Под защитой бледной Луны

Хисын плохо спал. Ворочался, метался, сбивал одеяло в комок, потом снова укрывался, но сон не шёл — или шёл, но не туда, куда нужно. Он проваливался в темноту, выныривал, снова тонул. И в какой-то момент провалился окончательно. Ему снился коридор. Длинный, бесконечный, с выцветшими обоями и скрипучим полом. Где-то далеко капала вода. Где-то ещё дальше — тихо, надрывно плакал кто-то, кого он не мог разглядеть. Хисын шёл. Ноги не слушались, но шли. Глаза не хотели смотреть, но смотрели. Первое тело он увидел не сразу — споткнулся о вытянутую руку, упал на колени и замер. Лицо было белым. Совсем белым. Глаза открыты, смотрят в потолок, и в них — мольба. Я хочу жить. Хисын узнал его. Сосед. Минхо. Тот самый, с кофейными волосами и веснушками на носу. Который всегда улыбался. Который звал его в гости играть в приставку. Хисын протянул руку и закрыл ему глаза. Пальцы дрожали. — Прости, — прошептал он. — Прости, я не... Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что впереди, у стены, он узнал фигуру. Сердце ухнуло вниз. Он побежал. Спотыкаясь, падая, поднимаясь, царапая ладони о шершавый пол. Не чувствуя боли. Не чувствуя ничего, кроме этого ледяного, сковывающего ужаса. Джейк. Он лежал на боку, поджав колени — как часто спал в их ночевки в Пусане. Сжимал в руке подвеску-гитару, которую Сону подарил ему на прощание перед отъездом домой. Металл блестел в тусклом свете. Его лицо было белым. Совсем белым — ни кровинки. Ни тени той улыбки, которая дарила Хисыну счастье, подбадривала и обещала, что всё будет хорошо. Ни той жизни, что переполняла его. Но на губах застыла улыбка. Другая вымученная. Хисын упал на колени. Колени ударились о пол с глухим стуком, но он не почувствовал боли. Схватил его за плечи. Потряс. Сильно, отчаянно, как будто мог вернуть. — Джейк! Джейк, вставай! Слышишь?! Вставай! Слёзы хлынули сами. Горячие, солёные, они заливали лицо, капали на неподвижную руку друга, на подвеску-гитару, на его белую, мёртвую кожу. — Нет, нет, нет, пожалуйста, только не ты, только не ты... Но Джейк не отвечал. Не открыл глаза. Не усмехнулся своей ленивой, тёплой усмешкой. Не сказал: «Хисын-а, ты чего орёшь, я просто спал». Он просто лежал. Тихо. Неподвижно. С улыбкой, которая теперь казалась страшнее любого крика. Хисын поднялся. Ноги дрожали, мир плыл перед глазами, коридор качался, как палуба корабля в шторм. Но он шёл. Дальше. Потому что коридор не заканчивался. Потому что впереди — снова кто-то лежал. Мама. Она сидела у стены, прислонившись спиной к выцветшим обоям. Поза спокойная, почти домашняя. Глаза закрыты, руки сложены на коленях. Такая, какой он запомнил её в последний раз, когда они виделись перед тем как она ушла на работу. Такая же тихая. Такая же родная... Такая чужая теперь. Хисын подбежал. Упал на колени. Приподнял её за плечи, прижал к себе. Она была лёгкой — слишком лёгкой. Холодной. Неживой. — Мама! — голос сорвался, превратился в хрип, в вой, в молитву. — Мама, очнись! Пожалуйста! Мамочка! Он тряс её, прижимал к груди, гладил по лицу, по волосам, которые пахли ванилью и домашним уютом. — Нет, нет, нет, только не ты, только не ты! Она не отвечала. Её голова безжизненно откинулась назад. Руки безвольно упали вдоль тела. И Хисын почувствовал, как в груди что-то рвётся. С хрустом, с болью, с тихим, бесконечным криком, который не вырвался наружу. Остался внутри. Навсегда. Он сидел на полу, прижимая к себе тело матери, и не мог поверить. Не хотел верить. Отказывался верить. Рядом лежал Джейк. Его друг. Его брат по духу. Тот, кто всегда был рядом, даже когда их разделяли города. Тот, кто смеялся громче всех и умел прощать даже то, что простить невозможно. Он поднял глаза. Коридор тянулся бесконечно — узкий, холодный, глухой. И в самом его конце — они. Три фигуры. Три сломанные тени, распластанные по полу, будто их бросили и забыли. Мир на мгновение замер. Потом он вдохнул — резко, рвано, как будто это стоило усилия — и поднялся. Шаг. Пол качнулся. Ещё шаг. Тело будто не принадлежало ему. Ноги ватные, чужие, но всё равно несли вперёд — туда, куда он уже боялся смотреть. Слёзы текли, размывая всё вокруг. Но даже сквозь мутную пелену он видел слишком чётко. Слишком ясно. Чонсон. Когда-то — самый умный, самый старший, свет, жизнь в каждом движении. Сейчас — тишина. Лицо, разбитое кровью. Глаза закрыты, будто он просто устал. Но в груди — кол. Чёрный. Неправильный. Слишком реальный. Сону. Рядом. Всегда рядом. Его лисьи глаза больше не искрились — они застыли, стеклянные, смотрящие в никуда. Белая блуза… та самая… теперь алая. Пропитанная до нитки. И снова — кол. Одинаково. Жестоко. Бессмысленно. И… Сонхун. Воздух исчез. Хисын остановился — будто ударился о невидимую стену. Сердце забилось так громко, что заглушило всё остальное. Нет. Нет. Нет. Не он. Только не он. Но расстояние всё равно исчезло. И вот он уже рядом. И падает. На колени. Слишком резко. Слишком тяжело. Но он не чувствует удара. Ничего не чувствует, кроме — боли. Она накрывает сразу. Целиком. Без остатка. Такой болью не кричат. В ней захлёбываются. Его руки дрожат, когда он тянется к нему. Осторожно, почти благоговейно — как будто одно неверное движение может всё окончательно разрушить. Пальцы запутываются в волосах — липких, тёплых от застывающей крови. Нет. Нет. Он скользит ладонью по щеке — и отдёргивает почти сразу. Слишком холодно. И это не тот холод, который всегда был с Сонхуном. Слишком неправильно. — Нет… — выдыхает он, и голос звучит так тихо, будто уже не принадлежит ему. — Нет, нет, нет… Слова ломаются. Рассыпаются. Ничего не держится. — Ты обещал… — шёпот срывается, дрожит. — Ты же обещал… что всё будет хорошо… Он наклоняется ближе, отчаянно, судорожно, словно опаздывает. — Ты не можешь… слышишь? Не можешь… Лоб к лбу. Глаза зажмурены так сильно, что темнота внутри становится почти спасением. Слёзы падают — горячие, живые — на его кожу, которая больше не отвечает. Ни дыхания. Ни движения. Ничего. И в этот момент Хисын понимает — мир не разрушился. Он просто… закончился. …И вдруг — за его спиной раздался смех. Он прорезал тишину, как нож. Дикий. Сорванный. Слишком сладкий, чтобы быть человеческим. Хисын замер. Медленно. Очень медленно обернулся — будто боялся, что если сделает это резко, реальность окончательно расколется. В конце коридора стоял Ники. Нереально красивый. Бледный, почти прозрачный в холодном свете. Родинки под глазом и на подбородке казались слишком чёткими, слишком живыми на фоне этой мёртвой сцены. А всё остальное — нет. Его руки были в крови. Пальцы — липкие, тёмные. Губы — алые. И он смеялся. Смеялся, глядя прямо на Хисына, запрокинув голову, будто это было лучшее зрелище в его жизни. Этот звук… он был неправильный. Ломал что-то внутри. Разъедал. — Любовь — это слабость, Хисын, — произнёс он, делая шаг вперёд. Его голос не соответствовал смеху. Слишком мягкий. Слишком тёплый. Почти нежный. — Я же тебе говорил. Шаг. Ещё один. Кровь тихо липла к полу под его ногами. Хисын не двигался. Не мог. Тело словно отказалось подчиняться, застыв где-то между страхом и пустотой. Ники замер на секунду. Будто что-то вспомнил. Его взгляд скользнул мимо Хисына — туда, где лежали тела. И он… улыбнулся. Тихо. Почти ностальгически. Он отступил на шаг. Ещё один. И пошёл к Чонсону. Медленно. Без спешки. Как будто они были здесь вдвоём. Хисын хотел закричать. Остановить. Но горло сжалось. Ни звука. Ники опустился рядом с телом. Аккуратно. Почти бережно. Его пальцы коснулись лица Чонсона — стирая кровь с щеки, как что-то лишнее, мешающее увидеть настоящее. — Любовь — это слабость, Хисын… — произнёс он мягко, не отрывая взгляда. Но теперь это звучало иначе. Личнее. Глубже. Он провёл большим пальцем по губам Чонсона. Задержался. Слишком долго. — Я знаю, о чём говорю. Пауза. Тишина стала густой, липкой. — Когда-то…я тоже любил. Его. Едва заметная улыбка. Не безумная. Почти… живая. И от этого — страшнее всего. Он наклонился ближе к Чонсону, почти касаясь его лба своим. Как Хисын — Сонхуна. Зеркально. Жестоко. — Он был красивый, — прошептал Ники. — Слишком. Пальцы скользнули вниз — к груди. Туда, где торчал кол. — Слишком хороший. И — резкое движение. Он сжал древко. Но не вытащил. Просто сжал. Как будто проверяя. Как будто вспоминая. — Слишком прекрасный для этого мира. Он поднял взгляд на Хисына. Глаза — тёмные. Глубокие. Горящие чем-то, что уже нельзя было назвать просто безумием. — Знаешь, что происходит, когда любишь? Он встал. Кровь на его пальцах снова блеснула в тусклом свете. Шаг. Ещё один. Он возвращался. К нему. — Ты начинаешь верить, что можно оставить всё как есть. Тихо. — Что можно сохранить. Ближе. — Что можно защитить. Он остановился прямо перед Хисыном. Слишком близко. — А потом… — почти шёпотом, с лёгкой улыбкой, — приходит кто-то вроде меня. Пауза. И мягко: — Или ты сам становишься таким. Его пальцы коснулись подбородка Хисына, заставляя поднять взгляд. — Ты любишь Сонхуна, да? Это не был вопрос. Он уже знал. Всегда знал. Улыбка стала глубже. Опаснее. — Тогда ты уже проиграл. Он наклонился ближе. Губы почти коснулись его уха. — Потому что я знаю, куда бить. Его взгляд на мгновение скользнул к телу Сонхуна. И снова вернулся. — И я всегда бью туда, где больнее всего. Тишина. Сердце грохочет. — Хочешь проверить? Пальцы медленно скользнули к шее Хисына. Туда, где под кожей бился пульс. — Сколько ты продержишься… — шёпотом, почти