Под защитой бледной Луны

Апрель пришёл в Гонджиям рано — деревья зацвели, воздух наполнился сладким запахом цветущих яблонь и вишен, а по утрам уже не нужно было кутаться в шарф. Город просыпался, улыбался солнцу, и только Хисын чувствовал, что внутри у него — зима. Глубокая, холодная, бесконечная. Встречи с Сонхуном стали редкими, как солнечные затмения. Они прятались, как воры, ждали, когда мама уйдёт на работу или задержится в магазине. Иногда им удавалось увидеться на несколько часов, иногда — всего на несколько минут. Хисын ловил эти мгновения, как утопающий хватается за соломинку. Но их было чертовски мало. Слишком мало. Даже Сону — вечный двигатель, генератор улыбок и дурацких шуток — не мог поднять ему настроение. Хисын сидел за партой, смотрел в окно на цветущие деревья и думал о том, что весна — обман. Она греет всех, кроме него. Минхо часто заходил. Он стал почти родным — этот вечно улыбчивый парень с кофейными волосами, который не задавал лишних вопросов, но всегда был рядом. Он придумывал поводы погулять, и Хисын знал зачем. Минхо сговаривался с Сону и тащил туда, где в эти часы можно было «случайно» встретить Сонхуна. Он не говорил об этом вслух, просто вёл Хисына в нужную сторону, делал вид, что любуется витринами или обсуждает погоду. Хисын был ему благодарен. Безмерно. Мама почти не разговаривала с ним. Короткие фразы за завтраком: «Поешь», «Не опаздывай», «Я на работу». Хисын кивал, ковырял еду, но есть не хотелось. Он похудел. Под глазами залегли тёмные круги. Мама видела. Мама переживала. Но не пыталась ничего сделать — или не знала как. Однажды за ужином она сказала: — После школы ты будешь поступать в университет в Пусане. Я уже посмотрела программы. Там хороший IT-факультет. Хисын поднял голову. Посмотрел на неё. Хотел сказать: «Ты хочешь отправить меня туда, где меня никто не ждёт? Где нет Сонхуна? Где нет Сону? Где нет даже тебя?» Но не сказал. Просто кивнул, встал из-за стола и ушёл в свою комнату. Закрыл дверь. Прислонился к ней лбом. Закрыл глаза. В груди было пусто. И тяжело. Она не понимала. Или не хотела понимать. Ей казалось, что Пусан — это спасение. Другой город, другая жизнь, подальше от «этого парня», от «этих слухов», от всего, что она считала опасным. Но Пусан был прошлым. Тем, что он уже похоронил. А его настоящее — здесь. В этом сером, странном, опасном городе. С этими людьми. С этой любовью. Он подошёл к окну. На улице медленно темнело. Где-то там, в особняке на холме, его ждали. И он не мог их предать. Не мог предать себя. Хисын коснулся браслета на руке. Маленький меч тихо звякнул. Он не уедет. Никогда. Даже если мама будет против. Даже если придётся бороться. Даже если весь мир встанет на пути. Он останется. В кармане завибрировал телефон. Джейк. «Как ты, братан? Держишься?» Хисын улыбнулся. Джейк писал часто, почти каждый день. Присылал мемы, дурацкие видео, рассказывал о своей жизни, шутил. Поддерживал, как мог. Хисын отвечал коротко, но Джейк не обижался. Он понимал. «Держусь. Спасибо, что ты есть» «Я всегда рядом даже когда далеко. Если что — сразу пиши. Я приеду, хоть на край света» Хисын убрал телефон. Лёг на кровать, уставился в потолок. А ещё были походы к Ники. Странно, но Хисын ждал этих встреч. Кабинет на пятом этаже бизнес-центра стал для него убежищем. Там можно было говорить, не боясь осуждения. Ники слушал. Кивал. Задавал вопросы. Иногда — давал советы. И — что самое странное — никогда не брал денег. — Я делаю это от души, — сказал он однажды, когда Хисын попытался отдать ему конверт. — Я хочу помочь тебе, Хисын. По-настоящему. Не за деньги. Хисын не понимал. Зачем вампиру, убийце (или не убийце?), помогать ему? Какая в этом выгода? Может, он просто ждал, когда Хисын раскроется, расскажет что-то важное, станет уязвимым? Но каждый раз, выходя из кабинета, Хисын чувствовал облегчение. Ему становилось легче. На душе светлело. И он злился на себя за это. — Ты дурак, — шептал он себе по дороге домой. — Ты идёшь к тому, кто, возможно, убивает людей. Ты доверяешь ему. Ты... Но слова застревали в горле. Потому что Ники был единственным, кто его слушал. По-настоящему. Без осуждения. Без попытки навязать своё мнение. Хисын запутался. В себе. В людях. В том, кому можно верить, а кому — нет. Весна цвела за окном. А он всё ещё мёрз. Апрель. Гонджиям. Тишина. И только переписка с Джейком, улыбки Минхо и Сону, редкие встречи с Сонхуном и странные сеансы у Ники удерживали его на плаву.

