Вампир

Дворец в Флоренции Возле реки Арно. Замок Amore dei morti В самом сердце холмов, вдали от туристических троп и даже от забытых богом деревушек, стоял заброшенный замок Amore dei morti ,что потерял своего наследника уже как пятьдесят лет назад. Он не значился в путеводителях, о нем не рассказывали местные старики у винных погребов — он существовал как негласная дыра в реальности, черная дыра, затягивающая в себя время, свет и память. Добираться до него нужно было по змеящейся, разбитой грунтовке, которая постепенно сужалась, пока не превращалась в едва заметную тропу, пробитую лишь кабанами да упрямыми корнями столетних кипарисов. Кипарисы, словно темные стражи, выстраивались по обе стороны, их остроконечные силуэты вырезались из бархатного ночного неба, усеянного холодными, не мигающими звездами. Воздух здесь пах не летней Италией — жарой, оливками и морем, — а сыростью камня, прелой листвой и чем-то кисловатым, напоминающим о забвении. Сам дворец, вернее, то, что от него осталось, представал не сразу. Сначала в свете мощного фонаря, прикрепленного к камере на груди Оливера, мелькали фрагменты: обвалившаяся колоннада, оплетенная плющом, словно змеиными объятиями; пустой глазницей смотрел провал окна второго этажа; обломок мраморного карниза с утомленным лицом какого-то языческого божества валялся в зарослях чертополоха. И лишь когда тропа вывела на обширную, некогда парадную площадку, заросшую диким полевым разнотравьем, строение открылось во всей своей гнетущей, готической мощи. Это не была романтичная руина, вдохновлявшая художников. Это был скелет. Скелет былой роскоши, медленно отдаваемый земле. Фасад, выполненный в позднеготическом стиле с примесью маньеристской вычурности, пострадал от времени и, вероятно, от удара молнии. Центральная часть с огромным стрельчатым порталом, где когда-то были двойные дубовые двери с коваными накладками, теперь зияла черным провалом. По сторонам от него уходили вверх контрфорсы, похожие на костлявые пальцы, впившиеся в небо. Окна - высокие, узкие, с едва угадываемыми остатками каменных переплетов - напоминали клетку для гигантских, давно умерших птиц. Часть крыши над восточным крылом провалилась внутрь, и на ее месте зияла дыра, окаймленная зловещим ореолом гниющих стропил. Оливер Берман, двадцатиоднолетний парень с камерой от «Sony» в руках и тяжелым рюкзаком за спиной, остановился на краю поляны, переводя дух. В ушах, помимо собственного учащенного дыхания, стоял оглушительный хор цикад и ночных насекомых. Часы на телефоне показывали 01:27. Ближайшая хоть какая-то деревня с парой домиков и крошечным баром была в трех часах езды на его потрепанном джипе. Он был здесь совершенно один. Именно это он и ценил. Именно за этим и приехал. Его канал « FORGOTTEN BEAR » процветал благодаря таким местам - нетронутым, диким, пропитанным молчаливой историей, которую можно было рассказать под мрачный эмбиент в монтаже. —Привет всем, это Оливер, и вы видите перед собой то, что осталось от Замка Amore dei morti , — пробормотал он, включая запись и направляя объектив на фасад. Голос был низким, профессионально-заговорщицким. — Построенный в конце XVI века семьей банкиров, разорившихся после чумы 1630-го года, дворец сменил с десяток владельцев, пока в середине XX века здесь не произошел… загадочный пожар. Говорят, погибла вся семья одного графа , последнего хозяина. С тех пор место имеет дурную славу. Местные его обходят стороной. Что ж, давайте заглянем внутрь и посмотрим, что же здесь так пугает людей. Он переступил порог. Внезапная тишина внутри оглушила. Звуки ночного леса словно отрезало толстой бархатной портьерой. Воздух был неподвижен, холоден и густ от запаха плесени, пыли веков и чего-то сладковато-гнилостного — старой штукатурки, может быть, или сгнивших гобеленов. Луч фонаря, прикрепленного к камере, разрезал темноту, как скальпель. Он выхватывал фрагменты былого величия: облупившиеся фрески на стенах, где лики ангелов и святых были искажены потеками влаги и трещинами, превратившими их в гримасничающих демонов; огромную каменную лестницу, ведущую наверх, от которой осталось лишь несколько ступеней, а дальше сияла пустота; роскошный мраморный пол, покрытый толстым слоем пыли, битого кирпича и птичьего помета, но местами все еще показывавший сложный геометрический узор. Оливер осторожно двинулся вперед, в главный зал. Его шаги гулко отдавались под сводами, создавая жутковатое эхо. Потолок здесь частично сохранился. И то, что увидел Оливер, заставило его задрать голову и замереть, забыв на мгновение о комментарии для зрителей. Это была фреска. Огромная, покрывавшая весь плафон. На ней была изображена небесная сфера, но не в классическом понимании. Ангелы здесь не пели гимны, а сражались с существами, больше похожими на тени с красными глазами. В центре композиции сияло не солнце, а какое-то темное, но излучающее свет пятно, вокруг которого вились фигуры в балахонах. Краски поблекли, лазурь неба почернела, золото потускнело до грязно-коричневого, но энергия, исходящая от изображения, была тревожной, почти бредовой. «Что за безумный художник это расписывал?» — подумал Оливер, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он перевел луч в сторону. В глубине зала стоял камин — монументальное сооружение из черного мрамора, увенчанное поврежденным фамильным гербом с какими-то хищными птицами. В нем до сих пор лежала окаменевшая от времени зола и полуистлевшие головешки. Рядом валялся опрокинутый, когда-то роскошный, стул с бархатной обивкой, из которой торчали пружины, словно ребра. На одной из стен висело гигантское зеркало в золоченой раме, но стекло было покрыто густым слоем пыли и паутины, отражая лишь смутное, искаженное пятно света от его фонаря. Именно в этот момент, когда он навел камеру на зеркало, он уловил движение в отражении. Не свое. Сбоку. Что-то мелькнуло и замерло на периферии затемненного стекла. Сердце Оливера гулко стукнуло о ребра. Он резко обернулся, направляя луч фонаря и объектив в правый угол зала, где располагалась массивная дверь, ведущая, вероятно, в бывшую библиотеку или кабинет. Дверь была приоткрыта. И в ее проеме, едва освещенный рассеянным светом, стоял человек. Оливер едва не выронил камеру. Адреналин ударил в виски, сделав зрение острым, почти болезненным. Это был парень. На вид — лет семнадцать, не больше. Худощавый, невысокий. Он был одет в современную, темную спортивную одежду: черные штаны Adidas с белыми полосками по бокам, такие же черные кроссовки и простую серую футболку , по верх которой была накинута олимпийка от той же фирмы что и штаны. Одежда была чистой, новой, без единого пятнышка пыли, что в этом царстве разрушения выглядело абсолютно сюрреалистично. Лицо у парня было бледным, почти фарфоровым в косых лучах фонаря, с острыми, но мягкими чертами, большими затемненными глазами от отсутствия света и слегка вьющимися темными волосами, спадающими на лоб. Он стоял совершенно неподвижно, наблюдая за Оливером с безмятежным, даже слегка скучающим выражением. —Что… черт возьми, — выдохнул Оливер, мысленно отругав себя за то, что не выключил запись. Но сейчас было не до этого. — Эй! — крикнул он, и его голос, грубый от напряжения, разнесся гулким эхом под сводами. — Ты кто? Как ты сюда попал? Парень в дверном проеме не шелохнулся. Только его губы тронула едва уловимая улыбка. — Я спрашиваю! — Оливер сделал шаг вперед, инстинктивно сжимая камеру как возможное оружие. Его рациональный ум лихорадочно работал: заблудившийся турист? Местный подросток, ищущий приключений? Но чистая одежда… и время! Сейчас полвторого ночи! Ближайший населенный пункт — три часа езды! Это невозможно. — Ты один? — продолжил Оливер, стараясь говорить тверже. — Ты в курсе, что частная собственность? И что вообще таким… маленьким мальчикам не стоит ходить по заброшенным дворцам в такое время? Тут все может рухнуть в любую секунду. Последнюю фразу он произнес уже с оттенком раздражения и нарастающей тревоги. Картина не сходилась. Совсем. Парень наконец пошевелился. Он мягко, беззвучно шагнул из тени проема в полосу лунного света, падавшего через огромное разбитое окно в противоположной стене. Его движения были плавными, неестественно грациозными, как у кошки. — Маленьким мальчикам? — повторил он. Голос был неожиданно приятным, бархатистым, с тенью итальянского акцента. В его тоне сквозила легкая, почти дружеская насмешка. — Забавно. Обычно я слышу другие эпитеты. Оливер почувствовал, как мышцы на его спине напряглись еще сильнее. «Обычно»? Что это значит? — Как тебя зовут? — спросил Оливер, все еще пытаясь сохранить контроль над ситуацией. Он медленно, стараясь не делать резких движений, опустил камеру на шейный ремень, чтобы освободить руки. Парень сделал еще шаг вперед. Теперь его было видно отчетливо. И в этот момент лунный свет упал на его лицо под другим углом, высветив то, чего Оливер раньше не заметил. На губах парня, в уголке рта, будто случайный мазок темной помады, было пятно. Темно-красное, почти черное в этом свете. И оно казалось… влажным. А потом парень улыбнулся. По настоящему. Широко, беззастенчиво. И Оливер увидел клыки. Они были не такими, как в кино — длинными, драконьими. Скорее, просто заметно более острыми и чуть длиннее остальных зубов, но в этой улыбке, в этой обстановке, при этом пятне на губе они выглядели абсолютно чудовищно. И на них, на этих чуть заостренных кончиках, явственно, не оставляя места для сомнений, блестела, отражая лунный свет, свежая, алая кровь. Мир для Оливера сузился до этой улыбки, до этих блестящих острых точек. Звуки — его собственное дыхание, шорох его одежды — ушли в вакуум. В ушах зазвенело. Мозг, отказавшись обрабатывать информацию, на которую он не был запрограммирован, дал сбой. Это был чистый, животный ступор. Передняя кора головного мозга, отвечающая за логику, отключилась, и власть мгновенно перехватил древний, лимбический страх. Кровь прилила к вискам, застучала в них молотом, а затем мощной, горячей волной хлынула от конечностей к центру, к сердцу, готовя тело к тому, что тысячи поколений предков знали как единственный выход: бей или беги. Рука Оливера, без точной команды, по чистой инерции, рванула прямиком вниз, к поясу джинсов, под край футболки. Там, в специальной кобуре на пояснице, холодной и тяжелой, лежало спасение — компактный пистолет