. — Он сказал: «Живи. Ты обязан жить. Ради неё, которую ты так любил. Ради себя, который заслуживает счастья. Ради нас, потому что мы — семья. Просто живи. Пожалуйста. Живи». Тишина. Абсолютная, полная, святая. Двое в комнате плакали, не скрывая слёз. Хисын подвинулся ближе. Медленно, осторожно, будто приближался к самому хрупкому сокровищу в мире. Он обнял Сону — крепко, до хруста, до боли, до последнего вздоха. Прижал его голову к своему плечу и замер. Слёзы заливали щеки обоих. Они смешивались — слёзы Сону, которые он носил в себе почти сто лет, и слёзы Хисына, который впервые понял, насколько хрупкой и драгоценной может быть жизнь. Они падали на плечи, на руки, на тишину, омывая старые раны и давая им наконец зажить. — Теперь у тебя есть ещё я, — прошептал Хисын куда-то в его волосы, и голос его дрожал, ломался, но в нём была сила. — Слышишь? Я всегда буду рядом. Сону не ответил. Он просто плакал — впервые за сто лет позволяя себе плакать не в одиночестве, а в объятиях того, кто принял его боль как свою. А потом продолжил: — И я живу, — тихо закончил Сону. — Уже почти сто лет. Живу за троих. За неё, которая так и не узнала, что я стал монстром, чтобы выжить. За себя, который умер в том парке под звёздами. И за него — за Сонхуна, который подарил мне эту бесконечность, полную боли и счастья. Он вытер слёзы рукой — простым, человеческим жестом. — Поэтому, Хисын, — он посмотрел ему прямо в глаза, — когда я говорю, что он влюблен в тебя, верь. Потому что я знаю, как он умеет любить. Я видел это в его глазах, когда он вытаскивал меня с того света. И я хочу, чтобы ты знал: ты теперь тоже часть этого. Часть нашей семьи. И мы тебя не отдадим. Никому. Никогда. Хисын молчал. Потому что слова были бессильны. Он просто протянул руку и сжал ладонь Сону — крепко, по-настоящему, передавая через это прикосновение всё: благодарность, принятие, любовь. И Сону улыбнулся. Сквозь слёзы. Впервые за этот долгий разговор — по-настоящему. — А что было с теми ублюдками? — спросил Хисын. Голос его звучал тихо, но в этой тишине пряталась такая ярость, такой праведный гнев, что, казалось, воздух вокруг наэлектризовался. Он не знал тех, кто это сделал. Не знал их лиц, имён, историй. Но в эту минуту, глядя на мокрые от слёз щёки Сону, он ненавидел их так, как будто они убили его собственного брата. Сону усмехнулся. Усмешка вышла горькой, безрадостной, лишённой даже намёка на торжество. Так усмехаются люди, которые получили всё, что хотели, но поняли, что цена была неподъёмной. — Чонсон в ярости пошёл к охотникам, — начал он, и голос его звучал ровно, но где-то глубоко внутри этой ровности пряталась дрожь. — Он шёл убивать. Понимаешь? Не договариваться. Не требовать справедливости. Просто убивать. Одного за другим. Потому что внутри него горел такой пожар, что его можно было тушить только кровью. Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями. — Но старший брат... он всегда был самым сдержанным. Из нас всех. Он не начинает войну, не сказав ни слова. Не позволяет гневу затмить разум. И когда Чонсон уже готов был броситься в бой, он остановился. Сону посмотрел куда-то в стену, но видел, наверное, ту самую ночь. — И он сказал им. Охотникам, которые собрались там, в своём логове, и уже готовились защищаться. Он сказал: «Мы не трогали ваших. Никогда. За все эти годы — ни разу. Мы не пили человеческую кровь. Мы защищали этот город, пока вы прятались по углам и ждали. А вы убили нашего брата. Человека. Не вампира. Человека, который не сделал вам ничего плохого. Мы объявляем войну». Тишина повисла в комнате. Такая густая, что её можно было резать ножом. — И тогда они... они предложили мир, — голос Сону дрогнул. — Тот самый мирный договор, который мы так долго хотели. Который годами не могли подписать, потому что охотники всё ждали, всё сомневались, всё не доверяли. Они протянули его на серебряном подносе. В обмен на... меня. — И Чонсон согласился? — переспросил Хисын, и в его голосе звучало непонимание. — На мир? После того, что они сделали? — Да, — кивнул Сону. — Потому что если бы началась война... мы бы выиграли здесь, в Гонджиям. Избавились бы от этих охотников, стёрли бы их в порошок. Но пришли бы другие. Со всех концов страны. Со всего мира. И нам пришлось бы бежать, прятаться, вечно оглядываться. Вечно бояться за тех, кого любим. Чонсон выбрал мир. Ради нас. Ради