🥀🥀🥀

Кабинет Ники встретил Хисына привычным теплом и полумраком. За окном бизнес-центра шумел апрельский город, но здесь, на пятом этаже, время текло иначе — медленнее, спокойнее, будто давая передышку. Ники уже ждал. Сидел в своём кресле, листал какие-то бумаги, но, услышав шаги, поднял голову и улыбнулся. — Привет, Хисын. Проходи, садись. Хисын опустился на диван. В последнее время этот кабинет стал для него убежищем — местом, где можно было не притворяться. Не делать вид, что всё нормально. Просто быть. Ники молча встал, прошёл к маленькой кофемашине в углу. Хисын смотрел на его спину — прямую, напряжённую, даже когда он, казалось бы, расслаблен. Красивый. Всегда красивый. Но в этой красоте было что-то надломленное, что-то, что Хисын начинал замечать только сейчас, после разговора с Чонсоном. Ники вернулся с двумя чашками. Одну поставил перед собой, другую — перед Хисыном. — Кофе, — сказал он. — С солёной карамелью. Ты ведь такой любишь? Хисын удивлённо поднял брови. — Откуда ты... — Я психолог, — Ники усмехнулся, усаживаясь напротив. — Психологи многое замечают. Хисын не стал спорить. Сделал глоток. Вкус был идеальным — именно таким, какой он любил. И это согрело не только горло. — Рассказывай, — сказал Ники. — Что случилось? Ты бледный. Хисын поставил чашку на стол. Задумался. С чего начать? — Мама... она почти не разговаривает со мной, — наконец сказал он. — Только короткие фразы: «Поешь», «Не опаздывай», «Я на работу». И всё. Ники слушал внимательно, не перебивая. Его глаза за очками были спокойными, но в них читалось участие. — Она сказала, что после школы я поеду учиться в Пусан, — продолжил Хисын. — Даже не спросила, хочу ли я. Просто поставила перед фактом. — А ты хочешь? Хисын покачал головой. — Нет. Там ничего нет. Только прошлое, которое я не хочу вспоминать. Он замолчал. Потом добавил тише: — Я скучаю по нему. Очень. Мы почти не видимся. Мама запретила, а он... он не хочет делать хуже, не хочет, чтобы она отправила меня к отцу. Поэтому мы прячемся. Встречаемся урывками. Ники молчал. Хисын чувствовал на себе его взгляд — внимательный, изучающий, но не давящий. — Я перестал нормально есть, — признался Хисын. — Не могу. Кусок в горло не лезет. Похудел. Мама видит, переживает, но ничего не говорит. Только синяки под глазами у неё самой стали больше. Он замолчал. В кабинете стало тихо — так тихо, что слышно было, как за окном проезжают машины. — Ты говорил, что тоже был влюблён, — вдруг сказал Хисын. — Расскажи. Если можно. Ники замер. Его пальцы, лежащие на подлокотнике кресла, чуть дрогнули. Он долго молчал. Смотрел куда-то в сторону — в окно, в стену, в прошлое, которое не отпускало. Потом снял очки, положил их на стол. Тяжело вздохнул. — Это было давно, — начал он. Голос его стал ниже, тише, почти шёпотом. — Очень давно. Я был другим. Молодым, глупым, влюблённым без памяти. — Вы встречались? — Да, — Ники чуть улыбнулся — грустно, но тепло. — Он был старше. Умный, красивый, сильный. И такой... надёжный. Рядом с ним я чувствовал себя в безопасности. Впервые в жизни. Он замолчал, будто собираясь с мыслями. — У его семьи были большие проблемы, — продолжил он. — И его заставили жениться на другой. Но мы всё равно были вместе. Тайно. Прятались, врали, рисковали. Думали, что любовь всё победит. — А потом? — Потом случилось то, что случилось, — голос Ники стал жёстче. — Его брат попал в беду. И ему пришлось выбирать. Между мной и семьёй. Хисын замер. — Он выбрал не меня, — сказал Ники. — И я... я не смог этого простить. — Ты до сих пор любишь его? — тихо спросил Хисын. Ники посмотрел на него. В его глазах была такая боль, что у Хисына перехватило дыхание. — Люблю, — ответил он. — Всегда буду любить. Но это ничего не меняет. Он снова надел очки — будто поставил барьер между собой и миром. — Ладно, — сказал он, возвращаясь к привычному тону. — Твоя очередь. Давай подумаем, что можно сделать с твоей ситуацией. Хисын кивнул, но внутри всё клокотало. Ники любил Чонсона. Чонсон любил Ники. Они оба носили эту боль в себе — один в портрете у сердца, другой в каждом своём вздохе. И Хисын, который знал эту тайну, чувствовал себя между ними. Мостом. Свидетелем. И, возможно, тем, кто сможет их соединить. Или окончательно разрушить. Сеанс подходил к концу. Хисын уже собрался, но перед тем как встать, задержался на секунду. Вопрос вертелся на языке всю встречу, и он наконец решился. — Ники, — позвал он. — Почему ты мне помогаешь? И так... добр ко мне? Ники поднял голову. В его глазах за очками мелькнуло что-то — удивление, может быть, или грусть. — Потому что вижу в тебе себя, — ответил он просто. — Только младше. Мы очень похожи. Хисын хотел спросить — в чём? В любви, которую не принимают? В боли, которую носишь внутри? В страхе потерять того, кто дорог? Но не спросил. Вместо этого он заметил, как Ники вдруг стал дёрганным. Его пальцы нервно барабанили по столу, взгляд метался по сторонам, на лбу выступила испарина. — Ты в порядке? — спросил Хисын. — Да, — слишком быстро ответил Ники. — Всё нормально. Просто... устал. Хисын не поверил, но настаивать не стал. — Мне пора, — сказал он, поднимаясь. — Мама ждёт. — Я