Glock 43. Он возил его с собой не для людей, а на случай встречи с дикими кабанами, которые в этих краях могли быть агрессивны. Сейчас эта холодная сталь казалась единственной нитью, связывающей его с реальным миром, где есть законы физики, а не… это. Парень - нет, нечто - следило за его движением. Темные глаза, казалось, вовсе не отражали света. Они были как два куска обсидиана, вмурованных в бледное лицо. Но в них не было ни злобы, ни угрозы. Скорее, живой, не по годам (и не по… виду?) взрослый интерес, смешанный с тем же оттенком насмешки. — О, — произнесло существо тем же бархатным, спокойным голосом. — Пистолет. Серьезно. Не ожидал. Думал, фонарик побольше или баллончик. Я Кими, кстати. Приятно познакомиться. Оливер не ответил. Его пальцы нащупали рифленую рукоятку, но вытащить оружие он не решался. Страх парализовал, но и какая-то остаточная рациональность шептала: «Если это розыгрыш… Если это какой-то псих с вставными клыками… Стрелять — это непоправимо». — Клыки… кровь… — хрипло выдавил он наконец, отступая на шаг. Спиной он почувствовал холод камня обвалившегося дверного косяка. — Что это… Что ты такое? Кими наклонил голову набок, как любопытная птица. Он медленно, демонстративно провел кончиком языка по клыку, счищая капельку крови. Жест был одновременно ужасающе естественным и глубоко оскверняющим человеческие нормы. — Что я такое? — переспросил он, словно раздумывая над ответом. — Сложный вопрос. Но если коротко… Ты же любишь истории про это место? Про пожары, пропавшие семьи, дурную славу? — Он сделал легкий, изящный жест рукой, указывая на окружающий мрак, на фреску с ангелами и тенями. — Вот я — одна из таких историй. Только не из прошлого. Я — из настоящего. А кровь… — Он снова улыбнулся, уже менее демонстративно, но клыки все еще были видны. — Кровь — это, скажем так, диетическое требование. Олененок, если тебе интересно. В лесу полно. Не волнуйся, я сегодня уже… поужинал. Оливер почувствовал, как по его лицу струится холодный пот. «Олененок» Эта бытовая, почти обыденная деталь в контексте всего происходящего звучала особенно чудовищно. — Ты… вампир, — не спросил, а констатировал Оливер, и слово, такое книжное, такое нелепое в устах взрослого человека, повисло в сыром воздухе зала, смешавшись с запахом тлена. Кими пожал плечами. В этом движении была какая-то поразительная, современная небрежность. Как будто они обсуждали не его бессмертную сущность, а выбор между пиццей и пастой. — Слово сильно заезжено поп-культурой, но… да, наверное, подходит. Хотя «детьми ночи» и «нежитью» меня не называй, ладно? Звучит пафосно и старомодно. Я просто Кими. Живу тут, в этих руинах, довольно долго. Наблюдаю, как все медленно падает. Это… медитативно. Оливер попытался осмыслить сказанное. Молодой парень, почти подросток, в Adidas, говорящий как сверстник, но утверждающий, что он… вампир. И живет здесь «довольно долго». И его не смущает пистолет. И пятно крови на губе выглядит абсолютно натурально. — Довольно долго? — переспросил Оливер, голос все еще дрожал, но в нем появилась хриплая нота. — Ты же на вид… на семнадцать максимум. — Внешность обманчива, — легко парировал Кими. Он начал медленно, не спеша, расхаживать по краю лунного пятна на полу. Его кроссовки не издавали ни звука на битом камне. — Я остановился где-то на этом. Мне нравится. Никто не воспринимает тебя всерьез, пока… — он облизнул губы, — пока не становится поздно. Удобно. — И что… что ты теперь со мной сделаешь? — прямо спросил Оливер, и его пальцы наконец сомкнулись на рукоятке Glock’а. Кими остановился и снова посмотрел на него. На этот раз его взгляд стал пристальным, изучающим. Не как хищник на добычу, а скорее как коллекционер на интересный экземпляр. — Сделаю? А что я должен сделать? — Он снова пожал плечами. — Ты пришел ко мне в дом. Прямо скажем, без приглашения. Шумел, светил фонарем, комментировал для своего «Ютуба». — Он кивнул на камеру на груди Оливера, красный индикатор записи которого все еще горел, как крошечный, зловещий глаз. — Я мог бы обидеться. Но… ты интересный. Не убежал с визгом. Не упал в обморок. Даже за пистолет схватился. Решительный. Мне нравятся решительные.. Он снова улыбнулся, но теперь это была просто улыбка, без демонстрации клыков. Почти дружеская. — Расслабься, Оливер. Я не собираюсь тебя кусать. По крайней мере, не сегодня. Слишком много шума. Ты же весь в гаджетах, с навигатором в машине. Пропадёшь — приедут люди. А мне покой нужен. Я тут отшельничаю, по сути. Оливер медленно выдохнул. Его рука так и не вытащила пистолет, но и не отпустила рукоятку. Разум, пробиваясь сквозь панический туман, начал анализировать. Нечто (вампир? Кими?) говорило логично. Оно было спокойным, даже ироничным. Оно не нападало. Но оно не отрицало своей сути. И кровь на губах была реальной. — Как… как ты узнал мое имя? — спросил он, находя новую ниточку для вопросов. — Слышал, как ты представлялся своей камере, когда шел ко дворцу, — просто ответил Кими. — У меня слух хороший. Очень. А еще я видел твои прошлые ролики. Про аббатство в Шотландии и тот санаторий в Карпатах. Качество монтажа неплохое, но закадровый голос мог бы быть живее. От этих слов Оливеру стало не по себе совсем по-новому. Это существо… смотрело YouTube. Сидя в заброшенном дворце. И давало критику. — Ты… смотришь YouTube? — не удержался он. — А что? — Кими поднял бровь. — Солнечного света я, мягко говоря, не люблю. Интернет через спутник — отличное изобретение. Скорость, правда, ужасная, но на стримы хватает. Долгими ночами развлекаюсь. Оливер почувствовал, как в его страхе начинает пробиваться абсурдность всей ситуации. Готические декорации, вампир с клыками, запах смерти… и критика контента для стриминговых платформ. Он осторожно отнял руку от пистолета, но остался настороже. — И что… что ты здесь делаешь, кроме как сидишь в интернете? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучало нечто, отдаленно напоминающее обычный разговор. Кими оживился. Он махнул рукой, приглашая следовать за собой. — Пойдем, покажу. Только, пожалуйста, выключи свою камеру. Мое право на приватность, все дела. И… свет фонаря не направляй прямо на меня, а то глаза побаливают. Оливер, после секундного колебания, нащупал кнопку на камере. Красный огонек погас. Он почувствовал себя удивительно уязвимым без этого маленького электронного свидетеля. Но последовал за Кими, направляя луч фонаря на пол перед собой. Кими провел его через разрушенную дверь в соседнее помещение. Это была бывшая библиотека. Высокие резные стеллажи из черного дерева, пустые и покрытые паутиной, уходили под потолок. В центре комнаты стоял огромный дубовый стол, заваленный… совсем не тем, что ожидал увидеть Оливер. На нем аккуратно лежал современный ноутбук MacBook, рядом — мощный power bank, беспроводная мышка, наушники. На одном из стеллажей, очищенном от пыли, стояли ряды книг в старинных кожаных переплетах, а рядом — несколько современных бумажных томов в ярких обложках. Оливер мельком увидел названия: «Neuromancer», «Конец детства», последний роман Стивена Кинга. На полу, прислоненный к стене, лежал свернутый спальный мешок и дорогая походная палатка, расстеленная, видимо, в качестве коврика. И повсюду — банки с энергетиками, пустые пачки от чипсов, пластиковые бутылки из-под воды. Это была сюрреалистичная смесь лагеря диггера и логова нежити.. — Мой скромный уголок, — сказал Кими с легкой иронией, усаживаясь на краю стола рядом с ноутбуком. — В подвале тут есть крипта, совершенно роскошная, кстати, с саркофагами и прочей готической атрибутикой, но там сыро и пахнет грибком. А здесь… высокие потолки, хорошая циркуляция воздуха. И вид из окон неплохой на рассвете, но я его, как правило, сплю. Оливер стоял, ошеломленно разглядывая эту нелепую обстановку. Его страх начал медленно, очень медленно, отступать, уступая место ошеломленному любопытству. — И ты… просто живешь. Пьешь кровь оленей, смотришь стримы, читаешь книги? — А что еще делать? — Кими вздохнул, и в этом вздохе внезапно прозвучала нота подлинной, вековой усталости, которая странно контрастировала с его юной внешностью. — Мир снаружи… он слишком быстрый, слишком шумный. А здесь тишина. Здесь время течет по-другому. Почти останавливается. Иногда я сплю по неделе. Иногда брожу по лесу. Иногда… — он кивнул на ноутбук, — наблюдаю за вашим миром через экран. Забавно, кстати, как вы все боитесь таких, как я, в фильмах, а на самом деле, если бы я вышел в город , на меня бы вообще не обратили внимания. Разве что спросили, почему я прогуливаю школу. Оливер невольно хмыкнул. Это было непроизвольно. Абсурдность достигла критической массы. — Значит, святая вода, кресты, чеснок… — Клише, — махнул рукой Кими. — Чесночный соус к пасте обожаю, кстати. А вот от прямого солнечного света мне, да, неприятно. Сильный ожог, не смертельный, но очень болезненный. Как у альбиноса, только в тысячу раз хуже. Поэтому и живу в руинах. Идеальное жилье для… для людей с моими особенностями. Он снова посмотрел на Оливера, и его взгляд стал серьезнее. — А теперь мой вопрос. Ты что собираешься делать? Бежать отсюда, звонить в полицию, рассказывать про вампира в Amore dei morti? Или… может, посидишь немного? Выпьем чаю? У меня есть плитка. Бесплатный Wi-Fi, правда, только я пользуюсь, но могу рассказать историю этого места. Не ту, что в твоих записках. А настоящую. Почему здесь на самом деле произошел пожар. И куда делась семья Альдобрандини. В темных глазах Кими вспыхнул огонек — не кровожадный, а скорее тот, что бывает у одинокого человека, который наконец-то нашел себе собеседника. Опасного, хрупкого, временного, но собеседника. Оливер посмотрел на пистолет, спрятанный у себя за поясом. Посмотрел на камеру с выключенным индикатором. Посмотрел на этого странного, ужасающего и бесконечно одинокого парня, сидящего среди высокотехнологичного хлама в сердце готической руины. Страх еще не ушел. Он сжимал горло холодным комом. Но вместе с ним пришло и что-то другое. Огромное, всепоглощающее «А что если?». Что если это не сон? Что если это шанс? Шанс узнать историю, которую никто не знает. Шанс заглянуть за край реальности. Он медленно опустил рюкзак на пол, отстегнул камеру и положил ее сверху. Потом, глядя прямо в темные, не отражающие света глаза Кими, кивнул. — Чаю… да, пожалуйста. И историю — расскажи. Кими улыбнулся.