будущего. Ради того, чтобы мы могли жить, а не выживать. Он замолчал, и в этом молчании было столько боли, что она заполнила всю комнату. — А те братья... охотники избавились от них сами. В знак мира. Кровь за кровь. Демонстративно. На глазах у Чонсона, у Сонхуна... и у меня. Его голос упал до шёпота. — Но я не смотрел. Он закрыл глаза. — Я не мог. Я был ещё слишком слаб. Обращение — это ад. Твоё тело горит, разрывается, умирает и рождается заново. Голод — это отдельная пытка, когда ты хочешь крови так сильно, что готов пить её из кого угодно, даже из тех, кого любишь. Я едва держался, чтобы не сорваться. И когда они начали... когда я услышал первый крик... Он сглотнул. С трудом. — Я отвернулся. Спрятал лицо в груди Сонхуна. Закрыл уши руками, но всё равно слышал. Эти крики... они проходили сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости. Они рвали меня изнутри. Я знал, что это справедливо. Что эти люди убили меня. Что они заслужили всё, что с ними делали. Но я не мог смотреть. Пауза. Длинная, бесконечная. — Я помню, как хрустели их кости. Точно так же, как хрустели мои в том парке. Я помню, как они захлёбывались собственной кровью — так же, как захлёбывался я. Я помню, как их крики становились тише, слабее, пока не стихли совсем. И в этой тишине было что-то... страшное. Потому что я вдруг понял: они умерли. Все четверо. А я жив. Даже если жизнь такая. Сону посмотрел на свои руки. Долго, пристально, будто видел их впервые. — Наверное, я должен был быть счастлив, — прошептал он. — Должен был чувствовать удовлетворение, торжество, покой. Но я чувствовал только пустоту. Огромную, чёрную, ледяную пустоту внутри. Потому что никакая смерть не могла вернуть мне то, что у меня отняли. Ту ночь. Того мальчика, которым я был. Ту девочку, которую я любил. Он поднял глаза на Хисына. В них стояла вся боль мира. — Четыре трупа за одну ночь, — тихо сказал он. — Семейные разборки. Кровная месть. Красиво звучит, да? Как в древних легендах, как в рыцарских романах, как в историях, которые рассказывают у костра. Он горько усмехнулся. — Моя жизнь стала ценой мира, Хисын. Понимаешь? Моя смерть — и моё воскрешение. Моя боль — и моё спасение. Всё это было не просто так. Это была плата. За договор. За будущее. За то, чтобы мы могли сидеть здесь, в этой комнате, и говорить об этом спустя сто лет. Пауза. Тишина плакала вместе с ними. — Красиво звучит, да? — повторил он, и в голосе его было столько горечи, что её хватило бы отравить все океаны мира. — Моя жизнь — цена мира. Звучит как строка из поэмы. Как заголовок газеты. Как эпическая сага. Только вот внутри — это просто боль. Просто пустота. Просто мальчик, который умер в парке под холодными звёздами и никогда уже не стал прежним. Хисын молчал. Он просто смотрел на него — и видел. Видел всё. Того мальчика, того парня, того монстра, которым Сону стал. И человека, которым остался, несмотря ни на что. — А Наён? — тихо спросил Хисын. — Она знала? Сону покачал головой. — Она даже не знала, что меня убили. Думала, я просто исчез. Через год я видел её в парке. Она сидела на скамейке с другим парнем. Смеялась. Жила дальше. Он улыбнулся — грустно, но без злобы. — Знаешь, я не злюсь. Она не виновата. Она даже не знала, кто её братья на самом деле. Не знала, что они сделали. И не знала, что я умер. Для неё я просто... пропал. Пауза. — Так даже лучше. Она жила. Она была счастлива. Вышла замуж. Родила. Уехала с мужем. Я узнавал. Моя смерть не должна была становиться её крестом. Хисын смотрел на него и не верил. В этом было столько боли, но ещё больше — света. Сону умудрялся прощать даже тех, кто разбил ему жизнь. — Ты невероятный, — выдохнул он. Сону фыркнул. — Невероятно глупый, ты хотел сказать? — Нет, — Хисын покачал головой. — Невероятно добрый. Несмотря ни на что. Он погладил Сону по спине успокаивающе. — Ты не цена, — прошептал он, чувствуя, как по собственным щекам текут слёзы. — Ты не разменная монета. Ты — Сону. Мой друг. Самый лучший, самый дурацкий, самый солнечный человек, которого я знаю. И я безумно рад, что Сонхун тебя спас. Безумно. Сону замер. А потом уткнулся носом ему в плечо. — Огонёк, — прошептал он. — Ты невозможный. — Знаю, — улыбнулся Хисын сквозь слёзы. Они сидели так долго. На полу бабушкиной кухни, среди запаха герань и старого дерева. Пили холодный чай. Молчали. И этого было достаточно.