тоже ухожу, — Ники встал, снял очки, протёр их и снова надел. — Провожу тебя. Они вышли из бизнес-центра. Вечерний воздух был прохладным, пахло цветущими деревьями и приближающимся дождём. Хисын уже хотел попрощаться, когда заметил у входа девушку. Она стояла, прислонившись к фонарному столбу, и пыталась вызвать такси — судя по тому, как нервно тыкала в экран телефона. Красная помада. Красные туфли на высоком каблуке. Яркая, бросающаяся в глаза. «Наверное, на какую-то вечеринку собирается», — подумал Хисын и потерял к ней интерес. Он пожал Ники руку. — Спасибо за сегодня. Мне правда стало легче. — Обращайся, — Ники улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — И... береги себя, Хисын. — Ты тоже, — ответил Хисын и пошёл по улице домой. Он прошёл квартал, другой. Думал о Ники. О его словах. О том, как похожи их судьбы. О том, как тяжело ему было рассказывать о своей любви. А потом он услышал шаги за спиной. Быстрые, нервные. Обернулся — никого. Только ветер гонял по асфальту прошлогодние листья. Хисын ускорил шаг. Шаги за спиной тоже ускорились. Он резко обернулся. Ничего. Только тёмная улица, редкие прохожие, да вдалеке — фигура в красных туфлях, которая сворачивала за угол. Хисын выдохнул. Потряс головой. — Нервы, — прошептал он и пошёл дальше. Но где-то глубоко внутри, там, где прятались все его страхи, зашевелилось холодное, липкое предчувствие. Что-то было не так.

🥀🥀🥀

Хисын закрыл за собой дверь. В прихожей горел свет — мама ждала. Сидела на стуле, скрестив руки на груди, смотрела в упор. Не спрашивала, где был. Просто смотрела. — Где ты был? — голос её был тихим, но в нём звенела сталь. — Не с Сонхуном, — Хисын снял кроссовки, повесил куртку. — Я был у психолога. Мама рассмеялась. Коротко, зло. — Психолог нужен мне, а не тебе. Это я с ума схожу с тобой. Она встала. Подошла ближе. В её глазах горело что-то — обида, страх, бессилие. — Посмотри на себя! — голос мамы сорвался, и в этом срыве было всё: бессонные ночи, страх, беспомощность перед тем, что она не могла контролировать. — На кого ты похож? Кожа да кости! Не ешь, плохо спишь, синяки под глазами. Из-за кого? Из-за какого-то парня! Слово «какой-то» ударило больнее, чем если бы она закричала. Хисын почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Не от обиды — от отчаяния. От того, что она даже не пыталась понять. — Мама! — он закричал. В первый раз в жизни. В первый раз позволил себе повысить голос на неё. Голос сорвался, дрожал, но он не мог остановиться. — Он не «какой-то парень»! Слёзы подступили к горлу, обожгли глаза. Он чувствовал, как дрожит — весь, с головы до ног, — но слова летели сами, вырываясь из самого сердца. — Я люблю его! Люблю, понимаешь? Да, для тебя это сложно принять. Да, мы оба парни. Но сердцу не прикажешь! Мама замерла. Смотрела на него — на своего сына, который стоял перед ней красный, заплаканный, исхудавший, с тёмными кругами под глазами и горящим взглядом. Таким она его никогда не видела. Таким живым. Таким настоящим. — Даже если ты отправишь меня в Пусан, — продолжил Хисын, уже тише, но твёрже, — я не перестану его любить. Не перестану. Пойми ты это наконец! Тишина. Гулкая, плотная, почти осязаемая. Она повисла между ними, как стеклянная стена, которую невозможно разбить. Мама опустила глаза. Её плечи поникли. Она вдруг стала маленькой, уставшей, сломленной. Не той строгой женщиной, которая запрещает, приказывает, угрожает. А просто мамой, которая боится за своего сына и не знает, как ещё его защитить. — Иди в свою комнату, — сказала она устало. Голос её был пустым, будто она выдохнула все силы в этом коротком разговоре. — Поговорим завтра. Хисын хотел сказать что-то ещё. Объяснить. Докричаться. Но понял — бесполезно. Сейчас она не слышит. Может, никогда не услышит. Он кивнул и пошёл. Закрыл дверь. Прислонился к ней лбом. Закрыл глаза. Сердце колотилось, в висках, в кончиках пальцев. Он дрожал. Выдохнул. Потом ещё раз. Он сказал это. Наконец сказал. Не промолчал. Не спрятал. Не проглотил боль вместе с очередным недоеденным завтраком. В кармане завибрировал телефон. Хисын достал его дрожащими пальцами. Сонхун: «Как твои дела, моя радость?» Хисын улыбнулся сквозь слёзы. Они текли по щекам, но внутри вдруг стало легче. Будто он сбросил с плеч груз, который нёс слишком долго. «Я сказал маме, что люблю тебя» Сонхун ответил почти сразу — будто ждал, сидел у телефона, чувствовал, что что-то происходит. «А она что?» Хисын представил его лицо. Встревоженные чёрные глаза, сжатые губы. Он так боялся за него. Так хотел быть рядом, но не мог. «Сказала идти в свою комнату. Но мне стало легче» Пауза. Секунда. Другая. «Я тоже тебя люблю. И скучаю» Хисын зажмурился. Прижал телефон к груди. Представил, что это не холодный пластик, а прохладные руки Сонхуна. «Я надеюсь, что этот ад скоро закончится. И мы будем вместе» Ответ пришёл через минуту. Короткий. Но такой тёплый, что Хисын почти физически почувствовал его тепло. «Обязательно. Я тебя не отпущу. Никогда» Хисын убрал телефон. Подошёл к окну. За стеклом медленно темнело, где-то вдалеке зажигались первые фонари. Он верил. Должен был верить. Иначе зачем всё это?

