Деревенский романс

Лето выдалось жарким, к полудню, когда солнце было в зените, становилось и вовсе невыносимо. Джон перебрался сюда всего пару лет назад и ещё не успел привыкнуть к тому, как тут пекло на равнинах, в полях; изредка заезжающая в гости матушка смеялась и говорила, что он сделался совсем южанином — загар ложился на его смуглую кожу с лёгкостью, прикипал намертво, как гидравлическое масло и нагар. Но ему, пожалуй, даже нравилось. Он и не подумал бы, что ему окажется по душе спокойная и размеренная жизнь деревни. Прежде он бывал здесь только на каникулах, ещё в школьные годы, приезжал с родителями. Вот уж не считал, что когда-то испытает потребность остаться здесь насовсем. А надо же: осел, попривык. Первое время над ним посмеивались по старой памяти старожилы — добродушный староста Прайс или тот препротивный старикашка Шепард, с участка которого Джон воровал в детстве вишню, рискуя собственной жизнью, — как же, мол, городской, учёный! А потом, должно быть, смекнули, что не так уж он от них и отличается. Джон был головастый, сообразительный, в городе одно время работал в автомастерской, потребовалось чуток набить руку, чтобы переключиться с легковушек на тракторы, а после стало совсем легко. Здесь всем нужна была помощь со вспахиванием, дополнительная механизированная подмога. Зачастую он соглашался подсобить не за деньги, а так — кто творога домашнего принесёт после, кто яиц. Джона устраивало, своей живности он не держал. Да и поговорить после выполненной работы был любитель: кто откажет? Славные тут были люди. Кроме, может, Шепарда с его злобным, под стать хозяину, псом, встречающим любого визитёра угрожающим лаем. Или ушлого Макарова, с которым Джон, к своему сожалению, соседствовал. Этот был мастер вытворять, заберётся поддатый к тебе на участок, и ищи-свищи потом свежесозревшие помидоры. Джон регулярно угрожал надавать ему по шее, а Макаров регулярно отбрехивался и утверждал, что в глаза его помидоров — выращенных непосильным трудом человека, с огородничеством не ладящего! — не видел. В деревне назревал масштабный конфликт. И если и был среди изнывающих от жары и безделья соседей кто-то, кому было на этот конфликт решительно наплевать, то… …пожалуй, Райли. Ещё один презанятнейший персонаж — из местных. Райли был его ровесником или, может, чуть постарше: так точно и не скажешь, дружбу с ним Джон не водил, а Райли заметно и откровенно сторонился других. По первости Джон даже подумал, что это какая-то особая избирательная неприязнь, направленная лично на него; но после Прайс растолковал ему, что Райли — Саймон; Прайс был единственным в деревне, кто звал этот сгусток угрюмого молчания по имени — такой абсолютно со всеми. Не обижайся, мол, он не со зла, судьба у него тяжкая, а человек хороший. На «тяжкую судьбу» намекали и шрамы. Не то чтобы Джон разглядывал этого Райли намеренно — бывало, пересекались в местном магазинчике, в поле или попросту на улице, и его взгляд неизменно прикипал к чужому бледному лицу. Резковато-хищному, с грубоватыми, но до странного гармоничными чертами. Райли был здоровенный, высокий и широкоплечий, настоящая гора; у него были светлые кожа и волосы и — на контрасте — тёмные глаза. Через всё его лицо тянулся длинный рубец, берущий своё начало у правой брови и обрывающийся на левой щеке. И у этого рубца явно имелась какая-то своя история, которую Райли никому не рассказывал и которой делиться желанием не горел. На этом перечень скупых фактов о нём заканчивался, а праздное любопытство случайного прохожего напарывалось на непробиваемую стену. Райли был хмурый и молчаливый, закованный в свою многослойную броню из плотной — даже в разгар лета — одежды, холодных взглядов и равнодушия, и у Джона он ассоциировался с луковицей. Придётся сдирать шелуху слой за слоем, чтобы добраться до сути. Вот почему Джон так удивился, когда Райли внезапно обратился к нему за помощью. Конечно, к тому моменту и Джон успел завоевать-таки славу отменного работника: с техникой он был на «ты», неповоротливые громоздкие тракторы делались под