ласково, — прежде чем сам попросишь меня остановиться? Он улыбнулся. И добавил едва слышно: — Или стать таким же. Хисын попытался вдохнуть — и не смог. Грудь сжалась, как в тисках. Воздуха не было. Вообще. Ники улыбнулся. Тонко. Почти красиво. — Пришло время платить, — прошептал он, склоняясь к его уху. — За любовь всегда платят, Хисын… И в следующую секунду — боль. Резкая. Жгучая. Живая. Зубы сомкнулись на его шее. Мир вспыхнул белым. — НЕТ! Хисын подпрыгнул на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Спина была мокрой, руки дрожали, а перед глазами всё ещё стояли те лица — мёртвые, белые, с открытыми глазами. Сону, который вообще-то не спал — сидел рядом, листая в телефоне смешные видео, — схватил его и притянул к себе. — Что с тобой, огонёк? — голос его был тихим, тёплым, таким родным. Он гладил Хисына по спине, по волосам, прижимал к себе, укачивал, как маленького. Хисын дышал тяжело, сбивчиво. Смотрел на Сону — живого, с этими его лисьими глазами, в которых сейчас плескалась тревога. Смотрел на Джейка — тот спал на матрасе, свернувшись клубком, сжимая в руке подвеску-гитару. Смотрел на свои руки — пустые, дрожащие, но чистые. — Кошмар приснился, — выдохнул он. — Просто кошмар. Сону ничего не сказал. Просто обнял крепче, прижал к себе, давая почувствовать: я здесь, я живой, я рядом. Хисын закрыл глаза. Слушал, как бьётся сердце Сону — медленно, спокойно, нечеловечески. Слушал, как дышит Джейк. Слушал, как за окном тихо падает снег. И медленно, очень медленно, возвращался в реальность. — Это был всего лишь сон, — прошептал он. — Просто сон. Но в груди, там, где ещё минуту назад всё было разорвано, осталась холодная, липкая тень. Он знал, что этот сон — предупреждение. Ники будет охотиться на тех, кого он любит. И он должен был что-то сделать. Пока не поздно.

🥀🥀🥀

Оставшаяся неделя, пока Джейк был в гостях, превратилась для Хисына в испытание. Он не выходил из дома. Совсем. Сначала это выглядело как забота о друге — «давай просто посидим дома, отдохнём после того вечера». Потом как усталость — «мне что-то не хочется гулять». Потом как привычка. Джейк не понимал. Он рвался в город, хотел увидеть достопримечательности, сходить в ту самую пиццерию, где Хисын праздновал день рождения, побродить по заснеженным улицам, которые так полюбил. Но Хисын каждый раз находил причину остаться. — Давай завтра, — говорил он. — Сегодня холодно. Или снег идёт. Или у меня голова болит. Джейк смотрел на него с тревогой, но не спорил. А Хисын смотрел в окно. На улицу. На дом Минхо рядом — там по-прежнему горел свет, иногда он видел силуэт соседа, слышал его смех, когда тот возвращался из школы. На заснеженную дорожку, по которой каждый день ходила мама на работу. На каждый силуэт, каждую тень, каждое движение за стеклом. Ники мог быть где угодно. За углом. В толпе. У их двора. На той самой скамейке, где они с Джейком ели свежую выпечку во второй день его приезда. Сону приходил сам. Каждый день. Он приносил вкусняшки, шутки, свои вечные дурацкие истории, от которых Джейк хохотал до слёз. Он сидел с ними до позднего вечера, а когда мама возвращалась с работы, исчезал, оставляя после себя запах снега и тепло. — Ты чего такой бледный, огонёк? — спросил он как-то, когда они остались вдвоём на кухне. — Не высыпаюсь, — ответил Хисын. Сону посмотрел на него долгим, всезнающим взглядом. Тем самым, от которого казалось, что он видит не только мысли, но и те страхи, что прячутся глубоко под кожей. — Ты спишь с браслетом? — спросил он. — Не снимаю, — Хисын машинально коснулся маленького меча на запястье. — И подвеску тоже? — Тоже. Сону кивнул. Больше ничего не спросил. Сонхун приезжал, когда мама была в ночную. Они сидели на кухне, пили чай, смотрели фильмы, иногда Хисын засыпал у него на плече, а просыпался уже в кровати, укрытый одеялом, с запиской на тумбочке: «Спокойной ночи, радость моя. Я рядом». Но в тот вечер, когда Джейк ушёл спать пораньше, Сонхун задержался. Он стоял у окна, глядя на заснеженную улицу, и в свете уличного фонаря его профиль казался высеченным из камня. — Чонвон нашёл след, — сказал он, не оборачиваясь. — Охотники знают, что убийца — вампир. Старый. Сильный. Они ищут его по всему городу. Хисын замер. — И что они сделают, когда найдут? — Убьют, — ответил Сонхун. — У них есть оружие. Древнее. То, что может уничтожить даже такого, как он. Он повернулся к Хисыну. — Тебе не о чем волноваться. Он не сможет к тебе подойти. Браслет, подвеска — они защитят тебя. Хисын молчал. Он хотел сказать. Хотел рассказать о Ники. О встрече в магазине. О разговоре в пиццерии. О том, что он знает этого вампира — лично, видел его лицо, слышал его голос. Но он боялся. Не за себя. За