🥀🥀🥀

На следующий день в школе Хисын сидел за партой, уставившись в окно. За стеклом цвели яблони, в воздухе пахло весной, но для него всё было серым. Сону крутился рядом, подкладывал под нос конфеты, строил рожицы, но Хисын лишь вяло улыбался в ответ. — Огонёк, ты меня пугаешь, — Сону заглянул ему в лицо. — Я уже скучаю по твоим колкостям. Ты стал слишком тихим. — Просто устал, — пожал плечами Хисын. Сону не поверил, но не стал давить. Вместо этого он начал рассказывать — о новых деревьях в оранжерее, которые наконец зацвели, о том, как он каждый вечер бродит среди них и чувствует себя садовником из старых книг. О том, что продолжает учиться играть на гитаре — пальцы уже почти не болят, и он даже выучил новый аккорд. — Джейк говорит, у меня талант, — усмехнулся Сону. — Но я думаю, он просто влюблён в моё старание. — Скучаешь по нему? — спросил Хисын. Сону вздохнул — мечтательно, почти по-детски. — Очень. Жду не дождусь лета, чтобы попасть в Пусан. Представляешь, море, солнце... — он запнулся. — Ну, солнце я пережду в тени. Но море! Я никогда не видел море, Хисын. Только на картинках. — Оно красивое, — тихо сказал Хисын. — Шумное. Бесконечное. — Ты покажешь мне его? — спросил Сону. — Обязательно. В столовой к ним присоединился Минхо. Сначала он держался немного скованно — после того разговора в бабушкином домике он смотрел на Сону по-другому. Не со страхом, а с каким-то новым, тёплым любопытством. Сону, в свою очередь, перестал избегать его. Даже улыбался, когда Минхо подходил. — В субботу в парк аттракционов? — предложил Минхо, разливая сок по стаканам. — Говорят, новое колесо обозрения открыли. Погода обещают хорошую, но без солнца. — Я только за! — тут же отозвался Сону. Хисын хотел отказаться, но Минхо перехватил его взгляд и быстро заговорил: — Ну пожалуйста, Хисын! Ты совсем дома засиделся. Я маму беру на себя, скажу, что ты со мной. Она мне верит. Хисын посмотрел на него, на Сону, который смотрел на него с такой надеждой, и вздохнул. — Ладно. Уговорили. Минхо довольно кивнул, а потом, пока Хисын ковырял палочками салат, тихо наклонился к Сону: — Позови Сонхуна, — прошептал он. — Сделаем сюрприз. А то друг наш совсем расклеился. Сону хитро улыбнулся, бросил быстрый взгляд на Хисына, который не слушал их, и кивнул. — Я позову. Они обменялись понимающими взглядами, и Хисын, заметив это, подозрительно прищурился. — Вы о чём? — О погоде, — в один голос ответили Сону и Минхо. Хисын не поверил, но не стал спрашивать. В конце концов, суббота была ещё не скоро. А пока — можно было просто сидеть в столовой, слушать, как Сону спорит с Минхо о том, какие пирожки вкуснее, и чувствовать, как внутри потихоньку оттаивает что-то, замёрзшее за эту долгую весну.