его чутким руководством послушными и старательными машинками. Он и чужие починить всегда был рад: руки требовали работы. Да только кто ж в мире будет готов к тому, что самый недружелюбный человек на планете внезапно сделает первый шаг? В августе выпал бы снег, не иначе. Столкнулись-то в местном магазинчике. Ассортимент тут был не ахти, из необычного — разве что несколько банок тёплой колы с наклеенными прямо на них ценниками. Можно было и в город съездить за большим выбором, но Джон находил свою прелесть в этом крошечном помещении: в детстве, помнится, бегал сюда за шоколадками и печеньем на развес, а теперь… Впрочем, он и сейчас ими злоупотреблял. Когда Джон переступил порог магазинчика, Райли уже был там, внутри. Попробуй не заметь такого-то здоровяка. Джон и сам был немаленький, но на фоне этого громилы чуточку терялся даже он. Недоставало нескольких дюймов в росте, хотя в размахе плеч они почти совпадали. Обидно. Райли оглянулся на него, когда он вошёл. На нём красовалась какая-то дурацкая кепка, козырёк отбрасывал на мертвенно-бледное — будто солнце ему было нипочём — лицо неспокойную волнующуюся тень. Джон отчего-то разволновался тоже. Умел же Райли смутить одним взглядом. Рядом с ним болтливый и словоохотливый Джон МакТавиш всегда почему-то чуточку робел, как пристыженный ребёнок. — Привет, — выдал он тем не менее. И широко улыбнулся. — Давно не виделись, а? Райли не ответил. Не стоило и надеяться. Джон мысленно поставил на диалоге крест и отошёл к прилавку с колбасами. Перебросился парой слов с продавщицей. А потом за его спиной раздалось негромкое: — Завтра занят? Джон чуть не подпрыгнул. Голос Райли он слышал редко, и каждый раз тот потрясал его своей глубиной как впервые; было в этом низком тембре что-то… что-то… — А? — он развернулся и едва не ткнулся носом в широкую грудь: оказывается, Райли успел подойти к нему вплотную. С такого крошечного расстояния он выглядел ещё внушительнее. Тонкая ветровка, призванная сидеть свободно, обтягивала рельеф мышц до неприличного подробно. Джон сглотнул и торопливо поднял взгляд выше, на уровень чужих глаз. Райли немного щурился, как от солнца. Ему странным образом подходил этот крупный и яркий шрам. — Завтра, — повторил он еле слышно. — Есть работа? Джон так растерялся, что брякнул, не подумав: — А что, хочешь позвать меня на свидание? И сразу же пожалел о том, что открыл рот. Ну надо же было ляпнуть сдуру, а? Не все тут такие как ты, МакТавиш. Однако Райли, к его облегчению, только поморщился и комментировать рискованный пассаж не стал. — Поле, — ответил кратко. У него будто бы стоял какой-то внутренний фильтр, ограничивающий количество произносимых за раз слов. — Нужна помощь. Сможешь? Ах. Всего лишь поле. Знаменитый огород Райли, его отдушина и, судя по всему, единственное, что его вообще волновало в этой жизни. Не чета случайному жителю деревни. Почему это осознание непременно должно было отозваться в Джоне МакТавише смутным разочарованием? — Точно, — пробормотал он, — поле. Вспашка, да? Хочешь меня нанять? Райли кивнул. Джон подумал немного, почесал выбритый затылок. И пожал плечами: — Ну, с Ласвэлл я уже условился на полдень. Но утром свободен. Как насчёт… м-м… десяти? Устроит? Машинка у меня мощная, быстро разберёмся, как раз за два часа управлюсь. Райли кивнул вновь. Джон кивнул тоже. Несколько секунд оба молчали и переглядывались, и Джон зачем-то исследовал глазами это его, Райли, замкнутое холодное лицо, как если бы надеялся отыскать в нём что-то особенное, что-то человеческое. А потом… — Молодые люди, — вмешалась посмурневшая продавщица, — вы покупать что-то будете? Райли пялился на Джона изучающе — своими карими глазами, обрамлёнными пушистыми ресницами, светлыми, оказывается, они у тебя почти белые; а волосы выгоревшие и золотистые, как сено; забавно — ещё долгое мгновение, прежде чем отвернуться. — Завтра, — подытожил он ровно. — В десять. Эйфория, поселившаяся у Джона под рёбрами, не имела ничего общего ни с тракторами, ни с купленной им на радостях колбасой. Работать на поле у Райли, как