маму, которая ходит на работу одна, по тем же улицам, где бродит убийца. За Джейка, который ничего не знает и гуляет по городу, если Хисын не может его остановить. За Сону и Сонхуна. За Чонсона. За всех, кого Ники может захотеть отнять. «Любовь — это слабость». Если Ники узнает, что Хисын его раскусил — что он сделает? Нападёт раньше? Убьёт кого-то, чтобы заставить его страдать? Хисын сжал браслет на руке. — Я хочу, чтобы Джейк уехал, — сказал он. — Чем раньше, тем лучше. Сонхун подошёл, обнял его, прижал к себе. — Он уедет через три дня, — тихо сказал он. — Я сам отвезу вас на вокзал. Прослежу, чтобы с он сел в поезд и с вами ничего не случилось. — А мама? — Чонсон договорился, чтобы её подвозили на работу и забирали. Каждый день. Она не будет одна. Хисын кивнул, уткнувшись носом в его свитер. — А вы? — прошептал он. — Что, если он сможет вас убить? Что, если у него есть оружие, которым можно уничтожить вампиров? Он же старый. Он может знать такие вещи, которых не знаете вы. Сонхун помолчал. Его рука, лежащая на спине Хисына, чуть напряглась. — Всё может быть, — сказал он наконец. — Но мы сильнее. Мы вместе. И мы не позволим ему забрать то, что нам дорого. — А если он нападёт на тебя? — Хисын поднял голову, вглядываясь в его лицо. — Если он придёт, когда ты один? Что тогда? Сонхун улыбнулся — самой тёплой, мальчишеской улыбкой, от которой у Хисына всегда таяло сердце. — Тогда я буду думать о тебе, — сказал он. — И это придаст мне сил. Он поцеловал Хисына в лоб. — Не бойся за нас, радость моя. Бойся за него, если он посмеет подойти к кому-то из нас. Ночью Хисын лежал без сна, смотрел в потолок и слушал, как тихо дышит Джейк на матрасе. Он думал о Ники. О том, как тот смотрел на него в пиццерии — грустно, понимающе, почти по-доброму. О том, как говорил о любви. О том, как спросил: «Ты когда-нибудь влюблялся?» А он ведь знал. Знал, что Хисын любит вампира. Знал, что это Сонхун. Брат его бывшего возлюбленного. Тот кого Чонсон выбрал. Знал всё. А теперь он убивает. Оставляет тела там, где Хисын их найдёт. Играет с ним. Хисын сжал браслет, чувствуя, как маленький меч впивается в ладонь. Он должен был что-то сделать. Пока не поздно. Но что?

🥀🥀🥀

Понедельник выдался холодным и ясным. Снег перестал, небо над Гонджиям было высоким, прозрачным, почти синим — таким, каким бывает только в разгар зимы, когда мороз сковывает дыхание, а воздух звенит. На перроне было людно. Поезд на Пусан отправляется через десять минут, и пассажиры уже толпились у вагонов, но Хисын не торопился. Он стоял, обняв Джейка, и не мог разжать рук. — Ты меня задушишь, — хрипло усмехнулся Джейк, но сам прижимал его не слабее. — Задушу, — пообещал Хисын, утыкаясь носом в его плечо. — Я не хочу, чтобы ты уезжал. — Не могу, братан. Учёба. Родители. Ты же знаешь. — Знаю. Джейк отстранился первым, но руки не убрал — держал за плечи, заглядывал в глаза. — Ты только береги себя, слышишь? Не геройствуй. Не лезь, куда не надо. Если что — сразу пиши, я приеду. Сразу, понял? — Понял, — Хисын улыбнулся, хотя на глазах выступили слёзы. Потом подошёл Сону. Джейк посмотрел на него, и его лицо вдруг стало мягче, теплее. Он шагнул вперёд, обнял — не так отчаянно, как Хисына, но дольше. И крепче. — Пиши, — сказал Джейк, и голос его звучал глухо, почти шёпотом. — Каждый день. Я буду ждать. — Обязательно, — ответил Сону, и в его лисьих глазах плескалось что-то, что Хисын никогда раньше не видел. Что-то хрупкое, почти человеческое. Они стояли так несколько секунд. Потом Джейк отстранился, откашлялся, провёл рукой по лицу — будто случайно. — Ладно, — сказал он бодро, слишком бодро. — Всё, хватит соплей. Я летом приеду. Обязательно. — Мы тоже приедем, — пообещал Хисын. — В Пусан. На море. — Я сам вас привезу, — добавил Сонхун, стоящий чуть поодаль. Джейк посмотрел на него, на Сону, на Хисына. Улыбнулся. — Договорились. Он подхватил чемодан, сделал шаг к вагону, обернулся. — Вы там держитесь, ладно? И пишите. Я же серьёзно. Обо всём, что тут происходит. Не молчите. — Обязательно, — сказал Сонхун. — Конечно, — кивнул Сону. — Каждый день, — выдохнул Хисын. Джейк махнул рукой и скрылся в тамбуре. Они стояли на перроне, глядя, как поезд медленно трогается, как вагоны проплывают мимо, как в окне четвёртого вагона мелькает знакомая фигура, машущая им рукой. Хисын махал в ответ, пока поезд не скрылся за поворотом. В его глазах застыли слёзы. Джейк должен был уехать не только ради учебы, но и безопасности. Только от этого не легче, Хисын будет скучать, уже скучает. Потом он опустил руку. — Вернётся, — тихо сказал Сону. — Вернётся, — повторил Хисын. Они стояли втроём на пустеющем перроне, под холодным синим небом, и молчали. А потом Хисын почувствовал, как Сонхун берёт его за руку. Сжимает пальцы. Говорит без слов: «Я рядом». Сону смотрел на рельсы, уходящие вдаль, и улыбался. Грустно, но светло. — Ну что, огонёк, — сказал он. — Пойдём домой? — Пойдём, — кивнул Хисын. Они пошли к выходу — Сонхун и Хисын, взявшись за руки, Сону чуть впереди, засунув руки в карманы светлого пуховика. Снег больше не падал. И солнце, хоть и не грело, светило ярко, отражаясь от белых крыш, от наста на дорожках, от браслета на руке Хисына. Джейк уехал. Но обещал вернуться. А они обещали его дождаться.