🥀🥀🥀

В субботу утром Хисын сидел на кухне, пил остывший кофе и смотрел в одну точку. Мама вошла, поставила перед ним тарелку с яичницей, но он даже не притронулся. — Хисын, — она вздохнула. — Ты должен поесть. — Не хочется. Мама хотела что-то сказать, но в дверь позвонили. Хисын пошёл открывать. На пороге стоял Минхо — в джинсах, в яркой толстовке, с неизменной улыбкой до ушей. — Привет! — он шагнул в прихожую и громко сказал, чтобы мама слышала: — Тётя Джихе, мы в парк аттракционов! Я обещаю, что вернусь с ним до вечера. И ничего с ним не случится! Мама вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Посмотрела на Хисына — на его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на то, как он стоит, опустив плечи, будто несёт на них весь мир. — Хорошо, — сказала она тихо. — Идите. Минхо схватил Хисына за руку и потащил к выходу. — Пока, тётя Джихе! — Пока, — ответила она и закрыла дверь. Они доехали на автобусе. Хисын смотрел в окно, но не видел ни улиц, ни домов, ни людей. Он думал о Сонхуне. О том, как давно они не виделись нормально — не урывками, не тайком, а просто. Вдвоём. Без страха, что кто-то узнает. Автобус проехал мимо бизнес-центра, где на пятом этаже находился кабинет Ники. Хисын проводил его взглядом, но ничего не сказал Минхо. — Вы где познакомились с Сону? — вдруг спросил Минхо. — В школе, — ответил Хисын. — Сону подошёл ко мне сам. Сказал, что место свободно. — Сразу подружились? — Да, он же тебе говорил мы родственные души. — впервые за долгое время засмеялся Хисын. Минхо улыбнулся, но больше ничего не спросил. Парк аттракционов встретил их запахом сладкой ваты и громкой музыкой. Солнце было спрятано за облаками, воздух стал тёплым, почти летним. Идеальная погода для Сону. — Нужно подождать, — сказал Минхо у ворот. — Сону ещё не пришёл. Хисын кивнул и отошёл в сторону. Он стоял в футболке и чёрных джинсах, на плечи накинута та самая кожаная куртка, которую подарил ему Сону. Волосы за последнее время сильно смылись — теперь они были больше рыжими, чем красными. Но ему было всё равно. Ему было всё равно даже на то, что, наверное, он всё ещё выглядит красиво. Просто не замечал этого. Минхо крутился рядом, болтал о колесе обозрения и о том, как давно не был в парке. Хисын слушал вполуха, смотрел на аттракционы и думал, что если бы Сонхун был рядом, если бы они могли просто гулять, держаться за руки, смеяться... Вдруг сзади кто-то подошёл. Тихий шаг, почти бесшумный. Хисын не успел обернуться — две руки обняли его за талию, прижали к груди. Запах. Дорогой парфюм, который он узнал бы из тысячи. Сонхун. Хисын замер. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее. Он медленно повернулся, поднял голову и встретился с чёрными глазами, полными тепла и любви. Слёзы навернулись сами. — Ты... — прошептал он. — Я, — ответил Сонхун. Хисын упал в его объятия, вцепился в плечи, уткнулся носом в шею. Вдохнул — и мир перестал рушиться. Сону и Минхо стояли в стороне и улыбались. Оба. — Сработало, — тихо сказал Минхо. — Ещё бы, — усмехнулся Сону. — У нас лучший план в мире. Хисын не слышал их. Он был там, где хотел быть — в руках любимого. А впереди был целый день. Весна, аттракционы, смех и свобода, которой так не хватало. Они веселились как дети. Сону и Минхо носились от одного аттракциона к другому, перекрикивались, спорили, кто быстрее и кто громче визжит. Хисын сначала держался в стороне, но Сонхун взял его за руку — и потащил. — Пойдём, — сказал он просто. И Хисын пошёл. Катались на цепочке — ветер свистел в ушах, куртка развевалась, и Хисын смеялся, прижимаясь к Сонхуну. Катались на автодроме — Хисын врезался в барьер, а Сонхун аккуратно объезжал всех, как настоящий гонщик. Потом была лодочка, где они обрызгали друг друга водой, и Сону кричал, что «вы оба мокрые и противные, но я вас всё равно люблю». А потом — колесо обозрения. Они сели вдвоём в кабинку: Сону с Минхо в одной, Хисын с Сонхуном — в следующей. Город раскинулся внизу — маленькие домики, зелёные крыши, тонкая полоска реки. Сону показывал Минхо на что-то вдалеке, оживлённо жестикулировал. Хисын и Сонхун смотрели друг на друга. — Спасибо, — тихо сказал Хисын. — Что пришёл. — Я всегда приду, — ответил Сонхун. — Куда бы ты меня ни позвал. Они сидели так, держась за руки, пока кабинка медленно плыла вверх. А когда достигли самой высокой точки, Хисын положил голову ему на плечо и закрыл глаза. — Я счастлив, — сказал он. — Я знаю, — ответил Сонхун. — Я тоже. Следующим был «дом страха». Сону и Минхо, конечно, рванули туда первыми — Минхо кричал, что «я не боюсь ничего», а Сону хихикал и говорил, что «посмотрим». Хисын и Сонхун остались снаружи. — Не хочешь? — спросил Сонхун. — Хочу другого, — Хисын кивнул на кабинку для фото. — Пойдём. Они зашли внутрь. Маленькая будка, пластиковый стул, на стене нарисованное солнце и надпись «Улыбнись!». Хисын закрыл дверь, повернулся к Сонхуну и — не выдержал. Он притянул его за воротник рубашки и поцеловал. Жадно, отчаянно, как будто боялся, что этот миг исчезнет. Сонхун ответил — крепко, нежно, гладил его по спине, по волосам, прижимал к себе. Автомат щёлкал раз за разом, запечатлевая их. Хисын смеялся в поцелуе, а Сонхун улыбался, касаясь губами его щёк, носа, уголков губ. — На память, — сказал Хисын, выходя из кабинки. — Очень хорошая память, — согласился Сонхун. Потом была сладкая вата. Сону купил три порции — себе, Минхо и Хисыну. Сонхун отказался — «я не люблю сладкое, ты же знаешь». Хисын ел, и, конечно, испачкался. Сахарное облако прилипло к щеке, к носу, к уголку губ. Он вытирался рукавом, но только размазывал. Сонхун смотрел на него и улыбался. Особенно. Тепло. С какой-то давней, светлой грустью. — Что? — спросил Хисын, заметив его взгляд. — Ничего, — Сонхун покачал головой. — Просто вспомнил Пусан. Ты сидел на лавочке в сквере, весь в сахарной вате. Такой же. Хисын замер. А потом улыбнулся — широко, по-настоящему, впервые за долгое время. — А ты стоял на светофоре в пробке и пялился на незнакомого парня, — парировал он. — Не на незнакомого, — поправил Сонхун. — На тебя. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё — прошлое, настоящее, и надежда на будущее. А потом они ели мороженое. Сону уронил своё на землю, Минхо отдал ему своё, и они долго спорили, чья очередь бежать за новым. Хисын сидел на скамейке, прислонившись к Сонхуну, и чувствовал, как внутри потихоньку оттаивает что-то, замёрзшее за эту долгую весну. — Хочешь, я провожу тебя до дома? — спросил Сонхун, когда начало смеркаться. — Нет, — Хисын покачал головой. — Минхо обещал маме, что вернёт меня целым. Он будет переживать. Я должен придти вместе с ним. — А ты? — А я... — Хисын поднял на него глаза. — Я буду ждать. Когда всё наладится. Сонхун поцеловал его в лоб. — Оно наладится. Обещаю. День подходил к концу они выходили из парка. В кармане лежала фотография из кабинки — они оба, счастливые, целующиеся. Лучший день за последние недели. Он запомнит его навсегда. Но Хисын увидел мигалки. Красно-синие огни мелькали за деревьями, в подворотне возле бизнес-центра. Толпа зевак уже собралась — человек двадцать, не меньше, тянули шеи, перешёптывались, показывали пальцами. Хисын рванул первым. Почти на красный, через дорогу, не глядя по сторонам. Сонхун — за ним, следом Сону и Минхо. Сигнал клаксона, чей-то крик, но Хисын уже ничего не слышал. Он замедлил шаг только у толпы. Пробрался между плеч, локтей, любопытных взглядов. Кто-то отодвинулся, кто-то возмутился, но он уже не обращал внимания. — Говорят, несколько дней пролежал, — шептала женщина в цветастом платке. — Вонь пошла, вот и вызвали. — Девушка, совсем молодая, — отвечал ей мужчина в рабочей куртке. — Вон, туфли красные... Хисын замер. Тело было накрыто чёрным полиэтиленом. Торчали только ноги — неестественно вывернутые, бледные. И туфли. Красные. На высоком каблуке. Хисын смотрел на них и не мог отвести взгляд. Та самая девушка. Та, которую он видел в пятницу вечером. У входа в бизнес-центр. Она вызывала такси, тыкала в телефон, поправляла волосы. А теперь она лежала в мусорном баке. В голове зашумело. Перед глазами поплыло. Воспоминания навалились разом: среда, Ники, его дёрганные движения, испарина на лбу, нервные пальцы. Слова Чонсона: «Когда голод наступал — он терял рассудок. Становился агрессивным, опасным». Он был голоден. Поэтому дёргался. Поэтому торопился уйти. Поэтому провожал Хисына — а потом вернулся. К ней. Хисын выбежал из толпы. Схватился за столб, согнулся — и его вывернуло. Прямо на дорогу, на серый асфальт, на глазах у прохожих. — Хисын! — Сонхун подбежал первым. Опустился рядом, обнял за плечи, подал бутылку воды. — Пей. Медленно. Минхо протянул салфетки. Руки у него дрожали. — Там говорят... — Сону подошёл сзади, голос его был тихим, почти беззвучным. — Девушка обескровлена. И смерть наступила несколько дней назад. Хисын поднял голову. Посмотрел на Сону. В его глазах был тот же страх, что и у него самого. Он хотел сказать. Хотел выкрикнуть имя, которое жгло изнутри. Ники. Это он. Он был там. Он был голоден. Он убил её. Но он посмотрел на Сонхуна — на его встревоженное лицо, на то, как он сжимает его плечи, как боится за него. Посмотрел на Сону — на его напряжённые плечи, на то, как он кусает губу, сдерживая собственный страх. Посмотрел на Минхо — который не знал и половины правды, но всё равно был рядом. И не сказал ничего. Не сейчас. Сначала он должен быть уверен. — Поехали домой, — сказал Сонхун. — Хватит на сегодня. Хисын кивнул. Не мог говорить. Они пошли к остановке. Минхо впереди, Сону рядом с ним, Сонхун — обнимая Хисына за плечи. Всю дорогу молчали. А за спиной оставались мигалки, толпа, и красные туфли, которые Хисын запомнит навсегда.