🥀🥀🥀

Спустя время боль от прошлого немного отпустила. Слёзы высохли, дыхание выровнялось, и та тяжесть, что лежала на груди весь этот долгий разговор, наконец начала таять. Стало легче. Не хорошо — так быстро не бывает, — но легче. А иногда это всё, что нужно. Сону и Хисын переместились в прихожую, а оттуда — в гостиную. Подальше от той комнаты, где стены ещё помнили каждое слово, каждый всхлип, каждую выплеснутую боль. Им нужен был другой воздух. Другой свет. Другая жизнь. — Так что у тебя с моим братом? — вдруг спросил Сону, плюхаясь на диван и подмигивая с таким видом, будто только что вспомнил о самом важном деле на свете. Хисын, который сидел в кресле напротив, подогнув под себя ноги, и как раз печатал сообщение Сонхуну («У нас всё хорошо. Он мне всё рассказал о прошлом. Я рядом. Не волнуйся.»), опешил. Пальцы замерли над экраном. Сердце пропустило удар — а потом забилось где-то в горле. Он медленно поднял глаза. Сону лежал на диване на животе, подперев лицо руками, и самым беззаботным образом дрыгал ногами в воздухе. Ноги болтались туда-сюда, туда-сюда, как два маятника, отсчитывающие секунды до неминуемой неловкости. Выглядел он при этом абсолютно невинно — ну просто ангел во плоти, — но в лисьих глазах плясали такие черти, что хоть святых выноси. Хисын открыл рот. Закрыл. Открыл снова. А потом вдруг улыбнулся. От друга — от того, кто полчаса назад обнажил перед ним самую страшную рану и позволил прикоснуться к ней, — зачем скрывать такое? После того, что между ними было, после этих слёз и этих объятий, ложь была бы просто предательством. Он опустил глаза в ковёр, чувствуя, как щёки начинают предательски теплеть. Румянец разливался медленно, но неумолимо, захватывая сначала скулы, потом уши, потом шею. — Ну... — протянул он, рассматривая узоры на ковре с таким видом, будто от этого зависела его жизнь. — Мы... наверное, встречаемся теперь. — Наверное? — Сону приподнял бровь, и его ноги на секунду замерли в воздухе. — Ну да, — Хисын рискнул поднять глаза и тут же пожалел об этом. Сону смотрел на него с таким выражением, будто кот, дорвавшийся до сметаны. — То есть да. Встречаемся. Точно. Он замолчал, собираясь с духом. А потом решил: будь что будет. — И ещё... — выдохнул он, и щёки вспыхнули уже окончательно, без надежды на спасение. — Я его поцеловал. Сам. Первый. Глаза Сону стали размером с блюдца. — И он остался до утра. В моей постели. Просто... лежали. Разговаривали. Смотрели друг на друга. Ну и... всё. — ЧТО? — Сону взвизгнул так, что, кажется, в соседнем доме дёрнулись стены. Он резко сел на диване, поджав под себя ноги, и уставился на Хисына с таким выражением, будто ему только что объявили о выигрыше в лотерею. — ЧТО-О-О-О? — Сону! — Хисын замахал руками, чувствуя, как краска заливает уже всё лицо, включая лоб и, кажется, кончик носа. — Нет, нет, нет! Всё не так! То есть не в том смысле! Мы просто лежали! Понимаешь? Лежали и разговаривали! — Лежали и разговаривали, — повторил Сону с абсолютно невозмутимым лицом, но его глаза горели таким восторгом, что это было заметно даже с закрытыми глазами. — В постели. Всю ночь. И только разговаривали. — Да! — И целовались. — Ну... да, — сдался Хисын. — Целовались. Но просто! Сону откинулся на спинку дивана, прижал руки к груди и посмотрел на потолок с выражением глубочайшего блаженства. — Я так горжусь им, — прошептал он с самым умильным видом. — Мой братик наконец-то завоевал тебя. И какого парня! Красивый, смелый, и главное — сам поцеловал! Сам! — Сону! Хисын убрал ладони от лица. Посмотрел на друга. — У меня никогда не было отношений, — признался он тихо. — Ну, поцелуи там, за ручки держались... но чтобы серьёзно — нет. И мне немного страшно. — Не бойся, — Сону поднялся и коснулся его руки. — Сонхун уже давно в тебе по уши. Он не обидит. И будет с тобой самый нежный, поверь. Он улыбнулся — светло, тепло. — Я иногда поражаюсь, какой он может быть чуткой и романтичной. С теми, кого любит. И с детьми. Ты знал, что он открыл детский дом в этом городе? Хисын замер. — Что? — Ага, — Сону кивнул. — Давно, ещё в прошлом веке. Дети там счастливы. Он приходит к ним, играет, читает сказки. Они его обожают. Представляешь? Тот самый ледяной принц, который всех пугает, — с малышнёй на руках. Хисын почувствовал, как сердце наполняется теплом. — Он такой... — прошептал он. — Такой, да, — согласился Сону. Повисла пауза. Хисын задумчиво теребил край свитера. — А у него были отношения? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Хотя... я бред несу. Ему столько лет, конечно были... Сону чуть прикусил губу. — Были, — сказал он осторожно. — Но он не любил. Хисын поднял глаза. — Этот человек... он был охотником. Драма, да? Точнее — «был» неправильно сказано. Он есть. Жив. — Охотник? — переспросил Хисын. — Ага. Они с Сонхуном партнёрами были по торговле. Вместе дела вели, много времени проводили. И как-то... закрутилось. Тот парень хотел от Сонхуна чувств. А Сонхун сказал, что не может их дать. Не потому что не хотел — просто не чувствовал. Сону посмотрел на Хисына внимательно. — А потом он встретил тебя. В Пусане. Хисын молчал. В груди защемило. Тот парень. Охотник. Который хотел от Сонхуна любви. А Сонхун не мог дать. — Ты чего, огонёк? — Сону чуть наклонил голову. — Погрустнел? Он ткнул его пальцем в плечо. Хотел перевести тему. — Тебя покрасить надо, кстати. Корни отросли, краска слезла. Не дело. Я займусь этим. Хисын фыркнул, но улыбнулся. — Ты думаешь, Сонхун что-то чувствовал к тому человеку? — спросил он тихо. Сону покачал головой. — Нет. Он просто хотел тоже попробовать. Думал, может, получится. А потом понял, что не его. Он говорил со мной тогда. Я всё видел. Он взял Хисына за руку. — А позже, когда ты переехал сюда, он говорил со мной о тебе. И знаешь что? В тебя он влюблен. По-настоящему. Так, как ни в кого никогда. Хисын выдохнул. — Я просто боюсь обжечься, — признался он. — Я ещё такой... ребёнок. Сону улыбнулся — светло, понимающе. — Поэтому мы с тобой друзья. Я ведь такой же. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. — Ладно, — Сону хлопнул его по колену. — Отвечай своему возлюбленному. А то он там, наверное, места себе не находит. Хисын улыбнулся и вернулся к телефону. На экране висело сообщение от Сонхуна: «Ты ему очень дорог, раз он рассказал. Скучаю» Хисын набрал ответ: «Я ценю это. Тоже скучаю.» И снова улыбнулся. Всё было правильно.

🥀🥀🥀

Ноябрь пролетел незаметно. Для Хисына он был наполнен счастьем и теплом — удивительно, как много может значить один месяц, когда в твоей жизни появляются люди, ради которых хочется просыпаться по утрам. В школе он просто учился. От этого заведения ему больше ничего не было нужно — отучиться, получить образование и забыть как страшный сон. Эти скучные учебные дни украшал Сону, который всегда был рядом и шутил. Много шутил. Иногда Хисыну казалось, что Сону может рассмешить даже каменную статую — и она бы точно улыбнулась в ответ. Этот мальчик пережил столько боли, но оставался лучиком света. Хисын никогда таких людей раньше не встречал и гордится, что Сону его друг. После школы они гуляли, ходили в кино, в пиццерию, в кафе или просто сидели в бабушкином доме. Там было особенно хорошо — пахло геранью, старым деревом и уютом. Сону показывал ему старые фотографии, рассказывал истории, а Хисын слушал и чувствовал, как внутри разливается покой. А ещё Сону стал частым гостем в доме Хисына. Всё началось с покраски волос. Хисын предупредил маму, что придёт друг и они будут колдовать над его шевелюрой. И эта бестия прилетела в один из выходных с коробкой краски и профессиональным набором для окрашивания. — Я всё продумал! — заявил Сону, водружая арсенал на стиральную машину. — Будет бомбически! Процесс проходил в ванной. И от их окрашивания пострадали не только уши Хисына и руки Сону, но ещё раковина, кафель и ванна, которые они потом дружно оттирали вместе, умирая со смеху. — Ты обещал, что будет бомбически! — хохотал Хисын, оттирая розовые разводы со стен. — Я обещал, что будет бомбически на голове! А про ванну ничего не говорил! — парировал Сону, вытирая краску со своего носа. Мама, вернувшись с работы, застала их сидящими в гостиной перед телеком, уставших и счастливых. Волосы Хисына сияли новым, ещё более ярким огнём. После этого Сону стал появляться у них чуть ли не каждый день. Они делали уроки в комнате Хисына, смотрели сериалы и аниме, спорили о сюжетах и хохотали до упаду. Мама Хисына была без ума от черноволосого вихря по имени Ким Сону. — Какой чудесный мальчик! — говорила она, когда Сону оставался на ужин. — И как он меня хвалит, просто заслушаешься! Сону действительно хвалил всё, что она готовила. Искренне, с огоньком в глазах. Льстец. Но было кое-что, что не давало Хисыну покоя. Когда он провожал Сону, тот всегда с какой-то неприятной болью смотрел на дом Минхо. Замирал на мгновение, о чём-то думал, а потом улыбался — наигранно — и прощался. В школе он тоже никогда не оставался рядом, когда Хисын останавливался поболтать с Минхо. Уходил, говорил: «У меня дела, встретимся на уроке». Хисын не понимал, в чём дело. Ведь Минхо был очень добрым, открытым парнем, а его отец часто подвозил маму на работу и приносил продукты по закупочной цене из своего магазина. Но спросить Хисын не решался. Боялся нарушить ту лёгкость, что была между ними. С Сонхуном была идиллия. Когда мама уходила в ночные смены, Сонхун часто увозил его в домик в лесу. Они лежали на диване, слушали треск камина и смотрели на падающий снег за огромным окном. Иногда Сонхун читал ему вслух — Хисын любил слушать его голос. Низкий, бархатный, чуть хрипловатый. В нём было столько тепла, спрятанного от всего мира, доступного только ему. А иногда настроение было не до книг. Тогда они жарко и страстно целовались на этом диване, так что у Хисына пропадал весь воздух. Но остановиться