***

Лунный свет, пробивавшийся через разбитые окна библиотеки, смягчился, уступив место серебристо-голубоватому сиянию предрассветных звезд. Воздух все так же пах старыми книгами, пылью и сладковатой плесенью, но теперь к этому букету добавился тонкий, почти неуловимый аромат черного чая с бергамотом. Кими, с грацией домашнего кота, разливал кипяток из современного термоса в две походные кружки из нержавейки. — Earl Grey, — сказал он, протягивая одну кружку Оливеру, который все еще стоял посреди комнаты, не решаясь присесть. — Без сахара, если что. Я не фанат сладкого. Острые ощущения притупляет. Оливер медленно принял кружку. Тепло металла через тонкие стенки было удивительно утешительным в этом леденящем душу месте. Он опустился на полуразрушенный деревянный сундук, стоявший напротив стола, служившего Кими и рабочим местом, и обеденным, и, видимо, троном. Его пальцы все еще слегка дрожали. — Спасибо, — пробормотал он, делая глоток. Напиток был крепким, горьковатым, с явным цитрусовым оттенком. Странно обыденный ритуал в абсолютно необыденных обстоятельствах. Кими устроился поудобнее на краю стола, свесив ноги в черных кроссовках. Он смотрел на Оливера с нескрываемым интересом, темные глаза, казалось, впитывали каждый его микродвижение, каждую тень на лице. — Итак, Оливер Берман, — начал он, и его бархатный голос звучал заговорщицки тихо, почти интимно в огромной, темной комнате. —Мой охотник за адреналином с YouTube и Glock’ом. Что привело тебя именно сюда? В эту конкретную дыру? Италия полна заброшенных вилл, монастырей, замков покруче. Оливер почувствовал, как под взглядом Кими его защитная броня настороженности дала трещину. Было что-то гипнотическое в этом спокойствии, в этой почти дружеской манере. — Легенды, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — В сети проскакивали обрывки: «дворец, где пропадают звуки», «место, где тени двигаются не так». Никаких конкретик, только слухи на форумах диггеров. Мне… нравится разгадывать такие загадки. Находить ядро правды в паутине вымысла. — Находить правду, — повторил Кими, и уголки его губ дрогнули в полуулыбке. — Смелая затея. А что, если правда окажется слишком… зубастой? Слишком голодной? В его голосе зазвучал легкий, игривый флирт с опасностью. Не угроза, а скорее предложение поиграть с огнем. — Я всегда оцениваю риски, — парировал Оливер, хотя его собственный учащенный пульс кричал об обратном. — Приезжаю подготовленным. Фонари, аптечка, оружие… навигатор. — Навигатор, — Кими усмехнулся, сделав глоток из своей кружки. — Забавно. Технологии, которые должны сделать мир безопаснее, только сильнее подчеркивают, насколько вы все беспомощны без них. Вы доверяете картинке на экране больше, чем собственным чувствам. Ты, например, даже не почувствовал, что здесь кто-то есть, пока не увидел в зеркале. Хотя я наблюдал за тобой с самой опушки. От этих слов по спине Оливера пробежали мурашки. Он вспомнил то щемящее чувство одиночества на поляне, ощущение, будто за ним следят. Оказывается, это не было паранойей. — А почему не вышел сразу? — спросил Оливер, вглядываясь в бледное лицо собеседника. — Испугать? Поиграть? — Заинтересоваться, — поправил Кими мягко. — Ты не похож на обычных искателей приключений. Те приходят днем, с криками и бутылками пива, фотографируются на фоне руин и уезжают. Ты пришел ночью. Один. И ты… слушал. Не только ушами. Ты пытался почувствовать это место. Это редкость. В его словах была лесть, но не дешевая. Искренний интерес. Оливер почувствовал, как его защитные барьеры ослабевают еще на йоту. — А ты? — перевел разговор Оливер. — Почему здесь? Почему не в каком-нибудь… не знаю, парижском катакомбе или склепе? Более классический антураж для… твоего положения. Кими рассмеялся. Звук был приятным, живым, но в его глубине все же слышался ледяной отзвук. — Слишком банально. И слишком много туристов. А здесь… — он оглядел высокий потолок, черные пустые стеллажи. — Здесь покой. И история. Моя история, если угодно. Пожар , о котором пишут в интернете? Это не пожар. Это была… чистка. Он замолчал, его взгляд стал отрешенным, устремленным в какое-то далекое прошлое, видимое лишь ему. — Граф Альдобрандини был не просто аристократом. Он был одним из нас. Вернее, хотел им быть. Увлекался алхимией, некромантией, искал способ обрести вечную жизнь без… побочных эффектов. Он нашел древний гримуар. Провел ритуал. Но он был нетерпелив и глуп. Вместо того чтобы призвать дух или силу, он открыл дверь. Впустил кое-кого. Не мне судить, было ли это демоном, элементалем тьмы или сгустком чистой деструктивной энергии. Но это «кое-кто» не хотело служить. Оно хотело пожирать. Оливер слушал, затаив дыхание. Историю рассказывали не как заученную легенду, а как личные воспоминания. Голос Кими то становился шепотом, то звучал с горькой иронией. — Оно начало с прислуги. Потом с гостей. Потом… с семьи. Граф пытался контролировать это, запирал в западном крыле, но голод существа рос. И в одну ночь… контроль был потерян. То, что сочли пожаром, было попыткой этого существа вырваться на волю, поглотив всю жизненную энергию в пределах дворца за раз. Вспышка белого пламени, холодного как лед, которая обратила в пепел все живое за секунды. Но не материю. Камни устояли. — А ты? — прошептал Оливер. — Где был ты? Кими медленно перевел на него взгляд. В его глазах плескалась бездонная грусть. — Я был здесь. Я пришел сюда за несколько лет до этого, привлеченный слухами о графе-чернокнижнике. Мы… сдружились, в своем роде. Он делился своими изысканиями, я… делился некоторыми особенностями моего существования. В ту ночь я был в крипте, глубоко под землей. Там сила вспышки не добралась. Когда я поднялся… осталось только безмолвие и пепел, пахнущий озоном и сожженной душой. И это существо… исчезло. Вырвалось? Испарилось? Не знаю. Но след его… некая пустота, воронка, все еще чувствуется в некоторых комнатах. Она высасывает звук, свет, надежду. Твои «легенды» родились не на пустом месте. Оливер ощутил ледяной холод в груди. История была слишком детальной, слишком прожитой, чтобы быть вымыслом. — И ты остался его стеречь? — спросил он. — В каком-то смысле. Или просто не нашел причин уходить. Место, пережившее такую трагедию, отталкивает живых. А мне общество живых… обременительно. По крайней мере, в больших дозах. Он улыбнулся, и в этой улыбке снова промелькнул тот самый флирт, смешанный с хищным любопытством. — До тебя, конечно. Оливер почувствовал, как по его щекам разливается тепло. Он отпил чаю, чтобы скрыть смущение. Разговор тек странно, гипнотически. Страх не исчез, он тихо клокотал где-то на дне сознания, но его заглушали любопытство и странная, нарастающая симпатия к этому одинокому, древнему юноше. Кими был умен, остроумен, эрудирован. Он говорил о философии стоиков, о квантовой физике, об эволюции жанра хоррор в кино, перескакивая с темы на тему с легкостью, которую могла дать лишь вечность, потраченная на самообразование. — А больно? — внезапно спросил Оливер, прерывая рассуждения Кими о символизме в поэзии Бодлера. — Что? — Кими на мгновение сбился с ритма. — Превращение. Укус. Это больно? Взгляд Кими стал пристальным, пронизывающим. Он медленно сполз со стола и сделал пару шагов в сторону Оливера. Тот инстинктивно отклонился назад. — Зависит от мастера, — тихо сказал Кими. Он остановился в паре шагов. Лунный свет теперь падал на него сбоку, выделяя острые скулы, линию губ. — Если кусать как животное — да, дикая боль, шок, паника. Если же подойти к делу… с нежностью, то первое ощущение — лишь легкий укол. Как от иглы. А потом… эндорфины. Много эндорфинов. Тело, обманутое близостью, путает боль с экстазом. Это похоже на падение в глубокий, теплый сон, где нет ни страха, ни боли. Только покой. И… отдача. Тот, кто кусает, делится частью себя. Своей силой, своими ощущениями. Это… очень интимно. Он говорил так близко, так тихо, что Оливеру казалось, он чувствует на своей коже холодок от его слов. Это был откровенный флирт, но флирт с пропасти. Оливер почувствовал, как сжимается желудок, но не от чистого страха. Было и волнение, запретное, опасное. — Ты… ты так говоришь, будто предлагаешь, — выдохнул Оливер, не в силах отвести взгляд от его губ. Кими замер. Его темные глаза казались бездонными колодцами. — А если бы я предлагал? — его голос был шепотом шелка по стеклу. — Не сейчас. Не здесь. Но если бы… это был бы дар. Вечность — чтобы смотреть, как мир меняется. Сила — чтобы не бояться темноты. И одиночество… которое можно было бы разделить. Искушение висело в воздухе, густое, как туман. Оливер представил