Под защитой бледной Луны

В дверь позвонили ровно в четыре. Хисын слышал, как мама пошла открывать. Он остался сидеть на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрел в окно. Не хотел выходить. Не хотел делать вид, что всё нормально. Но Сону пришёл ради него. И он должен был спуститься. — Здравствуйте, тётя Джихе! — раздался снизу звонкий, солнечный голос. Хисын не видел, что происходит в прихожей, но вдруг услышал странное — мама не ответила. Тишина затянулась. Потом — всхлип. — Ох, Сону... — голос мамы дрожал. — Прости меня. Я не со зла. Просто... тяжело всё это принять. — Я знаю, тётя Джихе, — тихо ответил Сону. — Всё хорошо. А потом Хисын услышал то, чего не ожидал. Тихий шорох — и мамин голос, приглушённый, будто она уткнулась кому-то в плечо. — Ты же хороший мальчик, — сказала она. — Ты всегда был хорошим. И Хисын с тобой... с ним становилось легче. А я... я запретила. Потому что испугалась. — Я понимаю, — Сону говорил мягко, почти шепотом. — Вы его мама. Вы хотите его защитить. — А кто защитит его от меня? — мама всхлипнула. — Я же его мучаю. Сама. Своими запретами. Он не ест, не спит, похудел... я вижу, но не знаю, как... — Теперь всё будет по-другому, — сказал Сону. — Я обещаю. Хисын сполз с подоконника, подошёл к двери. Приоткрыл её — и замер. Внизу, в прихожей, мама обнимала Сону. Крепко, по-матерински, как обнимают того, кто стал почти родным. Сону стоял, прижимая её к себе, гладил по спине, и его лицо было серьёзным, совсем не таким, каким он был в школе — солнечным, беззаботным. — Я торт принёс, — сказал Сону, когда мама наконец отстранилась. — Домашний. — Он чуть запнулся, будто хотел добавить что-то ещё, но передумал. — Для Хисына. Он показал коробку, перевязанную белой лентой. Мама улыбнулась сквозь слёзы. — Красивый, — сказала она. — Иди к нему. И... накорми его, пожалуйста. Хоть чем-нибудь. — Обязательно, — Сону кивнул. — Не волнуйтесь. Он поднялся наверх. Увидел Хисына, стоящего в дверях, и улыбнулся — своей настоящей, тёплой улыбкой. — Ну что, огонёк, — сказал он. — Я пришёл. С тортом. И с разрешением твоей мамы тебя накормить. Так что не отмажешься. Хисын не выдержал. Шагнул вперёд и обнял друга. Крепко. Так, как не обнимал никого, кроме Сонхуна. — Спасибо, — прошептал он. — Что пришёл. — Всегда, — ответил Сону. — Я же твой друг. Они зашли в комнату. Сону поставил торт на стол, открыл коробку, и по комнате поплыл запах ванили и шоколада. — Очень вкусно пахнет, — сказал Хисын, присаживаясь на край кровати. — Ещё бы, твой любимый его для тебя испёк, — Сону отрезал два куска, один подвинул другу. — Тут столько любви вложено, что ты просто обязан съесть хотя бы половину. Хисын взял вилку. Отломил кусочек. Поднёс ко рту. Сладко. И тепло. И так правильно, что на глаза снова навернулись слёзы. Но теперь это были хорошие слёзы. — Вкусно? — спросил Сону, уже жуя свой кусок. — Очень, — кивнул Хисын. — Передай ему... спасибо. — Передам, — Сону улыбнулся. — Обязательно. А внизу мама поставила чайник и смотрела на лестницу, прислушиваясь к тихим голосам сверху. — Слава богу, — прошептала она. — Хоть кто-то может его рассмешить. Мир потихоньку оттаивал. Через час в дверь снова позвонили. — Это Минхо, я открыла! — крикнула мама из кухни. Хисын и Сону переглянулись. Сону улыбнулся, Хисын — чуть заметно кивнул. Минхо влетел в комнату с огромным пакетом печенья — напек с утра, и он обещал привезти. Весь раскрасневшийся после быстрой ходьбы, в своей любимой клетчатой рубашке, он выглядел таким живым, таким нормальным, что Хисыну на секунду стало легче. — О, торт! — Минхо уставился на коробку. — Я чувствовал его запах ещё у своего дома! Это вы печь научились или украли у кондитера? — Сонхун испёк, — ответил Сону, пододвигая ему тарелку. — Для Хисына. Но, думаю, кусочек ты заслужил. — Заслужил, — Минхо почесал затылок. — Я сегодня три километра пешком шёл, чтобы аппетит нагулять. Не пропадать же добру. Он отрезал себе кусок, откусил и зажмурился от удовольствия. — Это незаконно, — сказал он с набитым ртом. — Так вкусно. Вы своих секретов не расскажете? Мой отец только коржи из магазина приносит. — Это секрет семьи Пак, — пафосно произнёс Сону. — Передаётся из поколения в поколение. Младшим сыновьям на шестнадцать лет. — А если я не младший сын и мне уже семнадцать? — Тогда просто повезло, что мы друзья, — Сону подмигнул. Хисын смотрел на них и чувствовал, как внутри потихоньку оттаивает что-то, замёрзшее за эти долгие недели. — Фильм давайте выбирать, — сказал он, кивнув на ноутбук. — А то мы так и умрём от переедания, не узнав, что там в конце. — О, я знаю, что посмотреть! — Сону схватил ноутбук, быстро застучал по клавишам. — Старая комедия. Там такие шутки, что Хисын забудет о своей диете. — У меня не диета, — слабо возразил Хисын. — А что? — не понял Минхо. — Ничего, — отрезал Сону. — Смотрите. Они устроились на кровати и полу — Сону с ногами, поджатыми под себя, Минхо развалился на пузе, подперев голову руками, а Хисын сидел, прислонившись спиной к стене, и пил чай, который мама принесла на подносе. Фильм оказался глупым, смешным и совершенно неправдоподобным. Сону хохотал в голос, Минхо давился печеньем, а Хисын — Хисын улыбался. Не так широко, как раньше, но искренне. Печенье таяло во рту, торт был невероятно вкусным, а рядом сидели два человека, которые не задавали лишних вопросов, не смотрели с жалостью, не пытались спасти. Они просто были. Когда фильм закончился, Минхо зевнул и потянулся. — Ну, мне пора, — сказал он, вставая. — Папа просил помочь в магазине. — Спасибо, что пришёл, — Хисын поднялся следом. — И спасибо за печенье. — Всё для тебя, — Минхо обнял его на прощание — быстро, но тепло. — Держись, друг. — Держусь, — ответил Хисын. Минхо ушёл. Сону остался. Они сидели на полу, пили уже остывший чай и молчали. Но молчание было не тяжёлым, а уютным, как старый плед. — Спасибо тебе, — сказал Хисын. — За что? — удивился Сону. — За то, что ты есть. За то, что пришёл. За то, что... не сдаёшься. Сону улыбнулся — мягко, почти по-братски. — Никогда не сдамся, огонёк. Обещаю. За окном медленно темнело. А в комнате было тепло. И, кажется, наступала весна.