он не мог и не хотел. Ему было мало. Очень мало Сонхуна. Его губ на своих губах. Его рук под своей футболкой на голой коже. Холодные руки на горячем теле — что может быть прекраснее, Хисын не знал. Иногда Сонхун отбирал его у Сону после школы. Они просто катались по городу, пили кофе и любовались друг другом. Хисын ловил на себе этот тёплый, влюблённый взгляд и чувствовал, как сердце заходится от счастья. А ещё был Джейк. Хисын не забывал своего друга. Они переписывались каждый день, и в середине ноября Джейк сообщил потрясающую новость: «Я приеду на Рождество! Мать отпустила, представляешь? Сказала, проведай друга, а то он там совсем одичал без тебя!» Хисын чуть не расплакался от радости. Мама тоже была счастлива — она любила Джейка как родного. Но Хисын переживал: за этот месяц убийств не было ни одного. Ни одной обескровленной жертвы. Казалось, убийца спит или уехал. Но всё равно Хисын не хотел подвергать Джейка опасности. Он успокаивал себя тем, что с ними рядом Сону и Сонхун. Они не дадут случиться плохому. Ведь правда? А ещё он как-то набрался смелости и признался Джейку, что влюбился. «Ого! И кто она?» — тут же спросил Джейк. Хисын зажмурился и написал: «Он. Парень. Брат Сону. Его зовут Сонхун». Он боялся реакции. Боялся, что друг отвернётся, скажет что-то обидное. Но Джейк ответил почти сразу: «Ну значит, этот парень реально крутой, раз в него такой красавчик, как ты, влюбился. Если обидит — скажи, я ему накаутирую. У меня кулаки натренированы на хулиганах в нашей школе». Хисын смеялся до слёз.

🥀🥀🥀

Декабрь встретил ещё большим холодом и морозами. В один из вечеров мама снова была в ночную, и Сонхун остался у Хисына. Всё замело снегом, ехать в лес было нереально. Они лежали на кровати, смотрели какой-то фильм, Хисын положил голову ему на грудь и слушал, как бьётся под кожей медленный, древний пульс. — Я хочу пригласить тебя в наш дом, — вдруг сказал Сонхун. — В эту субботу. Познакомлю с Чонсоном. Он этого хочет. Хисын замер. — Посмотришь, как мы живём, где росли, где рос Сону. Останешься с ночёвкой — твою маму Сону возьмёт на себя. Хисын поднял голову, посмотрел ему в глаза. Но Сонхун ничего не смог прочитать в его взгляде. — Ты боишься? — спросил он осторожно. — Не хочешь? — Нет! — выпалил Хисын. — Я хочу. Очень хочу увидеть, где вы живёте. Он замолчал, а потом тихо продолжил. — Просто... не знаю, понравлюсь ли я Чонсону. Сонхун усмехнулся. — Как ты можешь не понравиться, радость моя? Сонхун наклонился, чтобы поцеловать его. Медленно. Плавно. Так, будто они никуда не торопятся, будто впереди у них целая вечность и каждая секунда этой вечности принадлежит только им двоим. Но вдруг замер. Всего на мгновение. На выдох. На удар сердца. Он смотрел на Хисына с лёгким прищуром, и в этом взгляде было что-то такое... тёплое, родное, понимающее. От него невозможно было спрятаться. Да и не хотелось. — И перестань кусать губу, — сказал он тихо, почти шёпотом, и голос его струился бархатом по коже. — Я же вижу. Волнуешься. Хисын и правда закусил нижнюю губу — привычка, оставшаяся с детства, от которой он никак не мог избавиться. В моменты волнения, радости, предвкушения — зубы всегда находили это место, словно ища успокоения. Он расслабил челюсть, отпуская искусанную кожу, но Сонхун уже склонился к нему. Поцелуй начался нежно. Так целуют самое дорогое, что есть в жизни — то, что боишься разбудить, спугнуть, потерять. Тёплые и чуть прохладные губы касались его губ дразняще-медленно, будто Сонхун пробовал его на вкус, смаковал, запоминал. Будто Хисын был редким вином, которым хочется напиться, но нельзя торопиться, потому что важно каждое мгновение. Хисын выдохнул. Весь воздух из лёгких вышел разом, оставляя только это — прикосновение, тепло, близость. Он приоткрылся, позволяя углубить поцелуй, позволяя языку Сонхуна скользнуть внутрь, встречая его своим. И вдруг — неожиданно, остро, обжигающе — Сонхун аккуратно прикусил его нижнюю губу. Клыками. Не больно. Совсем не больно. Это было нечто другое — щекотное, дразнящее, сводящее с ума. Это было... сексуально. До мурашек, побежавших по позвоночнику. До дрожи, пронзившей всё тело. До тягучего спазма где-то глубоко внутри. Хисын всхлипнул в поцелуй. Звук вырвался сам — тихий, сдавленный, полный такого откровенного желания, что стало почти стыдно. Но стыд растворился мгновенно, потому что следом пришла жаркая волна, прокатившаяся по телу от макушки до кончиков пальцев ног. Внизу живота затянулся тугой узел, пульсирующий в такт бешено колотящемуся сердцу. Сонхун тут же отпустил его губу, снова целуя нежно, ласково, будто извиняясь за эту маленькую провокацию. Но Хисын не хотел извинений. Не хотел нежности. Не сейчас. Он хотел ещё. Он притянул Сонхуна ближе — резко, жадно, почти отчаянно, — запуская пальцы в его мягкие волосы, сжимая пряди, углубляя поцелуй до той грани, за которой уже не остаётся ничего, кроме них двоих. Он