это. Бессмертие. Силу. И этого загадочного, безумно привлекательного спутника. Но затем он вспомнил лицо матери. Смех друзей. Вкус утреннего кофе на солнце. Запах дождя на асфальте. Все то маленькое, хрупкое, смертное, что составляло его жизнь. — Я… не готов, — честно сказал он, и голос его дрогнул. — Моя жизнь… она еще не прожита. Кими отступил на шаг. На его лице не было разочарования, лишь легкая, понимающая грусть. — Я знал, что ты так скажешь. В этом твоя прелесть, Оливер. Ты все еще цепляешься за свое «сейчас». Я это уважаю. Он вернулся к своему столу, и разговор снова стал течь в более безопасное русло. Они говорили о музыке (Кими предпочитал классику и дарквейв, но крякнул, что «кое-что из инди-попа тоже цепляет»), о путешествиях, о природе страха. Кими рассказывал о дворце, показывал скрытые ходы, почти полностью обрушившуюся часовню с алтарем, где все еще валялись почерневшие от времени серебряные чаши. Он был прекрасным рассказчиком, и Оливер постепенно расслаблялся. Физическая усталость от долгой дороги и ночного бдения начала брать свое. Адреналин давно иссяк, сменившись странной, неестественной успокоенностью. Было ли это влиянием места, историй или самого гипнотического присутствия Кими? Оливер не заметил, как его веки стали тяжелыми. Голос Кими превратился в далекий, убаюкивающий гул. Он сидел на сундуке, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и боролся со сном. За окнами библиотеки чернота ночи начала разбавляться. Не светом — до рассвета было еще далеко, — но какой-то глубокой, бархатной синевой, предвестницей утра. Звезды побледнели. — …и поэтому готика — это не про страх смерти, а про сладострастие упадка, — доносился до него голос Кими, но слова уже теряли смысл, сливаясь в мелодичный поток. Оливер кивал, его голова качалась. Последние крупицы бдительности растворились в теплой волне истощения. Он думал, что просто на секунду закроет глаза. Просто чтобы дать им отдохнуть. «Он почти спит. Совсем почти. Совесть чиста? Почти. Он отказался. Добровольно. Но он здесь. Он пришел. Он интересный. И он не должен уйти. Не сейчас. Не насовсем.» Мысли Кими, если бы их можно было услышать, кружились в подобном ритме. Он наблюдал, как ресницы Оливера опускаются все ниже, как дыхание становится глубже и ровнее. На лице вампира исчезла всякая игривость, всякая грусть. Осталось лишь холодное, ясное решение. И голод. Не физический — оленья кровь еще теплилась в его венах. Голод другого рода. Голод по связи. По чему-то, что нарушит бесконечную монотонность век. Оливер погрузился в полусон. Ему снилось, что он все еще сидит в библиотеке, а Кими говорит, но его голос искажается, становится многоголосым, эхом отражаясь от стен. Ему снилось, что тени на стеллажах шевелятся. И тогда это случилось. Не было никакого предупреждающего движения. Один миг Кими сидел на столе, в десяти футах от него, наблюдая. Следующий миг — воздух разрезала серая молния. Это была не скорость — это было исчезновение и мгновенное появление. Звуковой удар заглушенного воздуха хлопнул Оливера по ушам, заставив его инстинктивно вскрикнуть и дернуться, вырвавшись из объятий дремоты. Но он опоздал на целую вечность. Кими уже был перед ним. Не близко. Вплотную. Его тело, холодное и незыблемое как мрамор, прижало Оливера к стене. Одна бледная, сильная рука с железной хваткой обхватила его запястья, сводя их за спину. Другая прижалась к его груди, удерживая на месте. Дыхание Оливера перехватило от удара и ужаса. — Что… стой! — успел он хрипнуть, прежде чем осознание в полной мере накрыло его волной леденящего, животного страха. Его тело взбунтовалось. Инстинкт самосохранения, дремавший все это время, взорвался бешеной адреналиновой вспышкой. Он дернулся, пытаясь вырваться, оттолкнуть Кими ногами, ударить головой. Но это было как пытаться сдвинуть гору. Хватка была абсолютной, нечеловеческой. Мускулы под серой футболкой Кими были тверды как сталь. Оливер запаниковал. Он закричал — дико, нечеловечески, — но крик был съеден гулкой акустикой зала и казался жалким писком даже ему самому. — Тихо, Оливер, — прошептал Кими прямо ему в ухо. Его голос был странным — нежным, почти ласковым, но с ледяной, неумолимой твердостью в основе. — Тихо. Я не причиню тебе вреда. Я обещаю. Но ты не должен уходить. Не сейчас. — Отпусти! Держи меня! — Оливер продолжал биться, слезы ярости и страха выступили на глазах. Его разум лихорадочно соображал: пистолет! Пистолет за поясом! Но его руки были скручены за спиной. Он попытался ударить коленом, но Кими просто прижал его бедро своим, полностью обездвижив. — Не надо так, — с легкой досадой сказал Кими. — Ты только поранишься. С невероятной, все той же звериной скоростью он сменил захват. Прежде чем Оливер успел понять, что происходит, его руки были свободны, но лишь на долю секунды. Что-то жесткое и неумолимое обвило его запястья, стянуло их вместе за спиной. Веревка. Грубая, прочная, похожая на альпинистскую. Кими завязывал узлы с пугающей, отработанной эффективностью. Оливер рванулся, пытаясь вырваться, пока узлы не были затянуты окончательно, но сильные пальцы уже закончили работу. Затем его грубо подняли и потащили к массивному дубовому креслу с высокой спинкой, единственному более-менее целому предмету мебели в углу библиотеки. Пыль взметнулась облаком. Оливер отчаянно упирался ногами, но его поставили на колени, а затем силой усадили в кресло. Веревка полетела вокруг его торса, притягивая к твердой спинке, потом вокруг бедер и голеней, привязывая к массивным ножкам. Каждый узел затягивался с такой силой, что веревка впивалась в тело даже через одежду. Дыхание Оливера стало частым, прерывистым, в груди кололо. Паника достигла апогея, переходя в чистейший, неразбавленный ужас. Это был страх смерти. Той самой смерти, которую он, казалось бы, только что отверг как дар. Теперь она приближалась к нему в образе красивого мальчика в спортивном костюме. — Нет… нет, пожалуйста, не… — он задыхался, голос срывался на плач. Он хотел сказать: «Пожалуйста, не убивай меня». Но слова застряли в горле, перекрытые спазмом страха. Кими стоял перед ним на коленях, закончив последний узел на его лодыжках. Он поднял голову и посмотрел на Оливера. Его лицо было спокойно, но в глазах бушевала буря эмоций: решимость, сожаление, и та самая, странная, искаженная нежность. — Шшш, — сказал он, и его холодный палец мягко провел по мокрой от слез щеке Оливера. — Все будет хорошо. Ты просто поспишь. Затем его рука опустилась к поясу Оливера. Пальцы нащупали рукоятку Glock’а, извлекли его с привычной легкостью. Оливер замер, увидев свой собственный пистолет в руке вампира. Последняя надежда рухнула. — Кими… прошу… — он выдавил из себя, и по его лицу скатилась тяжелая, горячая слеза. Она прошла по скуле, оставив влажный след на запыленной коже, и упала на колени его джинсов, оставив темное пятно. Кими посмотрел на пистолет, затем на Оливера. В его взгляде было чтото похожее на боль. — Прости, — тихо сказал он. — Но ты бы не понял. Еще нет. И он двинулся. Не с вампирской скоростью, а намеренно медленно, давая Оливеру увидеть, осознать. Он перевернул пистолет в руке, крепко сжав его за ствол, так, чтобы массивная рукоятка из полимера превратилась в дубинку. Оливер увидел движение, инстинктивно дернул голову в сторону, зажмурился. Удар был быстрым, точным и сокрушительно эффективным. Тупой, оглушающий грохот раздался внутри его черепа. Невыносимая боль вспыхнула у виска — белое, ослепительное пламя, которое мгновенно поглотило весь мир. Он не успел вскрикнуть. Сознание не стало медленно угасать — его вырвали с корнем, одним резким рывком. Тьма. Не сон, не забытье. Полное, абсолютное, бездонное небытие. Его тело обмякло в кресле, голова беспомощно склонилась на грудь. Последняя слеза, так и не успевшая скатиться, застыла на ресницах. Кими замер, держа в руке окровавленный пистолет. На рукоятке алела маленькая капелька. Он посмотрел на нее, и его лицо исказилось гримасой отвращения — не к крови, а к своему действию. Он осторожно положил оружие на пол, далеко в сторону, как будто оно было раскаленным. Потом он поднялся и подошел к бесчувственному Оливеру. Его движения теперь были лишены сверхъестественной скорости, они казались усталыми, почти человеческими. Он внимательно осмотрел место удара на виске. Краснота, начинающийся отек, но череп цел. Рассчитано точно. Он поправил веревку на запястьях Оливера, ослабив ее на микроскопическую долю, чтобы не нарушить кровообращение. Его пальцы, холодные и нежные, на мгновение задержались на пульсе на шее парня — сильный, ровный, живой...