🥀🥀🥀

Май нагрянул незаметно. Сначала просто потеплело, потом зацвели каштаны, а потом запахло летом — так, что хотелось скинуть куртку и бежать куда глаза глядят. Но Хисын не бежал. Он зарылся в книги. Подготовка к выпускным экзаменам стала его спасением. После уроков он сидел в библиотеке, решал задачи, писал сочинения, учил формулы. Сону сидел рядом, иногда помогал, иногда просто листал свою мангу, но не уходил. Они возвращались вместе — сначала в бабушкин домик, потом Хисын шёл домой, а Сону ловил такси. Иногда к ним присоединялся Минхо — он тоже готовился, хоть и без особого энтузиазма. Хисын надеялся. Надеялся, что сможет поступить в университет Гонджиям. Не в Пусан. Здесь. Рядом с теми, кто стал его семьёй. Мама больше не заговаривала о Пусане. Может, ждала удобного момента. Может, сдалась. Хисын не спрашивал. Боялся спугнуть эту хрупкую, едва зародившуюся надежду. Ники так и не написал. Хисын проверял телефон каждое утро, каждую ночь, на переменах между уроками. Но экран оставался пустым. Ни «Привет», ни «Как дела», ни «Когда придёшь?». Тишина. В городе тоже было тихо. Убийств не стало. Ни одного обескровленного тела, ни одной жёлтой ленты. Люди выдохнули, полицейские свернули патрули, а Хисын... Хисын не знал, радоваться ему или бояться. Может, Ники уехал навсегда. Может, передумал. Может, нашёл другой город, других людей, другую жизнь. Хисын хотел в это верить. Очень хотел. Но в глубине души, там, где прятались все его страхи, он скучал. Не по Ники — по тому, что тот давал. Спокойствие. Ощущение, что его слушают. Чувство, что он не один. Голос — хрипловатый, ровный, действующий как успокоительное. Хисын ловил себя на мысли, что иногда слышит его в голове, особенно в те минуты, когда всё шло не так. «Любовь — это слабость, Хисын. Но она прекрасна». Может, Ники гипнотизировал его на сеансах? Может, в этом была его сила — не в красных глазах, а в голосе, во взгляде, в том, как он наклонял голову и слушал? Хисын не знал. И уже не мог спросить. Он откладывал телефон, открывал учебник и снова учил. Учил, чтобы не думать. Учил, чтобы не ждать. Учил, чтобы надеяться. Сону сидел рядом и молчал. Он чувствовал, что друг что-то не договаривает, но не спрашивал. Просто был рядом. Май цвёл за окном. А Хисын ждал. Чего — он и сам не знал. В одну из пятниц мама была в дневную смену. На улице светило солнце — по-настоящему, по-майски ярко, — и Сону, конечно, в школу не пришёл. Хисын не удивился. Он давно привык: солнечные дни — «больничные» для его друга. После последнего урока он шёл домой один. Рюкзак тянул плечи, в голове шумели формулы и даты, а перед глазами всё ещё стояла доска, исписанная мелом. Телефон завибрировал. «Приходи в бабушкин домик» Хисын удивился. Сону в школу не пришёл — но в домик поехал? Странно. Но сегодня время позволяло: уроков было мало, а мама осталась на сутки на работе — коллега заболела, пришлось подменить. Он быстро дошагал до домика. Постучал. Никто не открыл. — Сону? — позвал он. Тишина. Хисын толкнул дверь — она оказалась не заперта. Он закрыл её за собой, прошёл по коридору, заглянул на кухню. Пусто. В гостиной — тоже. Странно. — Эй, кто тут... Он не договорил. Чьи-то руки закрыли ему глаза. Прохладные. Нежные. Пальцы легли на веки, чуть касаясь, будто боялись сделать больно. Хисын замер на секунду. Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле. Он узнал эти руки. Эти пальцы. Этот холод, который не пугал, а, наоборот, притягивал, как огонь притягивает мотылька. — Сонхун... Сонхун убрал ладони. Повернул его за талию к себе. Хисын не дал ему сказать ни слова. Он врезался в его губы поцелуем — не нежным, не осторожным, не таким, каким целуются, когда боятся спугнуть. Голодным. Жаждущим. Таким, будто он умирал без этого воздуха, без этих губ, без этого тепла. Сонхун ответил. Сжал ладонями его ягодицы, прижал к себе вплотную — так, что между ними не осталось ни сантиметра. Хисын простонал в поцелуй. Его вело от этого — от близости, от запаха, от того, как Сонхун держал его, будто боялся, что он исчезнет. Они целовались долго. Бесконечно. Пока Хисын не почувствовал, что голова идёт кругом, а ноги перестают слушаться. — Я скучал, — выдохнул он в губы Сонхуна. — Я знаю, — ответил тот. — Я тоже. Хисын уткнулся носом ему в плечо, вдохнул знакомый запах. Пальцы