чувствовал, как прохладные руки скользят под его футболку, касаясь разгорячённой кожи, и каждый сантиметр этого прикосновения горел огнём. — Сонхун... — выдохнул он в его губы, и это имя прозвучало как молитва, как заклинание, как единственное слово, которое имело значение. — М-м? — отозвался тот, не прерывая поцелуя, и этот тихий, довольный звук отозвался эхом где-то в самой глубине души. — Ещё. Сонхун усмехнулся. Усмешка вышла тёплой, довольно, чуть хриплой — такой, от которой у Хисына подкашивались колени, даже когда он сидел. Она касалась его губ, его щёк, его шеи, проникала под кожу и оставалась там навсегда. — Всё будет, радость моя, — прошептал Сонхун, касаясь губами его шеи, там, где бешено пульсировала жилка. Его голос звучал низко, обволакивающе, обещающе. — Всё будет. У нас вся ночь впереди. Хисын прикрыл глаза, откидывая голову назад, открывая шею для этих поцелуев — лёгких, дразнящих, сводящих с ума. Он чувствовал, как прохладные губы скользят по коже, как клыки иногда касаются — чуть-чуть, на грани, напоминая о том, кто именно его сейчас целует. И это было прекрасно. За окном падал снег. Крупные, пушистые хлопья бесшумно ложились на подоконник, на стёкла, на ветки деревьев за окном, укутывая город в белую, сказочную тишину. В комнате горел тёплый, золотистый свет — мягкий, уютный, созданный для двоих. И Хисын чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Не потому что снег. Не потому что свет. А потому что здесь, в этих руках, в этом тепле, в этом поцелуе — он был дома. По-настоящему. Впервые в жизни. Суббота. Скоро. И всё будет хорошо.

🥀🥀🥀

Вечером в пятницу Сону «случайно» заехал в гости. Хисын уже знал этот план наизусть — они отрепетировали его вчера, Сону остался «помочь с домашкой». На самом деле они просто сидели в комнате Хисына, пили колу и придумывали, как облапошить маму. — Ты главное глазки делай, — инструктировал Хисын. — Она на твои глазки всегда ведётся. — Какие глазки? — Сону изобразил полную невинность. — Эти? Хисын заржал так, что мама с кухни крикнула: «Всё в порядке?» — В порядке, мам! — отозвался Хисын, давясь смехом. И вот теперь Сону сидел на кухне, пил чай и одаривал госпожу Ли комплиментами с таким искусством, что Хисын просто тихо охреневал. — Мисс Джихе, — Сону откусил кусочек торта и закатил глаза. — Это божественно. Вы пекли? Я чувствую этот домашний вкус. В магазинах такого не купишь. — Ой, да что ты, — мама зарделась. — Я просто бисквит сделала, крем обычный... — Обычный? — Сону приложил руку к сердцу. — Да за такой обычный в ресторанах миллионы платят. Вы меня балуете. Я теперь каждый день буду приходить. Хисын сидел напротив, уткнувшись в кружку, и изо всех сил сдерживал смех. Щёки уже болели от напряжения. Мама сияла. Она любила, когда её хвалят, а Сону делал это виртуозно. Они болтали о школе, о городе, о погоде. Сону травил байки, мама смеялась, и Хисын в который раз подумал: «Какой же он всё-таки гений». А потом Сону, как бы невзначай, спросил: — Мисс Джихе, а мы завтра пижамную вечеринку устраиваем. Со старшим братом. Фильмы, пицца, все дела. Хотели вот Хисына пригласить. С ночёвкой. Он сделал такие глазки, что Хисын чуть не поперхнулся чаем. Это был взгляд кота из Шрэка — честное слово, аниматоры отдыхают. — Если вы, конечно, не против, — добавил Сону самым невинным тоном. — Было бы очень весело. Мы пиццу закажем, может, ужастик включим... Мама посмотрела на Хисына, потом на Сону. Улыбнулась. — Конечно, я не против, — сказала она мягко. — Хисыну не помешает развеяться. Он в Пусане часто у Джейка ночевал, я привыкла. Хисын выдохнул. — Но я бы хотела попросить тебя, — мама посмотрела на Сону. — Дай, пожалуйста, номер телефона твоего папы. Мне так будет спокойнее. Папа. У них была легенда. Сону рассказывал, что мама их бросила, а они с братом остались с отцом. Просто, правдоподобно, без лишних деталей. Сону кивнул с серьёзным лицом. — Конечно, записывайте. Папу зовут Чонсон. Ну, вы знаете — он же мэр нашего прекрасного города. Мама удивилась. — Да? Так молодо выглядит. А у него уже двое детей-подростков. Сону усмехнулся — легко, естественно. — Да, такая генетика в нашей семье. Никто не выглядит на свой возраст. — Повезло вам, — мама записала номер. — Ну всё записала. Хисын, вещи не забудь взять завтра. — Не забуду, мам, — отозвался Хисын, чувствуя, как внутри разливается тепло. Они допили чай, доели торт. Сону ещё раз рассыпался в комплиментах, поцеловал маму в щёку (та просто растаяла) и ушёл, пообещав забрать Хисына завтра в четыре. Когда дверь закрылась, Хисын посмотрел на маму. Она улыбалась. — Хороший у тебя друг, — сказала она. — Заботливый. — Ага, — кивнул Хисын, пряча улыбку. Он пошёл в свою комнату, упал на кровать и написал Сонхуну: «План удался. Мама купилась. Завтра буду у вас». Ответ пришёл через минуту: «Жду. Очень». Хисын улыбнулся и прижал телефон к груди. Завтра. Особняк. Чонсон. И он. Всё будет хорошо.