***

Мир вернулся к Оливеру не сразу. Сначала это была пульсирующая, глухая боль в виске — тупой, навязчивый ритм, отбивающий такт в самой основе его черепа. Затем — холод. Пронизывающий, сырой, отличающийся от прохлады библиотеки. Этот холод въедался в кости, пах землей, плесенью, стоячей водой и вековой каменной пылью. И тишина. Густая, абсолютная, нарушаемая лишь редкими, отдаленными звуками: падением капли воды где-то в темноте, тихим скрипом, источник которого невозможно определить. Он пытался пошевелиться, но тело не слушалось. Мысли плыли, вязкие и тяжелые, как сироп. Он открыл глаза — или ему показалось, что открыл? Темнота была почти осязаемой, бархатисто-черной. Лишь через несколько долгих секунд он различил слабый, призрачный отсвет где-то сбоку. Лунный свет? Нет, слишком желтоватый. Фонарь. Его собственный фонарь, стоящий на боку на каком-то ящике, бросал косой, дрожащий луч, выхватывая из мрака фрагменты окружения. Каменные стены, сложенные из грубых, почерневших от влаги блоков. Сводчатый потолок, низкий, давящий. Пол земляной, неровный. Он был в подвале. Или в крипте. Вспомнились слова Кими: «В подвале тут есть крипта, совершенно роскошная, кстати, с саркофагами…» Паника, притупленная травмой и дезориентацией, медленно начала подниматься из желудка, сжимая горло. Он снова попытался дернуться и наконец осознал источник своего обездвиживания. Веревки. Все те же грубые альпинистские веревки, врезавшиеся в плоть. Он был по-прежнему привязан к тому же дубовому креслу, но теперь оно стояло на неровном земляном полу подвала. Затекшие, почти онемевшие конечности горели огнем нарушенного кровообращения. Каждый мускул ныл от неподвижности и холода. Желудок, пустой и сжатый в тугой комок, пронзительно урчал, и этот обыденный, животный звук в жуткой обстановке казался особенно унизительным. Память вернулась обрывками, как удары того самого пистолета: взгляд Кими, полный странной решимости, сокрушительная боль, падение в бездну. Предательство. Горькое, леденящее предательство после часов доверительной беседы. Где-то в темноте послышалось шуршание. Оливер замер, затаив дыхание, сердце бешено заколотилось в груди. Из тени, за пределами островка света, вышел Кими. Он двигался бесшумно, как призрак. В слабом свете фонаря его бледная кожа казалась почти фосфоресцирующей, а темные глаза отражали желтые блики, как у кошки. В руках он держал небольшую, аккуратную аптечку в пластиковом корпусе. Его выражение было сосредоточенным, лишенным той игривой легкости, что была в библиотеке. Он выглядел… озабоченным. Не говоря ни слова, Кими поставил аптечку на ящик рядом с фонарем и подошел к креслу. Оливер невольно отпрянул назад, насколько позволяли веревки, издав хриплый звук протеста. Кими лишь тихо «шшш»кнул, как успокаивая испуганное животное. — Не дергайся, — его голос был тихим, но в каменных стенах подвала звучал глухо и интимно. — Нужно обработать. Он наклонился. Оливер почувствовал холод его пальцев, аккуратно отодвигающих волосы на левом виске. Прикосновение было удивительно нежным. Потом появился резкий запах спирта. Оливер вздрогнул, ожидая боли, но Кими действовал с хирургической точностью и осторожностью. Ватный диск, смоченный антисептиком, мягко прошелся по месту удара. Было больно, но терпимо. Гораздо хуже было это чувство беспомощности, эта близость. Оливер мог видеть каждую ресницу на опущенных веках Кими, каждую мельчайшую пору на его безупречно бледной коже. Чувствовать его дыхание — прохладное, ровное — на своем лице. — Голова кружится? Тошнит? — спросил Кими, не отрываясь от работы. Его тон был профессиональным, почти врачебным. — Да… нет… я… — Оливер сглотнул ком в горле. — Зачем? Зачем ты это сделал? Кими не ответил сразу. Он достал из аптечки пластырь, аккуратно приклеил его на очищенную кожу. Его пальцы снова задержались, легкое, едва уловимое поглаживание по краю пластыря. — Чтобы ты остался, — наконец сказал он просто, как констатируя факт. — Чтобы ты не убежал, когда поймешь. — Пойму что? Что ты психопат? Я и так понял! — вырвалось у Оливера, и голос его сорвался на крик, который тут же поглотила сырая темнота подвала. Кими отступил на шаг, его лицо оставалось невозмутимым. Он убрал аптечку, а затем, к ужасу Оливера, снова приблизился. Но на этот раз не для осмотра. Он стоял прямо перед креслом, между его расставленных ног, привязанных к ножкам. Он смотрел на Оливера сверху вниз, и в его взгляде было что-то новое — темное, оценивающее, полное скрытого смысла. — Ты голоден, — заявил Кими. — И мучаешься от веревок. Сначала базовые потребности. Он повернулся, достал из тени свой рюкзак. Оттуда появилась шоколадка в яркой обертке и небольшая армейская фляжка из нержавейки. Кими вернулся и, не говоря ни слова, устроился… на коленях Оливера. Это было стремительно и неожиданно. Легкий, но ощутимый вес опустился прямо ему на бедра. Кими сидел боком, одной рукой опираясь на подлокотник кресла рядом с головой Оливера, фактически заключая его в полуобъятие. Их лица оказались на опасно близком расстоянии. Оливер почувствовал, как все его тело напряглось, но не только от страха. Эта близость, эта позиция доминирования… она вызывала противоречивую, запретную реакцию. Тепло, исходящее от точки соприкосновения, странным образом контрастировало с холодом подвала и холодом кожи Кими. — Открой рот, — мягко скомандовал Кими, отламывая квадратик шоколада. — Я сам… — начал Оливер, но Кими покачал головой. — Твои руки заняты. Не упрямься, Олли. Ты же не хочешь упасть в голодный обморок? Услышав это сокращенное имя из его уст, Оливер вздрогнул. Оно звучало одновременно фамильярно и поразительно ласково. Он колебался, его губы дрожали. Унижение от того, что его будут кормить с руки, как ребенка или… как питомца, смешивалось с навязчивым, животным голодом. Желудок снова предательски урчал. Он медленно, покорно открыл рот. Кими положил кусочек шоколада ему на язык. Пальцы ненадолго коснулись его губ — ледяные, но прикосновение обожгло. Вкус шоколада, сладкий и горький одновременно, взорвался во рту, и Оливер невольно застонал от почти болезненного удовольствия. Он не понимал, может ли еда быть такой вкусной, или это был просто эффект от голода и шока. — Видишь? Не так уж плохо, — прошептал Кими, его дыхание касалось уха Оливера. Он отломил еще кусочек, и процесс повторился. Каждое кормление было маленьким, интимным актом подчинения. Оливер ненавидел себя за ту долю облегчения и даже странного наслаждения, которое он испытывал. Затем появилась фляжка. Кими приоткрыл ее и поднес к губам Оливера. — Пей. Медленно. Оливер сделал несколько жадных глотков. Вода была прохладной и невероятно чистой. Она смывала вкус шоколада и сухость страха. Когда он пил, Кими наблюдал за движением его горла, и его взгляд стал томным, задумчивым. — Аккуратно, — пробормотал он, когда Оливер поперхнулся. Его свободная рука поднялась и легла на шею Оливера, большой палец провел по прыгающему кадыку. — Такой живой. Такой хрупкий. Фляжку убрали. Но Кими не слез с его колен. Наоборот, он, казалось, устроился удобнее. Его вес сильнее давил на бедра Оливера. И тогда Оливер с ужасом и смущением осознал то, что его тело, предательское, уже начало ощущать. Между его ног, стиснутых веревками, под