выяснилось, было довольно любопытным опытом. Тот держался особняком, наблюдал за вспашкой со стороны, не комментируя и не вмешиваясь, но трясущийся в кабине Джон ощущал его взгляд затылком. Это… интриговало. Конечно, внимание Райли было направлено не на него как личность — рассчитывать на такую роскошь не приходилось, — тот трясся за свои драгоценные корнеплоды, однако… Джон всё равно нет-нет да пунцовел щеками и ушами. К счастью, трактору приступы его необъяснимого волнения не мешали. Обещанные два часа превратились в полтора, Джон, может, и рекорд какой поставил в процессе. Бог его знает, что у Райли во взгляде было такого, что он нервничал, торопился и лихорадочно потел. Но, по крайней мере, результатом тот остался доволен. Если «доволен» могло сводиться к сдержанному кивку и сухому: — Спасибо. Сколько? Джон не сразу понял, что спрашивает Райли об оплате. Может, причина его заторможенности крылась в том, что сейчас ветровки на Райли не было — одна тонкая белая майка, — и вид его обнажённых рук, бледных, как и лицо, бугрящихся мышцами, тоже усыпанных шрамами, поселил в Джоне нечто вроде… смутной тяги, помноженной на тоску — Э-э-э-э… — не закашлялся Джон лишь чудом. — Да забудь. Потом с урожая подкинешь мне овощей повкуснее, и квиты, договорились? А то я с этими огородными премудростями не в ладах. Ещё и Макаров, хрен этот лысый, помидоры мои подворовывает, представляешь? На краткий миг — всего на один — ему почудилось, что жёсткая линия чужого рта вот-вот смягчится, что Райли разомкнёт губы, что Райли улыбнётся ему. Ничего подобного не произошло, но… — Договорились, — тихо согласился тот. И подал Джону руку. Пожатие у него оказалось уверенным и крепким, а ладонь — широкой, мозолистой, горячей, как сам Ад. Джона промурашило от макушки до пят. Наверное, он ожидал, что пальцы у Райли будут ледяные, точно у мертвеца; точно у призрака. А поди ж ты — вполне себе человек. Это открытие не должно было ничего перевернуть у него в животе. Но всё-таки перевернуло. Так и осталось там тлеть, развороченное, вывернутое наизнанку. Чего вдруг ёкнуло? Вероятно, Джон чокнулся, и всё тут. Он и прежде поглядывал в сторону Райли с мыслями, которые… о которых не принято было говорить и упоминать вслух. Было легко пойти на сделку с собственной совестью, пока между ними не поддерживалось даже околососедских отношений: так любуешься известным актёром, с которым тебе ничего не светит. Беззастенчиво и безнаказанно застреваешь взглядом на мощной спине и белобрысом затылке. А теперь… когда он знал, что Райли способен поддержать с ним разговор, что у Райли такая жёсткая хватка, что у Райли светлые до одурения ресницы… совсем потерял рассудок, а? …Джон начал искать новых встреч. Ничего сложного — когда ваши дома располагаются на соседних улицах, а графики труда и отдыха почти совпадают. Можно, заприметив одинокую фигуру на улице, заглушить мотор трактора и крикнуть: — Эй, уставший путник! Подбросить с ветерком? И Райли сначала посмотрит этим своим фирменным убийственным взглядом, с которого тебя подташнивает и ведёт одновременно, а потом — неожиданно — согласится. Как будто так и надо. Как будто ничего такого. Он весь был в поступках, переворачивающих мироустройство Джона МакТавиша с ног на голову. Его присутствие делало и без того маленькую кабину невыносимо тесной, но Джон, оказывается, ничего не имел против подобного рода неудобств. Он вообще частенько подвозил местных детишек — у них это было целое развлечение, настоящий квест, побывать в кабине трактора, — однако делить пространство с Саймоном Райли, соприкасаясь плечами и коленями и ощущая жар чужого тела, было… так хорошо, что даже плохо …чем-то таким, в чём Джон — на фоне своего одиночества, ориентации и патологического отсутствия плотских радостей — определённо не нуждался. А отказаться уже не смог. Пришлось признать очевидное: вляпался, увяз, запал. И, похоже… Саймон Райли не то чтобы так уж далеко от него ушёл. В этом смысле. Джон никогда не спрашивал напрямую, вслух. Как оно вышло-то? как случилось? — сблизились они с Райли