🥀🥀🥀

Вечером перед школой Хисын собирался: складывал учебники в рюкзак, проверял, все ли тетради на месте, гладил форму, которая после стирки снова помялась. В комнате было тихо, только утюг шипел на доске. — Хисын! Голос мамы звучал спокойно, но в нём было что-то, от чего у него внутри всё сжалось. Он отложил утюг, поправил воротник рубашки и спустился вниз. Мама сидела за столом, обхватив ладонями кружку с чаем. Пар поднимался над её руками, таял в воздухе. Она смотрела в окно, за которым темнел вечерний Гонджиям. — Ты звала? — спросил Хисын, садясь напротив. Она повернулась к нему. В её глазах было что-то, чего он не видел давно — тревога. Не та, вечная, усталая, с которой она просыпалась каждое утро. Другая. Острая. Боящаяся. — Что за люди — Паки? — спросила она. Хисын замер. Сердце пропустило удар. — Очень хорошие люди, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты же знаешь Сону. Ты знаешь Сонхуна. И слышала о мэре — он очень хороший человек. Мама кивнула. Сделала глоток чая. Поставила кружку на стол. — До меня дошли слухи, — сказала она, не глядя на него. — Что ты очень тесно общаешься со старшим братом Сону. Сонхуном. Тишина стала плотной, почти осязаемой. — Люди говорят, Хисын, — продолжила она, и голос её дрогнул. — Говорят, что мой сын... слишком близок с другим парнем. Что вы часто видитесь. Что он приезжает по ночам. Она подняла глаза. В них стояли слёзы. — Я не хочу, чтобы про моего сына ходили такие слухи, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Не расстраивай меня. Держись от него подальше. Слова падали на стол, как камни. Тяжёлые. Холодные. Неподъёмные. Хисын смотрел на неё. На её опущенные ресницы, на побелевшие пальцы, на тёмные круги под глазами — следы бесконечных смен, бессонных ночей, жизни, которую она тащила на себе одна. Она так устала. Она так боялась. Она хотела защитить его единственным способом, который знала — отгородить от всего, что может причинить боль. Но она не знала, что боль уже внутри. — Кто тебе сказал? — спросил он. — Я работаю в кафе, Хисын, — ответила мама. — Я слышу, о чём шепчутся. О нашей семье. О твоём друге Сону. О его брате. О том, что они... не такие, как все. И о том, что ты... Она замолчала, не договорив. Но Хисын понял. Она знала. Или догадывалась. Или боялась догадаться. — Я не хочу, чтобы тебе сделали больно, — прошептала она. — Я не хочу, чтобы тебя обижали. Ты мой сын, Хисын. Ты единственное, что у меня есть. Она взяла его за руку, сжала пальцы. — Пожалуйста, — голос её сорвался. — Ради меня. Держись от него подальше. Хисын смотрел на её руку. На её пальцы, сжимающие его ладонь. На её лицо, такое родное, такое уставшее, такое напуганное. Он мог бы сказать правду. Рассказать о том, что Паки — не просто «не такие». Что они веками защищают этот город. Что Сонхун — его жизнь, его счастье, его будущее. Что он не может держаться от него подальше, потому что без него не дышит. Но он посмотрел на её глаза. И не смог. — Хорошо, — сказал он. — Я понял. Мама выдохнула. Облегчённо, почти беззвучно. Разжала пальцы. — Спасибо, сынок, — прошептала она. — Я знала, что ты поймёшь. Хисын кивнул. Поднялся из-за стола. — Я пойду, дособираюсь. Завтра в школу. — Иди, — она улыбнулась — усталой, благодарной улыбкой, от которой у него всегда болело сердце. — Люблю тебя. — И я тебя, мам. Он поднялся к себе. Закрыл дверь. Прислонился спиной к холодному дереву и закрыл глаза. В груди было пусто. И тяжело. Он солгал ей. Впервые в жизни — осознанно, прямо, глядя в глаза. Он не мог держаться от Сонхуна подальше. Не мог. И не хотел. Но он не мог сказать ей правду. Потому что она не поймёт. Потому что она испугается ещё больше. Потому что она потеряет то единственное, что у неё есть — надежду, что её сын будет жить «нормальной» жизнью. Хисын подошёл к окну. Рядом, в доме Минхо, горел свет. Минхо сидел за столом, что-то делал, иногда поднимал голову, улыбался телефону. А на улице, в свете фонарей, кружился снег. Белый, чистый, равнодушный. Хисын коснулся браслета на руке. Маленький меч тихо звякнул. Он обещал маме. И нарушил обещание, даже не успев его дать. Но он не мог поступить иначе.