🥀🥀🥀

Дома Хисын сидел на своей кровати, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Мысли метались, как звери в клетке. Ники. Почему он не тронул его в тот вечер? Они были вдвоём в кабинете, потом шли по коридору, стояли у выхода. Ники был голоден — Хисын видел это, чувствовал. Он мог. Легко. Быстро. Хисын даже не успел бы испугаться. Но Ники не стал. Он проводил его. Пожал руку. Сказал «береги себя». А потом вернулся к ней. Почему? Хисын закрыл глаза. Перед ними снова стояли синие ноги, торчащие из-под чёрного полиэтилена. Красные туфли. Яркие, как капли крови на сером асфальте. Его снова затошнило. Он вскочил, выбежал из комнаты, проскочил мимо маминой спальни и влетел в туалет. Упал на колени перед унитазом, сжимая бортики побелевшими пальцами. Рвотные позывы сотрясали тело, но выходить было нечему — за день в желудке была только сахарная вата и кофе, которые он вырвал ещё у бизнес-центра. Хисын кашлял, давился, сжимал зубы, пытался успокоиться. В дверь постучали. — Хисын? — голос мамы был испуганным, сонным. — Ты там? Он не успел ответить — дверь открылась. Мама стояла на пороге в халате, с растрёпанными волосами, с огромными глазами. — Что с тобой? — она опустилась рядом, потрогала лоб, щёки. — Ты бледный. Ох, какой же ты бледный... — Всё нормально, — прохрипел Хисын. — Просто... плохо стало. — Я вижу, что плохо, — мама помогла ему подняться. — Идём, умойся. Он умылся холодной водой. Вытер лицо. В зеркале отражался чужой парень — бледный, с синяками под глазами, с потухшим взглядом. Мама обняла его. Резко, крепко, как в детстве, когда он упал с велосипеда и разбил коленку. Прижала к себе, гладила по спине, говорила что-то тихое, успокаивающее. — Пожалуйста, поешь, — прошептала она. — Давай я сделаю что-то лёгкое? Бульон? Хисын покачал головой, уткнувшись ей в плечо. — Не сейчас, мам. Не могу. Плохо. Она не стала настаивать. Повела его на кухню, усадила на стул, развела в стакане порошок от тошноты. — Пей, — сказала она. — Хотя бы это. Хисын пил маленькими глотками. Тёплая жидкость обжигала горло, но становилось легче. Мама сидела напротив, смотрела на него, и в её глазах была такая боль, что у Хисына сжалось сердце. — Знаешь... — сказала она вдруг. — Можешь пригласить завтра Сону в гости. Я не против. Хисын поднял голову. — Правда? — Правда, — мама опустила глаза. — Может, тебе станет легче. И он... он заставит тебя поесть. А то я уже не знаю, как тебя уговорить. Хисын молчал. В горле стоял комок. — Спасибо, мам, — выдохнул он. Мама кивнула, встала, убрала стакан в мойку. — Иди ложись. Завтра будет новый день. Хисын пошёл в свою комнату. Лёг на кровать, уставился в потолок. Мысли о Ники не отпускали. Почему он не тронул его? Почему? Что в нём такого особенного? И где-то глубоко, там, куда он боялся заглядывать, шевелилась страшная догадка. Ники не убивает его, потому что в нем он видит себя? Или просто ещё не пришло время? Хисын закрыл глаза. Завтра будет новый день. Завтра он попытается найти ответы. Утром Хисын долго лежал в постели, глядя в потолок. За окном пели птицы, солнце пробивалось сквозь шторы, но на душе было муторно. Он взял телефон, открыл чат с Ники. Пальцы замерли над экраном. «Поздороваться? Спросить, как дела? Он убил человека. Ты видел красные туфли. Ты видел полицию. Что ты делаешь?» Но Хисын всё равно написал: «Привет, Ники. Как дела? Когда можно будет прийти снова?» Ответ пришёл не сразу. Хисын уже начал нервничать, прокручивая в голове страшные варианты. Но телефон завибрировал. «Привет, Хисын. У меня появились дела, пришлось уехать на несколько дней. Как только вернусь — обязательно напишу. Береги себя. И не переживай насчёт мамы. Всё будет хорошо» Хисын перечитал сообщение несколько раз. Уехал. Сразу после убийства. Совпадение? Вряд ли. Он хотел спросить — куда, зачем, почему именно сейчас. Но не стал. Не мог. Слишком боялся спугнуть, слишком боялся, что Ники заподозрит неладное. «Как жаль, что я не могу спросить у братьев Пак», — подумал Хисын. Чонсон, Сонхун, Сону — они могли бы знать, куда мог отправиться вампир, какие у него могли быть дела. Но Хисын не хотел раскрывать правду. Не сейчас. Сначала он должен быть уверен. Он отложил телефон и закрыл глаза. Потом открыл снова и набрал сообщение Сону. «Мама разрешила пригласить тебя в гости. Придёшь?» Ответ пришёл мгновенно: «Конечно! Буду через час 🐰✨» Хисын улыбнулся. Подумал и написал Минхо — они сдружились за последнее время, и Минхо стал почти таким же близким, как Сону. «Привет. Мы с Сону сегодня дома сидим. Если хочешь, приходи через часик.» Минхо ответил почти сразу: «О, круто! Буду. Через час. Я с собой печенье возьму. Сам напек с утра пораньше.» Хисын отложил телефон. Встал, подошёл к окну. За стеклом цвели яблони, по двору гулял рыжий кот, в небе кружились птицы. Ники уехал. Девушка мертва. А он — жив. И никто, кроме него, не знает, что эти события связаны. Хисын сжал браслет на руке. — Я докопаюсь до правды, — сказал он вслух. — Обещаю. Он пошёл умываться. Скоро придут друзья. А потом — он будет искать ответы.