незаметно, хотя, если бы Джон принялся выстраивать последовательный временной ряд, процесс этого сближения занял бы не один месяц. А промелькнули — как один день. Запомнились лишь набором подробностей. Того, как гуляло солнце в выгоревших светлых волосах — Райли, в отличие от него, не сбривал шевелюру почти под ноль, длины хватило бы для того, чтобы сгрести пряди в кулак, перестанешь ты сходить с ума или нет, МакТавиш? Того, как у Райли часто вздымалась грудь, обтянутая тонкой тканью влажной от пота майки, посмотри на себя, это же попросту непристойно. Того, как он щурился и как хмыкал — со временем Джон выяснил, что эти маленькие жесты и звуки заменяли ему смех, а жаль, я дорого заплатил бы за одну твою улыбку. Того, в конце концов, как Райли на него смотрел. Когда думал, что Джон не видит. Спасибо Господу, Джон не был слеп. Ох, каким Саймон бывал иногда — с ним. — Вот, — после очередного захода вспашки он приносил ему пресловутую колу, нагревшуюся от контакта с его большой горячей ладонью; их пальцы соприкасались; у Джона пересыхало во рту, а у Райли темнели глаза, — держи. — Достаточно, — его рука опускалась вызвавшемуся помочь соседям с уборкой сена Джону на плечо, притормаживала, останавливала. — Пора передохнуть. — Джонни, — он вклинивался в поток бессвязных шуток, хохм и воспоминаний с этой мягкой формой, которая стабильно дезориентировала Джона напрочь, кто ж тебя этому научил, — помолчи немного. В какой-то момент Джон поймал себя на мысли о том, что Райли вытеснил собой всё остальное в его жизни и в его голове. Райли, возящийся в огороде; Райли, следящий за смазкой подшипников и тросов; Райли, координирующий подвязку огурцов; Райли… — Надень, — торжественно вручающий ему панаму. — Голову напечёт. — Да нормально мне, — вяло возмущался Джон из раза в раз — и стабильно получал в ответ резкое: — Надевай, сказал. Долго же до него доходило, что это у Райли была такая неуклюжая, кривоватая, грубая форма заботы. А как дошло — так и размазало, не лучше ли было бы не понимать? Не замечать. Взглядов, достающихся его голым коленям — в отличие от Саймона, Джон предпочитал щеголять в шортах, — не-случайных соприкосновений, вздохов и смешков. Его растерянных отражений в чужих бездонных зрачках. Того, как Райли к нему смягчился, оставшись бесчувственным сухарём абсолютно для всех остальных. Кроме, может, Прайса — этот умел завоёвывать сердца. Джон, оказывается, тоже кое-что в этом смыслил. Не ошибался ведь он? Не приписывал же дополнительных значений тому, в чём не было и не могло быть ничего сверх приятельских взаимоотношений? Не рисковал ли всё испортить, сунувшись со своими сердечными порывами туда, где не было места ничему, кроме дружбы? Робким он не был сроду. Всегда пёр напролом, что военный танк. Это с Саймоном — терялся и переставал понимать, что делает и что несёт. Волнение переплавлялось в браваду, бравада — в поток идиотских шуток, которые Саймон или пропускал мимо ушей, или молчаливо сносил ввиду каких-то своих мазохистских наклонностей. Почему-то же он их терпел? Отчего-то же искал с ним встречи — тоже? На кой-то же чёрт присел рядом с ним, опершись спиной на колесо трактора, когда оба выдохлись и умаялись после очередного тяжёлого рабочего дня? Совсем рядом, руку протяни, и размажет окончательно. Близость его влажного горячего плеча творила с Джоном МакТавишем страшные вещи. Бутылка воды, горлышко которой Саймону непременно нужно было обхватить истрескавшимися сухими губами у него на глазах, в свою очередь… — Сын фермера — единственный мальчик, который одинаково пахнет и до, и после физкультуры, — торопливо выдал Джон, воюя с взбесившимся сердцем и чем пониже. Райли сощурился и передал ему бутылку. Соприкосновения их пальцев однажды довели бы Джона до инфаркта. Если ещё не. Какие там бабочки в животе — в его собственном вращались по меньшей мере мельничные жернова. — Или вот ещё, — буркнул Джон, сделав неосторожный глоток и благополучно облившись, — первое правило деревенского туалета — не класть мобильник в задний карман. Райли хмыкнул. Губы