🥀🥀🥀

Февраль выдался холодным — таким, что снег скрипел под ногами, как битое стекло, а воздух обжигал лёгкие при каждом вдохе. Хисын шёл в школу медленно, не торопясь. Не хотелось. Ни в школу, никуда. Он думал о маме. О том, как она смотрела на него вчера — с такой надеждой, с такой болью. О том, как она просила держаться от Сонхуна подальше. О том, что теперь придётся встречаться с ним тайно. Прятаться. Врать. Кто мог наговорить ей? Он перебирал в голове знакомых, соседей, людей, с которыми мама общалась в кафе. И почему-то снова и снова возвращался к отцу Минхо. Тот всегда казался слишком внимательным. Слишком добрым. Слишком... вездесущим. Хисын тряхнул головой, отгоняя мысли. Он не хотел подозревать соседа. Не хотел видеть врагов там, где их, возможно, нет. Снег хрустнул за спиной. Хисын обернулся. Никого. Только белая пустая улица, деревья в инее, далёкие силуэты домов. — Показалось, — прошептал он себе и пошёл дальше. На улице уже было светло. Февральское солнце, хоть и не грело, светило ярко, отражаясь от сугробов, слепило глаза. Хисын натянул шапку почти на глаза, спрятал нос в воротник куртки. В руке он сжимал браслет с мечом. От чего становилось теплее на душе. Снова хруст. Хисын замер. Обернулся. Никого. Сердце забилось быстрее. Он пошёл быстрее, почти побежал, но старался не показывать страха. Просто шёл. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Школа показалась впереди — знакомая, серая, с высокими окнами. Хисын почти выдохнул с облегчением, когда нога ступила на расчищенную дорожку к крыльцу. Он обернулся в последний раз. Улица была пуста. Снег искрился, деревья стояли неподвижно, ни души. Но Хисын знал. Чувствовал спиной, затылком, каждой клеточкой тела — за ним кто-то следил. Всю дорогу. От самого дома. Он зашёл в школу, захлопнул за собой дверь и прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Ники. Имя вспыхнуло в голове, обожгло изнутри. Тот, кто был рядом. Тот, кто наблюдал. Тот, кто играл с ним. Хисын сжал браслет, чувствуя, как маленький меч впивается в ладонь. — Хисын! Ты чего? — раздался голос Сону, который уже бежал к нему по коридору. — Бледный как снег! — Ничего, — Хисын выдохнул, заставил себя улыбнуться. — Просто замёрз. Сону посмотрел на него пристально. Но ничего не сказал. Только взял за руку — меч блеснул в свете утреннего солнца. — Пойдём, — тихо сказал он. — Я чаем напою. Горячим. Они пошли по коридору, и Хисын чувствовал: Сону знает. Чувствует его страх, его напряжение, его ложь. Но не давит. Просто идёт рядом. И этого было достаточно. А за окном, за школьными воротами, на пустынной улице, снег медленно заметал чьи-то следы. На большой перемене они забрались в самый дальний угол столовой, где никто не слышал и не видел. Хисын сидел, сжимая в руках стаканчик с чаем, который принёс Сону, и смотрел в одну точку. — Мама сказала, чтобы я держался от Сонхуна подальше, — выдохнул он наконец. — Сказала, что про меня ходят слухи. Что я слишком близок с другим парнем. Сону не удивился. Только усмехнулся — невесело, понимающе. — Это отец Минхо, — сказал он. — Кто же ещё. Хисын поднял голову. — Он очень тесно общается с твоей мамой, — продолжил Сону. — Бывает у вас в гостях, возит её на работу. У него есть свои причины ненавидеть нас. И, наверное, он замечал, как Сонхун подвозит тебя. Как вы обнимаетесь у двери. Хисын почувствовал, как по спине пробежал холод. — Почему? — спросил он. — Почему он ненавидит вас? Что вы ему сделали? Сону помолчал. Взял свой стаканчик, покрутил в пальцах, поставил обратно. — Его отец тоже охотник, — сказал он. — Как и Минхо. Хисын замер. — Минхо — внук Наён, — продолжил Сону, и голос его стал тише, глуше. — Той самой девушки, которую я любил. Когда был человеком. Слова упали в тишину, как камни. — Той, из-за которой меня убили, — добавил Сону. — Её братья оставили меня умирать в парке. А охотники потом убили их, чтобы заключить мир с нашей семьёй. Он поднял глаза. В них не было ненависти. Только усталость. — Отец Минхо вырос на этих историях. На ненависти к нам. Он считает, что Паки разрушили его семью. Что мы — монстры, которые заслуживают смерти. И он хочет, чтобы твоя мама знала, с кем её сын... общается. — Но вы же не... — начал Хисын. — Он не знает правды, — перебил Сону. — Не знает, что я любил Наён. Что её братья убили меня. Что охотники сами убили их, чтобы спасти мир. Он знает только то, что