Сонхуна гладили его по спине, успокаивали, согревали. — Сону подстроил? — спросил Хисын, уже зная ответ. — Он сказал, что тебе нужен праздник, — Сонхун чуть улыбнулся. — А у меня сегодня выходной. — Ты специально не пришёл на свидание? — усмехнулся Хисын. — Я здесь, — ответил Сонхун. — Это и есть свидание. Они стояли обнявшись в маленькой кухне бабушкиного домика, за окном светило солнце, и Хисын впервые за долгое время чувствовал себя... живым. По-настоящему. Не вымученно. Не через силу. А так, как умеют чувствовать только те, кто ждал. И дождался. Поцелуи становятся глубже, жарче, отчаяннее. Сонхун ведёт Хисына за собой — через кухню, по коридору, мимо старого серванта с фарфоровыми слониками, мимо фотографий бабушки Сону, которые смотрят на них с тихой, вековой мудростью. Старая спальня встречает их запахом сухих трав и пыльных штор. Хисын толкает дверь, Сонхун заходит следом — и закрывает её ногой. Одежда летит на пол. Сначала джинсовка, потом футболка, потом джинсы — они путаются, торопятся, помогают друг другу, смеются в поцелуях, когда что-то застревает. А потом остаётся только кожа. И бельё — последняя преграда, которая исчезает так же быстро, как и всё остальное. Сонхун смотрит на него. Смотрит так, будто видит впервые. Его глаза скользят по ключицам, по груди, по животу, по бёдрам — медленно. Он восторгается. Не скрывает этого. Каждое движение, каждый взгляд говорит Хисыну: «Ты — самое дорогое сокровище. Ты — мой. Ты — моя радость». Они падают на кровать — скрипят старые пружины, но никто не обращает на это внимания. Сонхун сверху, Хисын снизу, и их тела прижаты друг к другу так плотно, будто они хотят стать одним целым. Поцелуи — везде. На губах, на шее, на ключицах, на груди. Сонхун целует каждый миллиметр его кожи, не пропускает ни сантиметра. — Сонхун... — Хисын изгибается под ним, вжимается в матрас, стонет. — Я хочу... пожалуйста... — Всему своё время, — шепчет Сонхун, поднимая голову. Его глаза тёмные, зрачки расширены, дыхание сбито. — Не сегодня. Я не буду спешить. — Но я... — Хисын чувствует, как горят щёки, как всё тело дрожит от желания. — Я знаю, — Сонхун целует его в уголок губ. — Но я хочу, чтобы ты запомнил это навсегда. А не торопился из-за того, что мы давно не виделись. Он опускает руку — и Хисын замирает, выгибается, вцепляется в его плечи. Сонхун двигается медленно, в такт их дыханию, в такт поцелуям. Хисын сжимает веки, кусает губу, но стон всё равно вырывается наружу. А потом он открывает глаза. Тянется рукой к его члену. Сначала робко, потом увереннее. — Не надо, — Сонхун перехватывает его запястье. — Тебе не нужно... — Я хочу, — шепчет Хисын, глядя ему в глаза. — Я хочу увидеть, как ты получаешь удовольствие. Пожалуйста. Сонхун замирает на секунду. Смотрит на него — на этого рыжего, смешного, упрямого парня, который лежит перед ним обнажённый, с горящими глазами и сбитым дыханием. И сдаётся. Он отпускает его руку, и Хисын опускает её туда, куда сам хотел. Неловко, неумело, но от этого ещё более трогательно. Сонхун кладёт свою ладонь поверх его — направляет, учит. Они двигаются в такт — вместе, в унисон. Смотрят друг другу в глаза. Целуются — жадно, глубоко, не отрываясь. Стоны тонут в поцелуях. Тела становятся единым целым. Старая кровать скрипит, за окном шумит ветер, а где-то далеко, в городе, живёт своя жизнь — но здесь, в этой маленькой комнате, есть только они. Вдвоём. Нагие. Уязвимые. Счастливые. А потом — финал. Почти дновременно. Хисын выгибается, вскрикивает, вжимается в Сонхуна. Тот замирает на секунду, закрывает глаза, утыкается носом в рыжие волосы. И тихо, почти беззвучно, выдыхает имя любимого. — Хисын... Они лежат обнявшись, тяжело дышат, чувствуют, как бьются сердца — в унисон. Старая простыня сбилась, подушка упала на пол, но им всё равно. — Я люблю тебя, — шепчет Хисын в его плечо. — И я тебя, — отвечает Сонхун. — Моя радость. Моя жизнь. Моё всё. За окном медленно темнеет. А они всё лежат, ноги переплетены, укрытые одним пледом, и не хотят отпускать друг друга. — Сону будет в шоке, если узнает, что мы тут делали, — бормочет Хисын. — Он сам нас сюда привёл, — усмехается Сонхун. — Так что пусть не жалуется. Хисын смеётся — тихо, счастливо. И чувствует, как внутри, наконец, наступает весна. Настоящая. Долгожданная. Та, которую они заслужили.