🥀🥀🥀

В субботу Хисын проснулся очень рано. Солнце ещё не встало, за окном было серо и тихо, но сон уже не шёл. Он ворочался всю ночь, перебирая в голове одну и ту же мысль: сегодня. Сегодня он поедет в дом Сонхуна. Встретится с Чонсоном. Увидит, где вырос его любимый. Где рос Сону. Это было волнующе. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и перебирал в голове вопросы, на которые не находил ответов. Что надеть? Взять с собой? Как себя вести? Вдруг Чонсону он не понравится? Вдруг скажет что-то не то? Вдруг... — Чёрт, — выдохнул Хисын и потянулся за телефоном. Нужно было с кем-то поделиться. С кем-то, кто поймёт. Джейк. «Привет, соня. Ты уже в школе?» Джейк ответил через минуту: «Какая школа, чудила? Суббота. Сплю. Но раз ты написал — уже не сплю. Что случилось?» Хисын улыбнулся. «Я сегодня еду к Сонхуну. В его дом. Знакомиться с его братом. И остаюсь с ночёвкой. Я дико переживаю, Джейк. Вдруг я ему не понравлюсь? Вдруг он скажет, что я не подхожу?» Джейк прислал стикер с закатывающим глаза котом, а потом: «Слушай сюда, рыжий. Как ты можешь кому-то не понравиться? Ты же огонь. В прямом смысле. У тебя волосы горят, глаза горят, ты сам весь горишь. Если этот Чонсон хоть немного шарит, он тебя полюбит сразу. А если не полюбит — значит, он дурак, и плевать на его мнение». Хисын фыркнул. «Спасибо, успокоил» «Я ещё не закончил. Ты там с ночёвкой, да? Значит, с Сонхуном в одной комнате? В одной кровати?» Хисын замер. «Ну... наверное. Не знаю. Наверное, да». «Тогда не забудь использовать тот набор, что я тебе подарил. Там презервативы, смазка — всё самое лучшее. Особенно рекомендую клубничные. И мятные. И шоколадные. Кстати, там больше ста штук, так что хватит надолго». У Хисына глаза полезли на лоб. Он вспомнил тот подарок. Джейк прислал его вскоре после дня рождения — коробку, которую Хисын открыл наедине и чуть не умер от стыда. Там было больше ста презервативов разных вкусов и с десяток видов смазки. Он тогда засунул этот набор в самый дальний ящик комода, под старые футболки, и поклялся никогда не доставать. А теперь Джейк об этом вспомнил. «ДЖЕЙК ТЫ С УМА СОШЁЛ?!» — набрал Хисын, чувствуя, как щёки заливает краской. «Я шучу! — тут же ответил Джейк. — Ахахах, представляю, как ты сейчас покраснел сливаясь со своими волосами». Хисын зарычал в подушку. «Ты невыносим». «Ладно-ладно. Но если что — помни: я тебя предупредил. А если серьёзно — просто будь собой. Ты классный. И этот твой Сонхун, раз он тебя выбрал, должен это понимать. Расслабься и кайфуй. Ну, и напиши мне завтра, как всё прошло. Без подробностей, если что, я не извращенец». Хисын закатил глаза, но улыбнулся. «Спасибо, Джейк. Ты лучший». «Знаю. Иди собирайся, рыжий. И не забудь нарядиться. Чтобы перед братом своим понтоваться». Хисын отложил телефон и улыбнулся. Страх никуда не делся, но теперь внутри была ещё и уверенность. Джейк всегда умел её дать. Он встал, подошёл к шкафу и начал перебирать вещи. Что надеть?