Паки — вампиры. Что его семья много лет охотилась на нас. И что я... я до сих пор живу. А его родные — нет. Хисын молчал. В голове не укладывалось. Минхо. Тот самый сосед, который всегда улыбался, который звал его в гости, который помогал маме, который казался таким добрым и открытым. Его отец. Они ненавидели Паков. Ненавидели Сону. Ненавидели всех, кого Хисын полюбил. — А Минхо? — спросил он. — Он знает? Сону покачал головой. — Не знаю. Может, знает. Может, нет. Он молод. Возможно, отец не всё ему рассказывает. Но рано или поздно он узнает. И тогда... Он не договорил. Хисын смотрел на него. На этого уставшего, такого живого, такого солнечного Сону, который когда-то был человеком. Которого убили за любовь. Который носил в себе эту боль больше века. — Прости, — тихо сказал Хисын. — Я не знал. — Не за что извиняться, — Сону улыбнулся — грустно, тепло. — Это было давно. И теперь у меня есть ты. И Джейк. И Сонхун. И Чонсон. Этого достаточно. Он взял Хисына за руку. — А с мамой... мы что-нибудь придумаем. Не переживай. Хисын кивнул, сжал его пальцы в ответ. — Спасибо. — За что? — За то, что сказал правду. Сону посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. — Ты заслуживаешь правды, огонёк, — сказал он. — Всегда. За окном медленно кружился снег. Февраль, холодный и белый, укутывал город в свои объятия. А где-то там, в доме рядом, жил Минхо. Внук Наён. Правнук охотников. Друг, который, возможно, станет врагом. Но сейчас, в этот момент, они были просто двумя парнями, которые держались за руки и верили, что всё будет хорошо.

🥀🥀🥀

Неделя после каникул пролетела незаметно. Хисын учился в школе, сидел за одной партой с Сону, болтал на переменах, смеялся над его шутками. Жизнь входила в привычную колею, и это было хорошо. Спокойно. Почти как раньше. После уроков они часто ходили в бабушкин домик — сидели на кухне, пили чай, смотрели фильмы, спорили о музыке и смеялись до упаду. Иногда приезжал Сонхун. Забирался с ногами на диван, обнимал Хисына, и они смотрели на снег за окном, слушая, как Сону что-то рассказывает. Отец Минхо продолжал возить маму на работу. Он был всё так же вежлив, всё так же внимателен. Но Хисын теперь знал правду. — Он давит не на то, что Паки — вампиры, — сказал Сонхун, когда Хисын рассказал ему о разговоре с мамой. — В вампиров она бы не поверила. А в то, что её сын встречается с парнем... поверит легко. Он говорил спокойно, без злости. Просто констатировал факт. — Он хочет, чтобы она отдалила тебя от нас. И использует для этого единственное оружие, которое у него есть. Хисын тогда промолчал. Но внутри всё кипело. Прошла неделя. Хисын часто звонил Джейку. Они болтали по вечерам, и каждый раз Джейк с каким-то особым, счастливым голосом рассказывал, что они с Сону переписываются. Постоянно. С утра до ночи. — Он прислал мне фотку своей новой подвески, представляешь? Говорит, для следующей партии заказ сделал. Спрашивал, какую форму лучше сделать — птицу или звезду. Я сказал — звезду. Он сказал — сделаю обе. Джейк смеялся. Хисын слушал и чувствовал, как внутри разливается тепло. — А ещё он говорит, что хочет научиться играть на гитаре. По-настоящему. Чтобы мы могли вместе играть, когда я приеду летом. — Это же здорово, — улыбнулся Хисын. — Здорово, — согласился Джейк. И помолчал. — Хисын, а он... он вообще нормальный? Ну, ты понимаешь. Он же там, в этом вашем городе... среди всего этого... — Он самый нормальный из всех, кого я знаю, — ответил Хисын. Джейк снова засмеялся. — Ладно. Тогда я спокоен. Они пожелали друг другу спокойной ночи, и Хисын отключил телефон. В субботу вечером Хисын пошёл встречать маму после работы. Она просила не ходить, говорила, что скоро сама придёт, что на улице холодно, что темно уже. Но он всё равно пошёл. Не мог сидеть дома, когда она возвращается одна. Не теперь. Он шёл медленно, засунув руки в карманы, вдыхая морозный воздух. Снег скрипел под ногами, фонари отбрасывали жёлтые круги на тротуар. Город жил своей спокойной, размеренной жизнью. И вдруг он остановился. Пиццерия. Та самая, где они с Сону сидели в день его рождения. Где он впервые признался, что чувствует к Сонхуну. Где потом... Хисын замер, глядя на светящуюся вывеску, на знакомые столики у окна, на тёплый свет, льющийся изнутри. Сердце забилось быстрее, в груди стало тесно. Тот столик. В углу. Где он сидел тогда, с пиццей, которую не мог есть. Где появился