🥀🥀🥀

Вечером особняк погрузился в тишину. Сону ушёл к себе, наверное, снова переписывался с Джейком или разбирал фотографии. Чонсон задержался в кабинете — бумаги, звонки, вечные дела мэра. А Сонхун сидел у камина, пил вино из бокала, смешанное с кровью — так же любил Сону, — и улыбался. Огонь плясал на стенах, отбрасывал тёплые блики на дорогой паркет, на старинные портреты, на лицо Сонхуна. Он вспоминал их тела, переплетённые на старой скрипучей кровати в бабушкином домике. Вспоминал, как Хисын смотрел на него — с доверием, с желанием, с любовью. Как шептал: «Я хочу увидеть, как ты получаешь удовольствие». «Когда-нибудь ты будешь жить здесь. В моём доме. В моей комнате. И я дам тебе то, что ты так хочешь. Буду любить твоё тело по-настоящему...» Сонхун сделал глоток. Вино обожгло горло, но он почти не чувствовал вкуса — только тепло, которое разливалось по груди, согревало, напоминало, что он жив. Что они живы. Шаги за спиной. Сонхун не обернулся — узнал по походке. Чонсон вышел из кабинета, прошёл через гостиную и опустился в кресло напротив. Он заметил улыбку на губах брата — не ту, вежливую, для посторонних, а настоящую, тёплую, почти мальчишескую. Чонсон протянул руку, забрал бокал из пальцев Сонхуна, отпил глоток. — Вы сегодня виделись, — сказал он. Не спросил — констатировал факт. — От тебя за километр несёт им. А ещё эта твоя улыбка. Сонхун не смутился. Даже не покраснел. — Да, — ответил он просто. — И я не стесняюсь. Чонсон усмехнулся, вернул бокал. — Знаешь, вы так похожи на нас с Ники. Когда его мама узнала о нашем романе, она тоже запрещала. Запирала его, кричала, угрожала. А он всё равно сбегал. Находил лазейки, чтобы побыть со мной. А потом и вовсе ушёл из дома. Наплевал на всё и выбрал меня. Чонсон замолчал, глядя в огонь. — Но увы... я не смог его уберечь. — Чонсон, — тихо позвал Сонхун. — Если бы ты сейчас встретил Ники... что бы ты сделал? Чонсон долго молчал. Пламя камина отражалось в его чёрных глазах, танцевало, согревало, но не могло растопить ту вековую боль, что застыла внутри. — Я не знаю, — наконец сказал он. — Упал бы перед ним на колени и плакал? Наверное. Сложно сказать. Ники после перерождения — не тот милый, дерзкий мальчик, которого я любил. В нём злость. И желание убивать. Он сделал паузу. — Хотя я верю, что внутри всё ещё живёт тот, кого я любил. Ведь пока я обучал его жизни вампира... мой Ники просыпался. Иногда. Он посмотрел на Сонхуна. В его глазах была такая боль, что у того перехватило дыхание. — Поэтому, Сонхун... никогда, слышишь? Никогда не позволь сломать Хисына. — Но когда-нибудь он захочет чтобы я его обратил, — тихо сказал Сонхун. — Он человек. И вечно жить не сможет. И зная характер Хисына, он точно это потребует, чтобы быть вместе всегда. Чонсон покачал головой. — Это другое. Когда человек сам выбирает этот путь. Но никогда не заставляй его идти по нему насильно. Просто... не дай его сломать. Если любишь. Он у тебя носик суёт везде. Следи, чтобы не вляпался. Чтобы его «энтузиаст» не нашёл. Сонхун кивнул. Он не позволит. Никому. Никогда. Даже если придётся пожертвовать собой. Даже если мир рухнет. «Я защищу тебя, радость моя», — подумал он. «Ценой всего». Огонь в камине догорал. За окнами темнело майское небо. А в старой спальне, за много километров отсюда, на смятой простыне всё ещё хранился запах их любви. И Сонхун верил, что это только начало.

🥀🥀🥀

В субботу мама была на смене, но Сону теперь разрешалось приходить — и они с Хисыном сидели в его комнате, готовились к первому экзамену по математике, который ждал их на следующей неделе. Вокруг валялись учебники, тетради, распечатки с формулами, ручки и карандаши. Они сидели прямо на полу, скрестив ноги, и делали заметки. Оба учились хорошо, но страх перед экзаменом не отменял никто — даже Сону, вампир, который, казалось, ничего не должен бояться, нервно грыз колпачок ручки и то и дело перечитывал одно и то же уравнение. — Ты уверен, что тут корень из трёх? — спросил он, нахмурившись. — Уверен, — ответил Хисын, даже не взглянув в тетрадь. — Мы это уже три раза проверили. — А вдруг в четвёртый раз окажется, что это корень из двух? — Сону, прекрати паниковать. Ты меня заражаешь. Вдруг телефон завибрировал — видеозвонок. Хисын потянулся к экрану, но увидел имя и замер. Звонили не ему. — Сону, это тебе, — он протянул телефон другу. Сону поднял брови, взял аппарат и нажал «принять». — Привет, красавчик! — раздался из динамика голос Джейка, слишком бодрый для субботнего вечера. Сону улыбнулся — сразу, тепло, будто солнце выглянуло из-за туч. Он повернул телефон так, чтобы в кадр попали оба. — Привет, — ответил он. — И Хисын тут, мы учимся. — О, рыжий! — Джейк замахал рукой. — Ты какой-то бледный, братан. Сону, посмотри на него — он вообще ест? Или ты его не кормишь? — Кормлю, — усмехнулся Сону. — Сегодня с ложечки кормил. А на днях тортом домашним. — Ого, ты печь умеешь? — Джейк округлил глаза. — Не я, — Сону чуть смутился. — Брат. — Всё равно круто. А у тебя футболка новая? — Джейк прищурился, разглядывая экран. — Тебе идёт. Вообще тебе всё идёт, но эта особенно. Ты с каждым днём красивее, это вообще законно? Хисын смотрел на них и вдруг понял то, до чего раньше не додумывался. Джейк влюблён. Он видел его улыбку, его горящие глаза, его комплименты, которые сыпались один за другим. И Сону... Сону сидел, смотрел на экран и светился. Буквально. Его бледная кожа будто стала мягче, глаза — глубже, а губы сами собой складывались в улыбку, которую Хисын раньше видел только на старых фотографиях в бабушкином доме. Они проговорили минут двадцать — о школе, об экзаменах, о том, как Джейк чуть не провалил контрольную по физике, но вовремя