🥀🥀🥀

Хисын принял душ, высушил волосы и уже собирался одеваться, но завис. Он сидел прямо на полу перед открытым шкафом, в шортах и футболке, и смотрел на разбросанные вещи с таким отчаянием, будто они могли дать ему ответ. Что надеть? Как выглядеть? Чтобы и Чонсону понравиться, и Сонхуну, и самому чувствовать себя уверенно? В дверь позвонили ровно в четыре. — Я открою! — крикнула мама из кухни. Хисын услышал голоса, шаги по лестнице, и через минуту дверь в его комнату распахнулась. — Ну и чего это мы тут расселись? — Сону замер на пороге, окидывая взглядом разгром. — Охренеть. Ты тут войну проиграл? Хисын вздохнул. — Я не знаю, что надеть. — Отойди, — Сону махнул рукой. — Я сам посмотрю. Хисын послушно отодвинулся, и Сону нырнул в шкаф, как акула в воду. Пара секунд — и в Хисына полетели чёрные джинсы. — Надевай. Хисын поймал, начал натягивать. Сону уже рылся дальше. — Футболку давай простую, но... о, вот эту. В Хисына прилетела чёрная футболка с V-образным вырезом. Простая, но чертовски стильная. — У нас в особняке жарко, так что в футболке будет самый раз. — Сону достал из шкафа ещё одну вещь. — Но чтобы мама не переживала, надень сверху толстовку. Он кинул ему новую чёрную толстовку — с крыльями ангела на спине, красивыми, графичными. Хисын переоделся. Сону отошёл на шаг, оглядел его, и на его лице расцвела улыбка. — Иди сюда. Он подошёл, поправил подвеску на ключицах. Иероглиф «радость» блеснул в свете лампы, красиво лёг между ключиц. — Сонхун знает толк в подарках, — Сону подмигнул. — А ты выглядишь шикарно. Чёрный красиво сочетается с красным. И твой пирсинг в ушах... почти готический парень вышел. Хисын фыркнул. — Готический? — Ага. Только огненный. Готический огонь. Редкий вид. Они засмеялись. В рюкзак Хисын начал складывать полотенце, пижамные штаны и домашнюю футболку. Сону посмотрел на этот скромный набор и покачал головой. — Слушай, мы хоть и немного другие, но живём в ногу со временем. Всё, что понадобится, я тебе дам. Даже зубную щётку не бери — всё есть дома. Серьёзно. Хисын улыбнулся достал вещи и закинул рюкзак на плечо. На первом этаже их ждала мама. — Ну что, готов? — спросила она, оглядывая сына. — Выглядишь отлично. — Спасибо, мам. — А Сонхун уже подъехал за нами, — добавил Сону как бы невзначай. — Ждёт на улице. Мама удивилась. — Сам за рулём? Такой молодой и уже за рулём? — Ему девятнадцать, — легко соврал Сону. — Он студент. Папа с шестнадцати учил водить, а в восемнадцать он просто сдал на права. Мама кивнула, принимая объяснение. — Молодец. Они вышли на улицу. Возле подъезда, чуть поодаль, стоял чёрный автомобиль. А рядом с ним — Сонхун. Хисын почувствовал, как сердце пропустило удар. Его парень был невероятно красив. Чёрные джинсы, чёрное пальто, распахнутое, под которым виднелась простая футболка. Бледная кожа лица, на которой, если присмотреться, была россыпь маленьких родинок — Хисын знал их все. Точеные черты лица, острый подбородок, и глаза — чёрные, как ночь, глубокие, бездонные. Волосы чуть растрёпаны ветром. Увидев их, Сонхун улыбнулся. Так тепло, так открыто, что у Хисына перехватило дыхание. Он подошёл к маме. Протянул ей букет цветов — нежных, кремовых роз, перевязанных белой лентой. — Добрый вечер, госпожа Ли, — сказал он мягко. — Я Сонхун. Брат Сону и... друг Хисына. Мама приняла цветы и замерла. На секунду в её глазах мелькнуло что-то — удивление, тепло, даже лёгкая грусть. Давно ей не дарили цветов. — Добрый вечер, — ответила она, чуть дрогнувшим голосом. — Ох, у вас в семье все такие приятные молодые люди. Позаботьтесь о моём мальчике, пожалуйста. Сонхун посмотрел на Хисына — коротко, но так, что тот почувствовал себя самым важным человеком на земле. — Обязательно, — ответил он. — Обещаю. — Мы присмотрим, мисс Джихе! — добавил Сону, подходя и чмокая её в щёку. — Не волнуйтесь. Хисын подошёл к маме, обнял, тоже поцеловал в щёку. — Я напишу позже, как доедем, — пообещал он. — Хорошо, сынок, — она поправила капюшон на его куртке, заботливо, по-матерински. — Люблю тебя. — И я тебя, мам. Он сел в машину. Вперёд. Это было его законное место. Сону плюхнулся на заднее сиденье. Автомобиль тронулся. Хисын обернулся — мама стояла у дороги, махала рукой, улыбалась. А из окна соседнего дома, чуть приоткрыв штору, за ними наблюдал Минхо. Хисын заметил это краем глаза, но не придал значения. Он ехал к нему. А всё остальное было не важно.