Ники. Он хотел уйти. Развернуться и пойти дальше, не глядя, не вспоминая. Но ноги не слушались. А потом он подумал о маме. О том, как она устаёт. О том, как редко они ели что-то просто так, без повода. И он толкнул дверь. Внутри пахло сыром, тестом и уютом. Хисын заказал пиццу — большую, с пепперони и оливками, как любила мама. Взял номерок, сел за свободный столик с диванчиком у окна, смотрел на экран с очередью. Снег падал за стеклом. Люди входили и выходили, хлопали дверью, стряхивали снег с курток. Жизнь шла своим чередом. А потом он почувствовал. Холод за спиной. Запах парфюма — дорогого, терпкого. И едва уловимый, сладковатый привкус крови. Кто-то сел рядом. Хисын поднял глаза. Ники. Собственной персоной. Красивый, как всегда, в чёрном пальто, с идеальной укладкой. Его чёрные глаза смотрели на Хисына с мягким, почти дружеским интересом. — Привет, Хисын, — он улыбнулся. — Снова пицца? Хисын почувствовал, как сердце пропустило удар. Он знал. Знал, кто сидит рядом с ним. Знал, что этот красивый, улыбчивый человек — вампир. Тот, кого любил Чонсон. Тот, кого не выбрали. Тот, кто убивает людей, как мух. Но Ники не знал, что Хисын его раскусил. — Да, — Хисын заставил себя улыбнуться. — Решил сегодня устроить праздник живота. Маме захотелось пиццы. Ники усмехнулся. — Иногда нужно. «Надеюсь, тебе сегодня не нужно кого-то пить», — подумал Хисын, но вслух сказал: — Как твои дела, Ники? Как бабушка? — Всё хорошо, спасибо, — Ники расслабленно откинулся на спинку дивана. — Бабушка тоже хорошо. А ты... друга проводил? Сердце Хисына пропустило удар. Он знает. Он следил. Теперь точно — никаких сомнений. — Откуда ты знаешь? — спросил Хисын, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ники улыбнулся — легко, небрежно. — Я был на дискотеке в школе. Я же там учился когда-то, хотелось посмотреть, как молодёжь сейчас поживает. Видел тебя с другом. А от школьных сплетников узнал, что он приехал к тебе в гости. Хисын смотрел на него. — Почему не подошёл поздороваться? — Ты был с парнем, — Ники пожал плечами. — Не стал мешать. Он наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то... живое. — Кажется, у вас любовь? Хисын молчал. — Ох, не переживай, — Ники улыбнулся. — Я не против такого. Сам парня любил. И люблю, — добавил он тише. Его лицо на мгновение стало грустным, почти человеческим. — Вы пара красивая, — сказал он. — Классно смотритесь. Хисын смотрел на него и чувствовал, как внутри всё разрывается. Может, он ошибся? Может, Ники — не убийца? Может, он правда вернулся в город, чтобы вспомнить прошлое, посмотреть на Чонсона хоть издалека? Может, Хисын сам себе всё надумал? Он хотел спросить. Прямо. В глаза: «Ники, зачем ты приехал? Чего ты хочешь? Я знаю о твоём прошлом». Но не мог. Не здесь. Не сейчас. — Твой заказ, кажется, готов, — сказал Ники, кивая на экран. Хисын поднялся. Взял коробку с пиццей. Обернулся. — Спасибо, — сказал он. — Мне было приятно тебя увидеть. И вообще... когда я с тобой говорю, мне становится легче. Ники улыбнулся. Свет от ламп падал на его лицо, делая его почти тёплым. — Ну, я же психолог, — сказал он. — Вот, держи. Напиши в любое время, если захочешь. Он протянул визитку. На белом картоне было напечатано: Ni Ki Семейный психолог Хисын взял. Кивнул. Вышел. Снег ударил в лицо, холод обжёг щёки. Он шёл, сжимая в руке коробку с пиццей и маленькую белую карточку. Он почти дошёл до дома, когда увидел маму. Она стояла у подъезда, смотрела по сторонам, волновалась. — Хисын! — она подбежала, взяла его за руку. — Ты где пропадал? Я уже волноваться начала! — Пиццу решил купить, — он поднял коробку. — Соскучился по твоей любимой. Мама посмотрела на него, на коробку, улыбнулась. — Ох, сынок... Они зашли в дом. Разделись. Сели на кухне. Пицца была горячей, сыр тянулся длинными нитями, и пахло так, как пахло в детстве — когда они с мамой и папой ещё были семьёй. — Вкусно, — сказала мама, откусывая кусочек. — Очень, — кивнул Хисын. Он смотрел на неё, на её улыбку, на её уставшие глаза, и думал о том, что скоро придётся выбирать. Между правдой и ложью. Между ней и Сонхуном. Между тем, что правильно, и тем, что нужно. А в кармане лежала визитка. Ni Ki. Семейный психолог. Хисын не знал, кто он — жертва или маньяк. Может быть, и то, и другое одновременно. Но одно он знал точно: Ники следил. Знал про Джейка. Знал про дискотеку. Знал про них с Сонхуном. Игра продолжалась.