вспомнил, что у него есть «гениальный друг в Гонджиям», который может объяснить. — Ладно, мне пора, — сказал наконец Джейк. — Вы там держитесь. Сону, напиши мне потом, хорошо? — Хорошо, — ответил Сону. — И Хисын... — Джейк посмотрел на друга. — Не переживай пожалуйста, мама остынет и перестанет вам с принцем мешать. Ты мой лучший друг. Я люблю тебя. Не забывай. — Не забываю, — тихо сказал Хисын. Звонок закончился. Сону положил телефон на пол, вздохнул — тяжело, как после долгого бега. — Джейк хочет, чтобы я поступал в Пусан, — сказал он. — Говорит, там хороший университет, и мы могли бы видеться чаще. Но я не могу. Там постоянно солнце. Этот город не для таких, как я. Хисын посмотрел на друга. На его поникшие плечи, на опущенные глаза. Он взял Сону за руку. — Но ты ведь можешь попросить Джейка поступить в Гонджиям. Если он действительно тебе нравится. Сону выпалил: — Нравится. Очень. И тут же покраснел — впервые с тех пор, как Хисын его знал. Краска залила бледные щёки, поднялась к ушам, и Сону выглядел таким человечным, таким уязвимым, что у Хисына сжалось сердце. — Всё нормально, — улыбнулся Хисын. — Я только рад за вас. И видно же, что это взаимно. — Думаешь? — Сону поднял на него глаза. — Уверен. Джейк ни к одной девчонке так не относился, как к тебе. И не задаривал их комплиментами. Это что-то новое. Сону молчал. В его глазах плескалась надежда — и страх. — Но как я его попрошу? — тихо спросил он. — Он же не знает... кто я. — Тогда расскажи, — просто ответил Хисын. — Правду. О том, кто ты на самом деле. О том, что тебе тяжело на солнце. Джейк поймёт. Поверь. — Я боюсь, — признался Сону. — Когда любишь, должен говорить правду. Хисын сказал это и вдруг поймал себя на мысли, что цитирует Ники. Того самого, который, возможно, был убийцей. Того, который исчез. Того, чьи слова почему-то остались с ним. Сону кивнул, задумался. А Хисын решился. — Сону-я... можно личный вопрос? — Валяй. Хисын помялся, покраснел, заговорил тихо-тихо, будто они были не вдвоём в пустом доме, а в переполненной школьной столовой. — Ты... когда-нибудь... ну... — Что? — Сону не понимал. — Любовью занимался? — выпалил Хисын и тут же залился краской — цветом своих волос, которые они с Сону на прошлой неделе обновили. Сону улыбнулся — мягко, без насмешки. — Конечно. За век я занимался любовью, — усмехнулся он. — Наён была моей первой. А потом, уже вампиром, было пару девушек и парней. Но это был просто интерес. По любви — только с Наён. — И будет с Джейком, — уверенно сказал Хисын. Сону легонько стукнул его по плечу, но не спорил. — А почему ты спрашиваешь? — вдруг спросил он. — Разве у вас с Сонхуном... Не было? У нас дома стены от твоих стонов сотрясались. И в домике у моей бабушки. Думаешь, я не заметил запах? Хисын покраснел ещё сильнее. — Это не то, что ты думаешь. То есть почти, но нет. Сонхун... он делает это рукой, — он замялся. — А я прошу его по-настоящему, а он говорит — не время. Я вижу, что он хочет, но почему он не берёт, когда ему дают? Сону посмотрел на него серьёзно. — Потому что он не хочет спешить. Чтобы ты не пожалел. Это твоя первая любовь, первые отношения. Он боится, что ты потом пожалеешь. И ещё — тебе нет восемнадцати. А мой брат правильный. Он улыбнулся. — Не переживай. Когда это случится, ты ещё просить будешь остановиться. Сонхун слишком тебя любит, чтобы сделать больно. Даже если ты сам просишь. Хисын запустил в него подушкой. — Ты невыносим! — Знаю, — Сону поймал подушку и прижал к себе. — Моя суперсила. Они рассмеялись — оба. Громко, свободно, как в старые добрые времена. А за окном цвёл май. И, кажется, наступало лето.

🥀🥀🥀

Экзамен по математике Хисын писал с уверенностью, которой не чувствовал уже давно. Формулы ложились ровно, цифры складывались, а в голове было пусто и ясно — только задачи, только решения, только этот последний рывок перед финишем. А потом телефон в кармане завибрировал. Хисын аккуратно достал его, прикрывая рукой от взгляда учительницы. На экране высветилось знакомое имя. Ники. «Привет, Хисын. Мне пришлось сильно задержаться в Сеуле, но я сегодня вернулся в Гонджиям. Если что — пиши» Сердце пропустило удар. Месяц молчания. Месяц тишины. Хисын уже начал думать, что Ники уехал навсегда, что начал новую жизнь в другом городе, что убийства прекратились, потому что он исчез. Но он вернулся. Хисын быстро набрал ответ, пряча телефон под партой: «Привет. А когда можно прийти?» Ответ пришёл мгновенно: «Я посмотрю своё расписание, как буду в бизнес-центре — напишу тебе» — Не отвлекайся, — Сону ткнул его локтем в бок. Хисын убрал телефон и вернулся к задачам. Но в голове уже гудело. После экзамена Хисын вернулся домой счастливый — он был уверен, что справился на отлично. Впервые за долгое время в груди поселилось что-то похожее на спокойствие. Математика была позади, впереди светило солнце, и даже этот вечно серый Гонджиям казался почти уютным. Но стоило ему свернуть во двор, как спокойствие испарилось. Возле дома стояла знакомая машина — тёмно-синий внедорожник, который Хисын научился узнавать издалека. Чхве Усок. Отец Минхо. Он ждал маму, прислонившись к капоту, и в руках у него был букет — алые розы, пышные, дорогие, перевязанные золотистой лентой. Такие он дарил ей каждый раз, когда она выходила из дома. Каждый. Раз. У Хисына внутри всё сжалось. Он не любил Чхве Усока. Не мог. С того самого момента, как узнал, что именно этот человек с вежливой улыбкой и дорогими подарками исподтишка наговорил маме про семью Пак. Именно из-за него она узнала о Сонхуне. Именно из-за него начались эти запреты, эти скандалы, эти слёзы по ночам, которые мама думала, что он не слышит. Но мама не слушала. «Ты маленький, не