плотной тканью джинсов, начало происходить непроизвольное, постыдное пробуждение. Боль, страх, беспомощность, эта унизительная близость и острая, животная физиология — все смешалось в один клубок. И его возбуждение, пульсирующее и неотвратимое, упиралось прямо в ту точку, где сидел Кими. Он замер, надеясь, что темнота скроет пунцовую краску, залившую его лицо и шею. Но Кими, казалось, знал. Всегда знал. Легкая, самодовольная улыбка тронула его губы. Он едва заметно, почти незаметно, сместился, и Оливер почувствовал легкое, но явное давление прямо на свой эрегированный член через слои ткани. Оливер ахнул, пытаясь выгнуться, отодвинуться, но веревки и вес на коленях удерживали его на месте. Это было невыносимо. Стыд сжигал его изнутри ярче любого страха. — Я… Кими… пожалуйста… — его голос был хриплым, разбитым. — Я не хочу умирать. Это была чистая правда, вырвавшаяся из самой глубины души. В этот момент смерть казалась не абстракцией, а вполне конкретным исходом этой безумной ночи. Кими наклонился еще ближе. Их лбы почти соприкоснулись. Он смотрел прямо в глаза Оливеру, и в его темных, бездонных зрачках Оливер увидел отражение своего собственного искаженного страхом лица. — Ты не умрешь, — прошептал Кими, и каждое слово было как поцелуй из инея. — Я не убью тебя, Олли. Хотя ты… — он принюхался, как бы вдыхая его запах, и низкий, похотливый звук вырвался из его груди, — ты и правда пахнешь невероятно. Пульсирующий страх, адреналин, мужская сила… это самый восхитительный аромат. Как самый дорогой парфюм, смешанный с… чистым желанием. Он снова сместился, и это движение уже не было случайным. Это был намеренный, медленный прокат бедрами. Давление на возбуждение Оливера усилилось, стало точечным, недвусмысленным. Оливер зажмурился, подавив стон. Его тело предательски ответило на этот стимул, несмотря на весь ужас происходящего. — Видишь? — голос Кими стал густым, бархатным, полным скрытой услады. — Даже сейчас. Даже связанный, напуганный до полусмерти… твое тело говорит правду. Оно хочет жить. Оно хочет… чувствовать. Даже если это боль. Даже если это… я. — Это не… я не… — пытался отрицать Оливер, но слова застряли в горле, когда Кими снова пошевелился, на этот раз потеревшись о него более решительно. — Не ври, — тихо сказал Кими. Его рука, лежавшая на подлокотнике, поднялась и коснулась щеки Оливера. — Твое сердце бьется как бешеное. Твоя кровь бежит по венам, согревая каждую клеточку. И она вся прилила… сюда. — Он опустил руку и положил ладонь Оливеру на грудь, чуть ниже ключицы, чувствуя бешеный стук сердца. Затем медленно, с вызывающей медлительностью, повел ладонью вниз, по груди, по животу, останавливаясь лишь в сантиметре от того места, где его собственные бедра давили на Оливера. — Ты боишься. Но ты и жаждешь. Это нормально. Самые сладкие плоды всегда висят над самой темной пропастью. Оливер не мог дышать. Эрекция, болезненно-тугая, пульсировала в такт его бешеному сердцу. Стыд боролся с волнами нежелательного, непроизвольного удовольствия от этого трения, от этой абсолютной власти, которой обладал Кими над ним в этот момент. Он был полностью в его власти — физически, эмоционально, теперь и физиологически. — Я… ненавижу тебя, — выдохнул Оливер, но в его голосе не было убедительности, только отчаянная слабость. — Знаю, — Кими улыбнулся, и это была печальная, понимающая улыбка. Он перестал двигаться, но не сходил с его колен. Его рука легла на затекшее плечо Оливера, пальцы начали разминать скованную мускулатуру с неожиданной нежностью. — Ненавидь. Это лучше, чем равнодушие. Ненависть — это страсть. А страсть — это жизнь. И я хочу, чтобы ты жил, Олли. Очень хочу. Он склонил голову и снова зарылся носом в шею Оливера, прямо в чувствительное место под мочкой уха. Длинный, глубокий вдох. Оливер содрогнулся, почувствовав, как по его коже бегут мурашки. — Ты для меня… как редкая книга, которую я нашел в этой библиотеке, — тихо говорил Кими, его губы почти касались кожи, и каждое слово было теплым дуновением. — Подержанная, немного потрепанная жизнью, но полная таких удивительных, неизведанных глав. Я не могу просто пролистать тебя и поставить обратно на полку. Я хочу читать. И перечитывать. Смаковать каждое предложение. И я сделаю все, чтобы сохранить эту книгу в своей коллекции. Даже если для этого придется… временно ограничить доступ других читателей. Его метафора была одновременно поэтичной и ужасающе откровенной. Оливер был вещью. Ценной, желанной, но вещью. — Ты не можешь просто держать меня здесь связанным, — попытался протестовать Оливер, но его протест звучал жалко. — А почему нет? — Кими оторвался от его шеи, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты говорил, что любишь находить правду. Я предлагаю тебе самую сокровенную правду этого места. Правду о том, кто здесь живет. Правду о… том, что может быть между нами. Это потребует времени. А у меня его… в избытке. Он снова пошевелился, и Оливер почувствовал, как его собственное тело предательски отвечает на это движение, жажду большего давления, большего трения. Он закусил губу, чтобы не застонать. — И эти веревки… — продолжил Кими, его голос стал игривым, двусмысленным. Он одной рукой потянулся вниз и провел пальцем по грубой веревке, впившейся в бедро Оливера, прямо рядом с самым чувствительным местом. — Они ведь не только ограничивают, правда? Они… определяют. Четко очерчивают границы твоего тела. Делают каждое ощущение внутри этих границ… ярче. Острее. Ты никогда не задумывался, как это — быть полностью во власти другого? Не нужно принимать решения. Не нужно бояться ответственности. Только… чувствовать. Оливер никогда об этом не задумывался. Но сейчас, в этом леденящем подвале, со связанными руками и ногами, с этим странным, опасным существом на коленях, которое одновременно угрожало и ласкало, он с ужасом понимал, что в словах Кими есть доля правды. Ужасающая, извращенная правда. Его возбуждение, пульсирующее и постыдное, казалось, подтверждало это. — Я не… я не такой, — прошептал он, отводя взгляд. — Все люди такие, Олли, — мягко сказал Кими. — Просто большинство слишком трусливы, чтобы в этом признаться. Даже самим себе. Он наконец слез с его колен. Оливер невольно выдохнул от смешанного чувства облегчения и… потери. Его тело остро ощутило отсутствие веса и давления. Кими встал перед ним, поправляя свою футболку. Его взгляд скользнул вниз, к явно выдающейся выпуклости в джинсах Оливера, и его губы снова растянулись в самодовольной улыбке. — Не стыдись. Это естественная реакция на стимул. На опасность. На близость. — Он наклонился, его лицо снова оказалось рядом. — И поверь мне, когда-нибудь… мы исследуем и эту грань твоей правды. Без страха. Без принуждения. Только с… взаимным любопытством. Он поцеловал Оливера. Нежно, быстро, в уголок губ. Поцелуй был холодным, как лед, но он обжег сильнее спирта. — Сейчас спи. Снова. Утро уже близко, а мне нужно… уйти. Но я вернусь с наступлением темноты. Мы продолжим наш разговор. Он взял фонарь и отступил в тень. Свет отдалился, оставляя Оливера в нарастающей, сжимающей темноте. Последнее, что он увидел, — это блеск темных глаз Кими, наблюдающих за ним из мрака, полных обещаний, угроз и чего-то, что Оливер боялся назвать голодной, искаженной нежностью.