у него теперь блестели. Взгляд гулял по мокрому вороту футболки Джона. Иисусе. Вода и на толику не умалила жажды, терзающей Джона МакТавиша. — Деревенская мудрость, — продолжил он и вдруг обнаружил, что немного осип. — Если ваша дочь не пришла ночевать домой, утром на сеновале аккуратнее орудуйте вилами. Райли издал очаровательно утомлённый вздох. — Джонни, — перебил, надо же. Значит, лимит исчерпан. — В чём дело? — А в чём оно? — Джон мужественно попытался прикинуться дурачком. И потерпел в этом начинании феерический крах. Светлые ресницы насмешливо дрогнули. — Много треплешься, — ровно сообщил ему Саймон. — Значит, волнуешься. Джон открыл рот, чтобы возразить, и с ответом не нашёлся. Пришлось пойти по проторенной тропке. — Один кузнец увлёкся резьбой по дереву… — ну, хоть как-то замаскировать смятение. — …и вырезал всю деревню. — Прекращай. — Огород — это три в одном. Солярий, фитнес, тренажёрный зал. — Гм. Солнце, бликующее в карих глазах Саймона Райли, порождало в них снопы золотистых искорок, и глаза эти, тёмные и холодные, вдруг делались живыми. Делались уязвимо-честными. Кто бы мог подумать? — Пьяный тракторист, несущий ведро с маслом, всегда падает маслом вниз. На этот раз — Джон готов был поклясться — Райли чуть не рассмеялся. Наверное, дело было в этом, в не-улыбке, исказившей на мгновение неуступчивую линию его рта, или в том, что губы у него ещё были влажные от воды, а у Джона, наоборот, пересохли, хотя он продолжал сжимать ополовиненную бутылку непослушными пальцами, или в том, в конце концов, что такого Саймона Райли — расслабленного и тихого, пряно и остро пахнущего потом, разогретой кожей и землёй — никто в мире больше не знал и знать не заслуживал. Так или иначе, Джон отставил бутылку в сторону, прокашлялся, повернулся к Райли, сделал глубокий вдох, чтобы выдать очередную хохму… а вместо этого зачем-то поцеловал его. И Райли — зачем-то — ответил. Целую мучительную секунду спустя, когда запаниковавший Джон уже готов был отпрянуть. Положил руку ему на затылок, притянул обратно. Вжался раскалённым лбом в его. Выдохнул — дразнящей волной воздуха, пришедшейся куда-то Джону в подбородок: — Неужели. Неужели? Судя по всему, Джон немного затянул с… э-э… следующим шагом. Но откуда ему было знать, что Райли всерьёз этого ждёт? — Мог бы и сам, — проворчал Джон и дёрнул его на себя за воротник тонкой куртки. Мимолётные сожаления быстро улетучились на фоне ощущений: Саймон был горячий и там, на изнанке щёк; горячий и волнующе влажный. Ужасающе отзывчивый, как для кого-то настолько хмурого. Оказывается, его строгий рот был создан для поцелуев, для движений языка, для сбившегося дыхания, для твоего тихого, осторожного, изумительно сладкого отклика всего, на что Джон не смел и надеяться — но что ему вдруг позволили. В тот жаркий полдень — и после тоже. При следующей встрече, и потом, и потом, и ещё… Разрешили: трогать, слушать, открывать. Новые и новые грани дозволенного. Новые и новые грани Саймона Райли. Например: — Побрейся, — сухая ладонь, касающаяся его щеки, быстро стала для Джона чем-то привычным; чем-то, без чего он уже не обошёлся бы — как и без ценных комментариев Райли глобально. — Ты колючий. — Приходит ежиха к наркологу и говорит сквозь слёзы… — Господи. Поцелуи его ворчание ни капельки не портило. Или: — Опять без панамы? — Не нуди, а? Ничего мне не напечёт. Ну и что это за взгляд? Ты меня теперь игнорировать будешь? Саймон? Приём! Да ради всего святого. Ладно, давай сюда эту уродскую срань. Только прекрати так на меня пялиться! — Хороший мальчик. Его ненавязчивая — на уровне утяжелённого гусеничного трактора — забота тоже была по-своему трогательной. Или: — Эй, Сай, — волосы Райли действительно сливались по цвету с сеном; но под пальцами оставались контрастно мягкими на фоне сухих волокон травы. — Знаешь шутку про тракториста? Да подожди, ч-что ты… сюда же в любой момент кто-нибудь может… б-бля-а-а… Саймон Райли был совершенно, на всю голову больным. Те-самые-шутки определённо заслуживали внесения в ежедневный репертуар Джона МакТавиша.