лезь не в своё дело», — говорила она. А сама цвела. Букеты от Усока появлялись почти каждый день, и Хисын видел, как она меняется — становится мягче, спокойнее, почти счастливой. Такой, какой не была с тех пор, как они переехали в Гонджиям. Хисын не знал, радоваться ему или ненавидеть этого человека ещё сильнее. — Хисын! — Усок помахал ему рукой, растягивая губы в своей обычной белозубой улыбке. — Как экзамен? Хисын кивнул, не останавливаясь. — Нормально. Он почти бегом прошёл по дорожке к дому, делая вид, что очень спешит. Потому что знал: если остановится, Усок начнёт свою обычную песню — о том, как важно учиться, о том, что Пусан — город больших возможностей, о том, что Хисыну нужно думать о будущем. Он вешал лапшу на уши так искусно, что Хисын иногда сам начинал сомневаться, не слишком ли он предвзят. Но он знал, что это не предвзятость. Это чутьё. Которое кричало: этот человек не тот, кем кажется. И мама, которая верила каждому его слову, слепла на глазах. Дома Хисын закрыл за собой дверь. Разулся, снял джинсовку, повесил на крючок в шкафу. В прихожей пахло мамиными духами и ещё чем-то цветочным — наверное, от того самого букета, который сейчас красовался в вазе на кухне. Мама собиралась на работу в ночную смену. Она стояла у зеркала, поправляла волосы, что-то напевала под нос. Хисын смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает злость. На неё. На Усока. На себя за то, что не может ничего изменить. — Я написал сегодня математику, — сказал он, заходя на кухню. — Уверен, что на отлично. Мама обернулась. В её глазах блеснула гордость — та, которую невозможно подделать. Она подошла, потрепала его по щеке, улыбнулась. — Я в тебе не сомневаюсь. Иди отдыхай. Еда в холодильнике. Хисын кивнул, уже собрался уйти, когда мама окликнула его снова. — Ах да, сынок. — Он замер. — Как сдашь все экзамены, нужно будет решить всё с Пусаном. Минхо тоже будет туда поступать. Я уже общалась по телефону с ректором. Могут даже выделить общежитие, если ты не хочешь жить с отцом... Голос мамы звучал ровно, буднично, как будто она обсуждала погоду или список покупок. Как будто этот разговор не решал его судьбу. Хисын замер. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Он наивно думал, что она забыла за этот месяц. Что успокоилась. Что больше не будет заставлять, не будет давить, не будет делать вид, что его чувства ничего не значат. Она просто делала вид. Всё это время — делала вид. — Я не уеду в Пусан, — сказал он, и голос его дрожал от сдерживаемой ярости. Он старался говорить тихо, но каждое слово выстреливало в тишину кухни, как пуля. — Я уже говорил. Поступать буду здесь. Если ты заставишь меня, я просто сбегу. И ты больше никогда меня не увидишь, мама. — Хисын! — мама повысила голос, и в нём впервые за долгое время зазвенела та самая сталь, которую он так ненавидел. — Ты ещё мал и ничего не знаешь! Ты просто запутался! Ты не встретил ещё девушку, которую полюбишь! Ты же нормальный, а не гей! — У любви нет пола, мама, — сказал Хисын тихо, но так, что каждое слово врезалось в тишину, как лезвие. — Она не смотрит на то, кто ты — парень или девушка. Она просто... живёт в тебе. Я люблю его. Не потому что я «нормальный» или «ненормальный». А потому что он — это он. Потому что рядом с ним я чувствую себя живым. Разве этого недостаточно? Он замолчал, переводя дыхание. Слёзы стояли в глазах, но он не позволял им упасть. — Ты говоришь, что я запутался, — продолжил он тише. — А может, это ты запуталась? В том, что важнее — счастье твоего сына или мнение людей вокруг? Мама смотрела на него широко раскрытыми глазами. Её губы дрожали. — Я... я просто хочу, чтобы у тебя была нормальная жизнь, — прошептала она. — Чтобы ты не страдал. — Я страдаю сейчас, мама. Прямо сейчас. Не из-за него. Из-за тебя. Пощёчина прозвучала, как выстрел. Хисын схватился за щеку. Глаза защипало, но он не заплакал. Не при ней. Не сейчас. Она ударила его впервые в жизни. За любовь. За правду. За то, что он посмел быть собой. Хисын развернулся и ушёл в свою комнату. Дверь хлопнула так, что стены задрожали. Он упал на кровать, сжал зубы, вцепился в подушку. В груди клокотало — злость, обида, боль, всё смешалось в один комок. Он ударил кулаком в стену. Потом ещё раз. И ещё. Пока костяшки не побелели, а боль в руке не перекрыла боль в груди. В кармане завибрировал телефон. Хисын достал его дрожащими пальцами. На экране высветилось сообщение — от Ники. Тот самый, который молчал почти месяц, а теперь вдруг объявился. Хисын хотел выключить телефон, швырнуть его в стену, но рука не поднялась. «В понедельник в 16:00. Буду ждать» Он набрал Сону. Трубку никто не взял. Хисын задумался на секунду, а потом начал писать. Не удержался. Не смог держать в себе. «Мама сказала, что уже договорилась насчёт Пусана. Осталось только экзамены сдать. Ники, я не знаю, что мне делать. Может, сбежать?» Ответ пришёл почти сразу — будто Ники ждал этого сообщения. «Я придумал, как тебе помочь. В среду в 16:00 приходи. Не нужно сбегать. Не повторяй моих ошибок» Хисын выдохнул. «Хорошо!» В этот же момент входящий звонок от Сону. — Что случилось, огонёк? — голос Сону был встревоженным, но мягким. — Сону, — голос Хисына сорвался. — Я не хочу здесь находиться. Мама всё-таки решила отправить меня в Пусан. Я должен завалить экзамены или что-то сделать. — Угомонись, — твёрдо сказал Сону. — Я сейчас приеду. — Жду, — выдохнул Хисын. Он откинулся на подушку, закрыл глаза. Щека всё ещё горела. Сердце бешенно колотилось. Он не знал, что придумал Ники. Не знал, поможет ли это. Но хватался за любую надежду, как утопающий за соломинку. А за окном медленно темнело. И майский вечер не приносил покоя.