***

Тишина после ухода Кими была не мирной. Она была густой, удушающей, наполненной биением собственного сердца Оливера, которое все еще бешено колотилось, замедляясь лишь по мере того, как шок от поцелуя и ухода вампира отступал, оставляя после себя вакуум. Вакуум, который тут же заполнили стыд, страх и навязчивое физическое воспоминание. Вес на коленях, точечное давление в паху, холодные губы в уголке рта. Оливер сидел, привязанный к креслу в кромешной тьме, и пытался загнать свой разум в рациональное русло. Он должен был думать о побеге. О том, как ослабить узлы. О том, где его рюкзак с ножом. О том, что этот психопат-вампир явно не собирается его отпускать. Но вместо этого его мозг, предательски, снова и снова прокручивал моменты: палец Кими, проводящий по веревке у самого бедра, его бархатный голос, шепчущий о «границах тела», самодовольный блеск в темных глазах, когда он заметил его эрекцию. И тело, черт возьми, тело не хотело успокаиваться. Стыдное, неукротимое возбуждение все еще пульсировало в его джинсах, делая каждое движение, каждый складок ткани пыткой. Он пытался сдвинуться, изменить положение, но веревки жестко фиксировали его. И этот дискомфорт, эта стесненность, парадоксальным образом, только подливали масла в огонь. Как будто сами ограничения подчеркивали каждое ощущение, делали его острее, как и говорил Кими. Он зажмурился, пытаясь представить что-то отстраненное, холодное. Ледяную реку. Снег. Но даже снег в его воображении таял под теплом стыдливого жара, разливающегося по нижней части живота. Он уставился в темноту, стараясь не смотреть вниз, но периферийное зрение все равно улавливавало смутный контур — натянутую ткань его темных джинсов, отчетливую выпуклость, которую было невозможно игнорировать. Это был немой свидетель его слабости, его животной реакции на унижение и опасность. Именно в этот момент из темноты, прямо перед ним, раздался голос. Тихий, беззвучный для обычного уха, но четкий, как удар колокола в тишине подвала. — Олли? Оливер вздрогнул так сильно, что кресло скрипнуло по земляному полу. Он не слышал ни шагов, ни дыхания. Кими просто материализовался из мрака, словно часть его. Стоял в двух шагах, его фигура едва угадывалась в абсолютной черноте, но Оливер чувствовал его присутствие кожей — холодное излучение, напряженность в воздухе. — Все хорошо? — продолжил Кими, и в его голосе не было насмешки, только странная, приглушенная озабоченность. — Руки не болят? Не онемели? Оливер не ответил. Он даже не повернул голову в сторону голоса. Его взгляд, упрямый, полный смеси ярости и смущения, был прикован к тому самому месту на своих джинсах. Как будто, не глядя на Кими, он мог отрицать его присутствие, его власть, его всевидящие глаза. Но, не глядя, он лишь сильнее ощущал собственное предательское тело. Его дыхание стало поверхностным, частым. Молчание повисло, густое и тягучее. Оливер чувствовал, как по его спине ползут мурашки под пристальным, невидимым взглядом. Он услышал легкий, почти неслышный вздох. И затем — шаги. Мягкие, бесшумные шаги по земляному полу. Кими приблизился, остановившись так близко, что колени его спортивных штанов почти касались колен Оливера. Оливер продолжал смотреть вниз, на свои руки, на веревки, на что угодно, только не на него. Он делал из своего лица каменную маску, хотя внутри все дрожало от страха и непонятного ожидания. — Олли, — голос Кими стал тише, но в нем появилась стальная нотка. Не угрожающая, но не терпящая неповиновения. — Посмотри на меня. И ответь. Пожалуйста. Последнее слово было сказано с такой искусственной, сладкой почтительностью, что от нее стало еще страшнее. Оливер сжал челюсти, продолжая игнорировать его. Он будто надеялся, что если будет вести себя как непослушный ребенок, Кими в конце концов разозлится и уйдет. Но он недооценил его терпение и… интерес. Холодные пальцы мягко, но неотвратимо коснулись его подбородка. Оливер вздрогнул, пытаясь отдернуть голову, но хватка оказалась сильной, как тиски. Пальцы приподняли его подбородок, заставив оторвать взгляд от джинсов и поднять глаза. Их взгляды встретились в темноте. Оливер не видел деталей лица Кими, только смутные очертания, но он чувствовал тяжесть его взгляда. Темные глаза, должно быть, светились тем самым хищным, внутренним светом, потому что Оливер мог различать их очертания — две черные, глубокие точки, впивающиеся в него. — Больно? — повторил Кими свой вопрос, и его губы, должно быть, были совсем близко, потому что прохладное дыхание коснулось губ Оливера. Оливер молча помотал головой, отрицая. Движение было резким, почти дерганым. Его горло сжалось, губы пересохли. Инстинктивно, нервно, он провел языком по нижней губе, пытаясь ее увлажнить. Это было быстрое, почти незаметное движение. Но для Кими ничего не было незаметным. Он замер. Его пальцы на подбородке Оливера слегка дрогнули. Тишина стала наэлектризованной, густой, как мед. Оливер почувствовал, как холодные пальцы разжимаются, отпуская его подбородок, но не отдаляются. Они медленно, почти ласкающе, провели по линии его челюсти к виску, снова касаясь пластыря. — Олли… — имя слетело с губ Кими как вздох, полный какого-то нового, жадного оттенка. И затем он приблизился. Не стремительно, а медленно, давая Оливеру каждую миллисекунду, чтобы отпрянуть, отвернуться, запротестовать. Но Оливер не сделал ничего. Он сидел, завороженный, как кролик перед удавом. Его пульс, который до этого бешено колотился, начал замедляться, биться глухо и тяжело, подчиняясь какой-то иной, более древней и опасной логике. Страх не исчез — он висел фоном, холодной дрожью в основании позвоночника. Но поверх него накатила волна чего-то другого. Ожидания. Жажды. Проклятого, необъяснимого любопытства, которое перевешивало инстинкт самосохранения. Он видел, как черты лица Кими становятся четче, выплывая из темноты. Бледная кожа, острые скулы, темные, полуприкрытые ресницами глаза, смотрящие на его губы. Оливер перестал дышать. Расстояние между их лицами сократилось до нуля. Поцелуй был не таким, как предыдущий, мимолетный и холодный. Этот был… вопросительным. Сначала просто прикосновение губ к губам. Губы Кими были прохладными, мягкими, и пахли чем-то металлическим и сладким — чаем, шоколадом и чем-то еще, неуловимо чужим. Оливер замер, его веки дрогнули. Он не отвечал, но и не отстранился. Он позволил этому случиться. Именно эта пассивная покорность, видимо, стала для Кими разрешением. Его губы стали двигаться — нежно, но настойчиво, требуя ответа. Рука, которая только что держала его за подбородок, переместилась в волосы на затылке, не сжимая, а просто удерживая, фиксируя его в этом поцелуе. И тогда в Оливере что-то сорвалось с тормозов. Может, это была накопившаяся ярость и страх, искаженные в странную страсть. Может, запретное возбуждение, которое он тщетно пытался подавить, нашло свой выход. А может, просто безумие этой ночи достигло точки кипения. С глухим стоном, который больше походил на рычание, Оливер ответил на поцелуй. Яростно, отчаянно. Он наклонился вперед, насколько позволяли веревки, и его губы прижались к губам Кими с силой. Его собственный язык, горячий и нетерпеливый, рванулся вперед, требуя доступа. Кими издал тихий, удивленный звук — не ожидал такой отдачи. Его губы разомкнулись, и Оливер ворвался внутрь. Его мир сузился до этого: до темноты за закрытыми веками, до прохладной влаги чужого рта, до ошеломляющей реальности того, что он делает. Он целовал вампира. Целовал того, кто только что ударил его пистолетом и связал. И это было… чертовски… захватывающе. Его язык скользнул по нёбу Кими, по линии идеальных, холодных зубов. И затем… он нашел их. Два острых, удлиненных клыка на верхней челюсти. Они были гладкими, слегка заостренными. Оливер, движимый безумным, самоубийственным любопытством, сознательно, медленно провел кончиком своего языка по острию одного из них, от основания к кончику. Эффект был мгновенным и электризующим. Кими вздрогнул всем телом, как от удара током. Из его горла вырвался высокий, пронзительный, почти женственный стон — звук чистейшего, неконтролируемого удовольствия и шока. Его пальцы, вцепившиеся в волосы Оливера, судорожно сжались, и он резко, почти грубо, оторвался от поцелуя, отпрянув назад. Они тяжело дышали, их дыхание смешалось в пространстве между ними — теплое и прерывистое у Оливера, прохладное и резкое у Кими. Оливер открыл глаза. Он ничего не видел вокруг — ни стен подвала, ни кресла, ни веревок. Его вселенная состояла из лица Кими, которое было теперь прекрасно видно в какой-то странной, внутренней подсветке. На нем застыло выражение абсолютного изумления, дикого восторга и чего-то голодного, первобытного. Его губы, влажные от их поцелуя, были слегка приоткрыты, клыки обнажены. Глаза горели таким интенсивным желто-зеленым светом, что освещали его черты изнутри, как два маленьких фосфоресцирующих озера. — Ох… — выдохнул Кими, и его голос дрожал, срывался. — Ох, Олли… Ты… ты даже не представляешь… Он не закончил. Он просто смотрел на него, и в этом взгляде была вся буря: удивление, восхищение, жажда и какая-то почти неловкая, обнаженная уязвимость. Сильный, древний вампир, сраженный на повал прикосновением языка к его клыку. Оливер сидел, оглушенный собственным поступком и реакцией. Его возбуждение, забытое на мгновение во время поцелуя, вернулось с утроенной силой, пульсируя и требуя внимания. Но он почти не замечал этого. Он замечал только Кими. Его раздувающиеся ноздри, его горящие глаза, каплю влаги в уголке его рта. Он был прекрасен в своей потрясенной, хищной красоте. И Оливер, к своему собственному ужасу, хотел снова поцеловать его. Хотел услышать тот стон снова. В этот момент он не заметил странного ощущения вокруг своих запястий и лодыжек. Не заметил, как узлы на веревках, затянутые с нечеловеческой силой, сами собой, словно живые змеи, начали медленно, почти магическим образом ослабевать и развязываться. Это было не физическое движение Кими — он стоял неподвижно, все еще глядя на Оливера как на чудо. Это было что-то иное. Как будто сама его воля, его сосредоточенное на Оливере внимание, его эмоциональный всплеск каким-то подсознательным образом воздействовали на материю, ослабляя узы, которые