🥀🥀🥀

Сону спускался по лестнице особняка вприпрыжку — лёгкий, почти невесомый, с рюкзаком за плечами и солнечной улыбкой на лице. Он уже предвкушал, как они будут сидеть с Хисыном, пить чай, болтать ни о чём, или может быть посмотрят какой нибудь интересный фильм. А ещё бы друга накормить. Хисын так похудел — Сонхун вчера заметил, и это не на шутку встревожило их всех. Но улыбка сползла с его лица, когда в холл вошёл Сонхун — не один. С ним был Ян Чонвон. Глава охотников. Высокий, подтянутый, в длинном чёрном пальто. Его чёрные глаза сразу нашли Сону, скользнули по нему внимательно, оценивающе. Не враждебно — скорее профессионально. Как смотрят на того, кто может быть угрозой, но пока не проявил себя. Пока Сону оставался ценой контрака о мире между охотниками и семьёй Пак. — Доброе утро, — вежливо поздоровался Сону. — Здравствуй, — ответил Чонвон. Сонхун кивнул брату и проводил охотника в кабинет Чонсона. Дверь за ними закрылась — негромко, но Сону показалось, что щелчок замка прозвучал как выстрел. Он постоял секунду, прислушиваясь, но ничего не услышал — стены в особняке были толстыми, а разговор, судя по всему, предполагался серьёзный. Сонхун вернулся почти сразу. — Куда собрался? — спросил он, кивнув на рюкзак. — В солнечный день? — На такси, — ответил Сону. — Очки надену, капюшон натяну. Ничего страшного. Мы у Хисына дома будем сидеть. Мама разрешила. Сонхун улыбнулся — тепло, почти по-мальчишески. — Ну хоть немного лёд тронулся. — Подожди, — сказал Сонхун, когда Сону уже собирался уходить. Тот замер. — Я сейчас. Сонхун ушёл на кухню и вернулся с тортом в руках. Красивым, с кремовыми разводами и ягодами сверху. Хисын любит такой. Сонхун сам его испёк — ночью, пока все отдыхали, потому что днём не было времени, они были в парке. А Хисыну нужно было что-то, что заставит его улыбнуться. — Это его любимый, — сказал Сонхун, протягивая торт Сону. — Я сегодня ночью испёк. Не знал, как передать. Он помолчал. — Попытайся его накормить. Он очень похудел. Я вчера заметил, но не сказал, чтобы не обижался. Я переживаю, Сону. Очень. Сону взял торт, аккуратно, будто хрупкую драгоценность. — Я накормлю, — пообещал он. — Не волнуйся. Сонхун обнял его — быстро, по-братски, и открыл дверь. — Иди. И будь осторожен. — Ты тоже, — ответил Сону и вышел. Солнце ударило в лицо. Он натянул капюшон, надел тёмные очки и пошёл к воротам, где уже ждало такси. А Сонхун вернулся в кабинет. Чонсон сидел за столом, Чонвон — напротив. На столе лежали какие-то бумаги, фотографии, карты. — ...взяли след на окраине, — говорил Чонвон. — Девушка, которую убили последней, смогла порезать убийцу. Острым предметом — заколкой, кажется. Он оставил следы крови. Он подвинул к Сонхуну лист с анализом. — Охотники провели исследование. Это вампир. Старый. Возраст — чуть младше Чонсона или примерно твой. Сонхун замер. В голове всплыло имя. Ники. Он часто думал о нём в последнее время. Знал, что тот жив — чувствовал. Знал, что он ненавидит его за тот выбор, за ту ночь на крыше. Но Чонсон был уверен, что Ники нашёл способ покончить с собой, и Сонхун не хотел бередить старую рану. — Что сделаем, когда найдём? — спросил Чонсон. В его глазах блестела злость — холодная, сдержанная, но от этого не менее опасная. Он посмотрел на Чонвона. — Если вы — убьёте, как Чеен. Если мы — охотникам мало смерти. Они хотят прибить его на солнце, чтобы он сходил с ума. И честно... этому «энтузиасту», как вы его называете, лучше бы, если его нашли вы. Смерть будет быстрой. Сонхун кивнул. Но украдкой посмотрел на брата. Чонсон сидел неподвижно. Его лицо было спокойным, но у Сонхуна внутри всё разрывается. Он не сможет убить Ники. Даже если это он. Даже если за ним десятки жертв. Слишком многое связывало их. Слишком много боли. Слишком много любви, которая никуда не ушла. Но и смотреть на его мучения Чонсон тоже не сможет. У него есть оружие. Достаточно, чтобы покончить с собой. И Сонхун боялся, что брат выберет этот путь, если правда окажется слишком страшной. «Лучше бы это оказался не Ники, — подумал Сонхун, не глядя на Чонсона.» Чонсон молчал. Он видимо даже и подумать не мог о бывшем возлюбленном. А в тишине кабинета, где когда-то принимались судьбоносные решения, сейчас решалась судьба того, кого он любил. И ненавидел. И не мог забыть.