🥀🥀🥀

Сонхун уже час сидел в машине. Возле закусочной, где работала мама Хисына. Двигатель был заглушен, в салоне давно остыл воздух, а он всё не решался выйти. Сону написал недавно — коротко, тревожно: «У Хисына дома скандал. Мама ударила его. Он плачет, его трусит. Я с ним». Сонхун сжал телефон так, что экран треснул. И решил: пора. Он сам поговорит с ней. По-хорошему. Объяснит, что не отпустит Хисына в Пусан. Что если она будет заставлять — он поедет с ним. Будет рядом, пока Хисын не станет совершеннолетним. А уж тогда тот сам решит, где ему жить и учиться. Он не хотел ссоры. Не хотел, чтобы Хисын ругался с мамой, уходил из дома. Но если она не оставит выбора — он сделает всё, чтобы сохранить хотя бы их отношения. Даже если для этого придётся пожертвовать своим покоем. Сонхун посмотрел на свои руки, сжимающие руль. Они дрожали. Сонхун никогда не боялся. Никогда. За долгие годы он пережил столько, что страх должен был выжечься дотла, испариться, как вода на раскалённом камне. Но сейчас он боялся. Боялся, что мама Хисына не поймёт. Что будет кричать. Что Хисын услышит и возненавидит его за то, что он сделал всё только хуже. Он сидел в машине — уже час, наверное, — и не решался выйти. Он уже потянулся к двери, когда увидел её. Ли Джихё. Мама Хисына. Она вышла из закусочной с мусорным пакетом, перешла через дорогу к контейнерам, выбросила. Обычное дело. Простая, будничная рутина. Сонхун смотрел на неё и думал: «Сейчас или никогда». Она возвращалась обратно. Шла по пешеходному переходу — медленно, устало, с опущенными плечами. Ссутуленная спина, тяжёлая походка — женщина, которая несла на себе весь мир и ни разу не пожаловалась. А потом она обернулась на свет фар. Чёрный автомобиль выскочил из-за угла на максимальной скорости. Сонхун не успел крикнуть. Не успел даже пошевелиться. Время замерло — но слишком поздно. Слишком. Удар. Глухой, страшный звук, от которого у него самого внутри всё оборвалось. Тело отбросило на несколько метров — лёгкое, беспомощное, как тряпичная кукла. Машина даже не затормозила. Даже не замедлилась. Просто унеслась дальше, скрывшись за поворотом, будто ничего не случилось. Сонхун выскочил из своей машины. Рванул к дороге, упал на колени рядом с ней. Кровь — везде. На асфальте, на её лице, на её руках. Алые лужи расползались по серому покрытию, и этот цвет ударил по глазам, как нож. Запах крови ударил в ноздри. Сначала — густой, сладковатый, дурманящий. Непроизвольно клыки вытянулись, и Сонхун почувствовал, как внутри поднимается тот самый голод, который он так долго усмирял. Человеческая кровь — сильнейший раздражитель для вампира. Она пробуждала зверя, спавшего в глубине его естества. Но Сонхун заставил себя успокоиться. Сжал челюсть, убрал клыки. Взял себя в руки. Это мама Хисына. Не еда. Не жертва. Жизнь, которую он должен спасти. Она была ещё в сознании, но глаза уже закатывались. Веки тяжелели, дыхание становилось поверхностным, прерывистым. С каждой секундой она уходила всё дальше, в ту темноту, откуда не возвращаются. — Мисс Ли! — он наклонился над ней, не зная, что делать, не зная, как помочь. Руки дрожали, голос срывался. — Мисс Ли, вы слышите меня? Не закрывайте глаза! Пожалуйста! Она посмотрела на него. Сквозь боль, сквозь кровь, сквозь туман, который уже застилал глаза. Но в этом взгляде — последнем, угасающем — было столько любви, что у Сонхуна перехватило дыхание. — Береги... Хисына... — прошептала она. — Вы не умрёте! — закричал Сонхун. — Я не позволю! Слышите?! Он не должен потерять вас! Я не позволю! Он действовал быстро. Прокусил своё запястье — резко, не чувствуя боли. Кровь потекла по пальцам, закапала на асфальт, смешиваясь с её кровью. Он приподнял её голову одной рукой, второй поднёс к её губам рану. — Пейте, пожалуйста, — голос его сорвался на шёпот, умоляющий, отчаянный. — Ради сына. Вы должны жить. Пейте! Она медленно коснулась губами его запястья. Сделала глоток. Потом ещё один. Но силы покидали её слишком быстро — тело слабело, пульс становился нитевидным. Сонхун сжал руку, чтобы крови выходило больше. Она проглотила — и обмякла. Голова откинулась назад, глаза закрылись. — Нет! — Сонхун зарыдал. Он сидел на коленях на холодном асфальте, прижимая к себе безжизненное тело женщины, которая родила его любимого. Женщины, которую он не успел спасти. — Нет, нет, нет... Он не слышал, как вокруг собирались зеваки. Не слышал криков, не слышал, как кто-то вызывал скорую. Он смотрел на её лицо — бледное, залитое кровью, такое спокойное, будто она просто спала, — и плакал. Тихо, беззвучно, крупными мужскими слезами, которые он не проливал уже несколько столетий. Через десять минут приехала скорая. Врачи отогнали его в сторону, склонились над телом. Кто-то щупал пульс, кто-то ставил капельницу, кто-то кричал команды. Сонхун стоял в стороне, невидящим взглядом глядя на суету. — Она жива! — вдруг сказал доктор. — Носилки, быстро! Сонхун поднял голову. Глаза округлились. — Молодой человек, вы кто этой госпоже? — спросил врач, подходя к нему ближе. — Я... — голос Сонхуна дрожал. — Я друг её сына. Можно с вами в больницу? — Поехали! — кивнул доктор. — Вам нужно будет дать показания как свидетелю. Я сообщу шерифу, что вы в больнице, он приедет туда. Сонхун кивнул. Залез в скорую. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на женщину на носилках, на капельницы, на врачей, которые суетились вокруг, и думал: «Я смог. Я спас её». Машина тронулась, завыла сирена. Сонхун сжал её руку — холодную, неподвижную — и не отпускал всю дорогу. В кармане завибрировал телефон. Сону: «Где ты? Хисын волнуется» Сонхун набрал ответ дрожащими пальцами: «Скажи ему... мама в больнице. Авария. Я с ней. Всё будет хорошо. Я её спас» И убрал телефон. За окном кареты скорой помощи мелькали огни ночного города. Гонджиям засыпал. Но для кого-то эта ночь только начиналась. Для кого-то она могла стать последней. Но Сонхун знал: он сделал всё, что мог. А остальное — в руках судьбы.

🥀🥀🥀

Хисын рванул в больницу, как только Сону сказал, что можно ехать. Он не слушал возражений, не ждал, пока Сонхун приедет за ним. Просто выбежал из дома и поймал такси. Сону с ним. В коридоре больницы пахло лекарствами и страхом. Хисын бежал по белому кафелю, не замечая ни врачей, ни пациентов, ни табличек на дверях. Он влетел в палату интенсивной терапии и замер. Мама лежала на кровати, бледная, с трубками в руках, с капельницами, с бинтами на голове. Вокруг пищали приборы, мерцали лампочки, и этот звук въедался в мозг, напоминая, что всё происходит наяву. — Мама... — прошептал Хисын. Слёзы хлынули сами. Он подошёл к кровати, опустился на колени, взял её руку — холодную, безжизненную — и прижался к ней лбом. — Пожалуйста... пожалуйста, очнись... я люблю тебя... я не хотел с тобой ругаться... прости меня... Сонхун подошёл сзади, положил руки ему на плечи. — Она жива, Хисын. Она дышит. Ты слышишь? — Она не просыпается, — всхлипнул Хисын. — Она не... — Потому что ей нужен отдых. Операция была тяжёлой. Но она справится. Ты должен верить. Сону стоял в дверях, сжимая в руках пакет с вещами, и молчал. Он знал, что сейчас не нужно слов. Нужно просто быть рядом. Они вышли из палаты в коридор, сели на лавку и к ним подошёл полицейский. Мужчина лет сорока, в форме, с блокнотом в руках. Он оглядел всех, остановился на Сонхуне. — Вы тот молодой человек, который был свидетелем и должен дать показания? — Да, — Сонхун поднялся, подошёл к нему. — Я свидетель. — Расскажите, что вы видели. — Я приехал в закусочную, — Сонхун говорил ровно, спокойно, но Хисын чувствовал, как дрожит его голос. — Собирался заказать еду. Увидел, как мама друга переходит дорогу. А потом... из-за угла вылетел чёрный автомобиль. Тонированный. На высокой скорости. Он сбил её и скрылся. Я не разглядел номер. — Целенаправленно? — спросил полицейский. — Похоже на то, — ответил Сонхун. — Он не тормозил. Сделал это как будто специально. Полицейский записал показания, кивнул и ушёл. В дверях он столкнулся с Чонсоном. — О, господин мэр, — полицейский вытянулся. — Здравствуйте, — Чонсон зашёл в палату. — Я слышал о происшествии. Узнал, что здесь есть несовершеннолетний, которому негде жить, пока его мама в больнице. — Да, — полицейский посмотрел на Хисына. — Мальчик, тебе нужно... — Он пока поживёт у нас, — перебил Чонсон. — Мои дети — его друзья. Я не могу оставить его одного. Полицейский хотел возразить, но передумал. Мэр всё-таки. — Хорошо, — сказал он. — Но держите нас в курсе. Он вышел. Чонсон подошёл к Хисыну, положил руку на плечо. — Хисын, тебе нужно поехать к нам. Отдохнуть. — Нет, — Хисын покачал головой. — Я останусь здесь. Я не могу уйти. — Ты ничем не поможешь ей, если свалишься сам, — мягко сказал Чонсон. — Она бы не хотела, чтобы ты себя мучил. — Я сегодня поругался с ней, — слёзы снова потекли по щекам. — Я сказал ей ужасные слова. А она... она ударила меня. И ушла. А теперь... — Всё будет хорошо, — Чонсон присел рядом. — Она поправится. Ты с ней поговоришь. Всё наладится. Сонхун подошёл к Хисыну, обнял его, прижал к себе. — Послушай меня, — прошептал он. — Я смог её спасти. Она перенесла операцию. Сейчас она отдыхает. И тебе нужно отдохнуть. Завтра ты вернёшься, и, возможно, она уже будет в сознании. Хисын всхлипнул, уткнувшись носом в его плечо. — Обещаешь? — Обещаю, — Сонхун поцеловал его в макушку. Он передал Хисына Сону, как самую дорогую ношу. — Заботься о нём, — сказал он. Сону кивнул и повёл Хисына к выходу. Когда они ушли, Сонхун откинул голову на стену и тяжело вздохнул. Кто это мог сделать? «Энтузиаст» обескровил бы мисс Ли. Зачем сбивать? Тогда кто? Ответа не было. Только белый кафель, писк приборов и запах лекарств. Дома Сону собирал вещи Хисына в сумку. Хисын сидел на кровати, смотрел в одну точку и кивал, когда его спрашивали, брать то или это. — Это? — Сону показал на любимую толстовку Хисына. — Да. — А это? — Да. Сону сложил всё аккуратно, застегнул молнию. — Пойдём. Хисын встал, но на пороге своей комнаты остановился. Посмотрел на дверь маминой спальни. — Подожди. Он зашёл внутрь. В комнате пахло её духами — теми, что подарил Чхве Усок. На кровати лежала её футболка, которую она носила дома, — мягкая, выцветшая, любимая. Хисын аккуратно сложил её, прижал к груди на секунду, а потом положил в сумку. — Теперь можно, — сказал он. Они вышли из дома. Хисын закрыл дверь своим ключом. Оглянулся на окна — тёмные, пустые, чужие. Слёзы снова потекли по щекам. Он не верил, что это всё правда. Что всё это происходит с ним. С его семьёй. В особняке Сону завёл Хисына в свою комнату. Помог переодеться в пижаму. Уложил в кровать. — Выпей это, — он протянул стакан с водой и маленькую белую таблетку. — Что это? — спросил Хисын. — Успокоительное, — ответил Сону. — Тебе нужно поспать. Завтра новый день. Завтра всё будет лучше. Ты должен быть сильным ради мамы. Хисын кивнул, проглотил таблетку, запил водой. Сону лёг рядом, обнял его, начал гладить по голове — по огненным прядям, которые они недавно обновили вместе, смеясь над пятнами на ванной. Хисын сжимал в руках мамину футболку, чувствовал её запах — и постепенно проваливался в сон. Тяжёлый. Липкий. Без сновидений. Сону не смыкал глаз. Он смотрел на друга, слушал его дыхание и думал о том, как хрупка человеческая жизнь. И как сильно он ненавидит тех, кто пытается её отнять. За окном вставало солнце. Гонджиям просыпался. А в больнице, в палате интенсивной терапии, женщина с закрытыми глазами боролась за жизнь. И рядом с ней, в пластиковом кресле, сидел тот, кто любил её сына больше жизни. И ждал. Страсти накалялись. Но надежда оставалась.