он сам же и создал. Или, может, это было подсознательное желание самого Оливера — желание быть свободным в этот конкретный момент не для побега, а для чего-то другого, более близкого и опасного. Так или иначе, веревки больше не впивались в плоть с прежней жестокостью. Они все еще держали, но теперь это было скорее объятие, чем оковы. Оливер, опьяненный адреналином и шоком от поцелуя, этого просто не регистрировал. Все его существо было сфокусировано на человеке, вернее, существе перед ним. — Что… что это было? — наконец прошептал Оливер, его голос был хриплым от страсти и неверия. Кими медленно, будто в трансе, провел языком по своим клыкам, как бы пробуя на вкус остаточные ощущения. Его глаза сузились. — Это… — он сделал шаг ближе, снова оказавшись вплотную, его бедра уперлись в колени Оливера. — Это было как… сунуть язык в розетку. Только розетка полна не электричества, а… меня. Моей сути. Самой чувствительной точки. — Он наклонился, его горячее дыхание снова коснулось уха Оливера. — Ты тронул не просто зубы, Олли. Ты тронул орудие. Инструмент выживания. И источник… величайшего наслаждения. Для нас. Для меня. Это… интимнее, чем все, что ты можешь представить. Его рука опустилась и легла на грудь Оливера, чуть выше того места, где пульсировала его эрекция, явно проступающая сквозь джинсы. — И ты сделал это. Связанный. Напуганный. Ты не просто принял мой поцелуй. Ты… исследовал. С любопытством. — Его пальцы начали расстегивать верхнюю пуговицу джинсовой рубашки Оливера, холодные подушечки скользнули по горячей коже груди. — Ты не знаешь, насколько это для меня… возбуждающе. Большинство дрожат от одного вида. А ты… ты лизнул.. Оливер задышал чаще. Страх вернулся, но теперь он был перемешан с чем-то пьянящим, с чувством силы. Он заставил этого древнего монстра стонать. Он, связанный пленник, вызвал в нем такую реакцию. — Мне… было интересно, — хрипло признался Оливер, его глаза не отрывались от губ Кими. — Интересно, — повторил Кими, и на его лице появилась медленная, похабная улыбка. Его рука скользнула ниже, к поясу джинсов, пальцы замерли над ширинкой. — А что еще тебе… интересно, Олли? Эти веревки, например? Они ведь уже не так давят, правда? Только сейчас Оливер осознал перемену. Он инстинктивно попытался пошевелить руками и с удивлением обнаружил, что у него появился небольшой, очень небольшой, но все же запас движения. Запястья не были свободны, но петли ослабли. Он мог пошевелить пальцами, мог согнуть руки в локтях чуть больше. То же самое с ногами. Он не был свободен, но… он не был и закован в стальные тиски. — Как… — начал он, но Кими прервал его, прижав указательный палец к его губам. — Шшш. Не думай. Чувствуй. — Его палец сменился губами — быстрый, жгучий поцелуй. — Видишь? Ты расслабился. Твое тело… сдалось. Не мне. Ощущениям. И узлы это почувствовали. Они держат только то, что хочет быть связанным. А часть тебя… самая честная часть… хочет этого. Оливер хотел протестовать, кричать, что это неправда. Но слова застряли в горле. Потому что, когда Кими снова наклонился и начал целовать его шею, медленно, влажно, проводя кончиком языка по пульсирующей артерии, а его рука наконец легла сверху на плотную выпуклость в джинсах, Оливер не вырвался. Он закинул голову назад, упираясь в спинку кресла, и глухо застонал. Его бедра сами по себе, предательски, приподнялись навстречу прикосновению. — Вот видишь, — прошептал Кими прямо в его кожу, его губы вибрировали от звука. — Ты говоришь «нет» головой. Но твое тело… твое тело кричит «да». И оно такое громкое, такое настойчивое… — Он начал медленно, через ткань, ладонью надавливать и тереть его эрегированный член. — Оно говорит мне, что тебе нравится, когда тебя держат. Нравится эта беспомощность. Нравится, что выбор делает кто-то другой. Особенно если этот кто-то… — он слегка вдавил клыки в кожу на шее, не прокалывая, а лишь обещая, — может дать тебе такие ощущения, о которых ты и не мечтал. Оливер не мог дышать. Каждое движение руки Кими посылало волны огня по его жилам. Стыд сгорал в этом пламени, оставляя только животную, всепоглощающую нужду. Его руки, все еще связанные за спиной, сжались в кулаки. Он больше не пытался вырваться. Он… приспосабливался. Находил точку опоры в кресле, чтобы лучше выгнуться навстречу прикосновениям. — Кими… — его голос был поломанным, молящим. Он сам не знал, о чем просит. Чтобы тот остановился? Чтобы не останавливался? — Я здесь, — ответил вампир, его голос стал низким, хриплым от желания. Его рука убралась с ширинки, и Оливер издал жалобный звук протеста. Но Кими лишь ухмыльнулся. Он взял обе руки Оливера, все еще связанные вместе за спиной, и мягко, но настойчиво потянул их вниз. Благодаря ослабленным узлам, он смог завести их ниже, так что теперь руки Оливера были связаны не за спиной, а за талией, почти на уровне копчика. Это было не менее стесняющее положение, но оно освободило его торс. И главное — это движение заставило Оливера выгнуть грудь вперед, сделать его еще более уязвимым. — Лучше? — двусмысленно спросил Кими, его глаза скользнули по открытой теперь груди, по напряженным мышцам живота. Оливер не ответил. Он смотрел на него снизу вверх, его губы были приоткрыты, глаза блестели в призрачном свете глаз Кими. Он был полностью во власти, и в этот миг это казалось не наказанием, а… освобождением. Освобождением от ответственности, от решений, от страха перед будущим. Здесь и сейчас существовали только он, Кими, и это жгучее, невыносимое напряжение между ними. Кими оценивающе посмотрел на него, на его покрасневшее лицо, раздувающиеся ноздри, на явную влажную точку, проступившую на тонкой ткани джинсов в самом чувствительном месте. Его собственное дыхание участилось, и Оливер впервые заметил, что в зрачках вампира, помимо голода и власти, пляшут искры чего-то похожего на азарт, на неуверенность. Как будто и он, древний, был не до конца готов к этой вспышке между ними. — Ты… необыкновенный, — наконец сказал Кими, и в его голосе звучало неподдельное изумление. — Я думал, мне придется месяцы, может, годы, приучать тебя к этой мысли. К самой себе. А ты… ты прыгнул в пропасть с первого раза. — Может, я просто устал бояться, — выдохнул Оливер, и это была часть правды. Адреналин выгорел, оставив после себя странную, ясную усталость. И эту жгучую, физическую потребность. — Или может, ты наконец-то начал слушать не свой надоедливый, вечно боящийся разум, а что-то более… древнее и мудрое, — Кими снова присел на корточки перед ним, его лицо оказалось на одном уровне с животом Оливера. Он положил ладони на его бедра, чуть выше колен, и медленно, с невероятной чувственностью, начал вести их вверх, сжимая мускулистые бедра через джинсы. — Твое тело знает, чего хочет. Оно всегда знало. Оно жаждет интенсивности. Остроты ощущений. Риска. Оно хочет, чтобы его взяли силой… даже если эта сила замаскирована под заботу. Его руки достигли паха и снова замерли, ладони лежали по обе стороны от той самой выпуклости, согревая ее своим холодом, но не касаясь напрямую. Это ожидание, эта близость была хуже любого прикосновения. Оливер застонал, бедра его задрожали. — Кими… пожалуйста… — «Пожалуйста» что, Олли?— спросил вампир, поднимая на него глаза. Его взгляд был невинным, почти детским, а действие - дьявольским. Он наклонился и, не отрывая взгляда от Оливера, прижался лицом к той самой влажной точке на джинсах. Холод его щеки, контрастирующий с пылающим жаром , заставил Оливера взвыть —Пожалуйста, остановись? Или… пожалуйста, не останавливайся? — Не… не останавливайся, — прохрипел Оливер, закрывая глаза. Он пересек черту. Он признался. И в этот момент это было единственно правильным ответом во всей вселенной. Услышав это, Кими издал тихий, торжествующий звук. И наконец прикоснулся. Не рукой. Губами. Через ткань. Медленный, открытый поцелуй точно по головке его члена, мокрый и вызывающий. Оливер вздрогнул, как от удара током, его тело напряглось в дуге, грубо дергая кресло. Веревки заскрипели, но выдержали. — Тогда не буду, — прошептал Кими против ткани, и его горячее дыхание проникало сквозь деним, обжигая. — Но помни, Олли… ты сам попросил. Ты сам открыл эту дверь. И теперь… — он посмотрел на него, и его глаза полыхали адским огнем, — ты будешь мой. Не как пленник. Как… соучастник. В этом безумии. И прежде чем Оливер успел что-то ответить, понять, испугаться этой новой формулировки, губы Кими снова нашли его, а его ловкие, холодные пальцы принялись расстегивать ширинку, чтобы наконец дать то, чего так отчаянно, так постыдно жаждало все его существо. Руки, связанные за спиной, уже не горели огнем — веревки ослабли, став скорее двусмысленным аксессуаром, чем оковами. И Кими, этот прекрасный, ужасный мальчик-монстр, стоял на коленях между его ног, его губы в сантиметре от ширинки расстегнутых джинсов, а глаза, горящие внутренним фосфоресцирующим светом, смотрели снизу вверх, выжидающе, жадно. «Ты сам попросил», — эхом отозвалось в памяти Оливера. Да. Он попросил. И сейчас, глядя в эти адские, прекрасные бездны, он не хотел ничего, кроме как чтобы эта просьба была исполнена. Вся его обычная жизнь — YouTube, путешествия, рациональный страх — казалась сейчас плоской картинкой. А здесь, в этом подвале, на краю возможного, была пугающая, но невероятно объемная реальность. И центром этой реальности был Кими. Но вампир, казалось, решил продлить эту пытку ожидания. Вместо того чтобы продолжить то, что начал, он медленно поднялся с колен. Его движения были плавными, как у большого хищника, уверенного в своей добыче. Он снова оказался стоя, его бедра уперлись в колени Оливера. Затем он наклонился, и холодные пальцы вцепились в края джинсовой рубашки Оливера, которую сам же и расстегнул. — Тепло, — прошептал Кими, и его дыхание, ледяное, коснулось обнаженной кожи груди Оливера. — Ты излучаешь такое дикое, животное тепло. Как очаг в этой ледяной гробнице. Его губы опустились не на губы Оливера, а на ключицу. Холодный, влажный поцелуй. Оливер вздрогнул, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Кими не останавливался. Его рот двигался вверх, по боковой части шеи, к тому месту, где под тонкой кожей яростно стучала сонная артерия. Каждое прикосновение его губ было как удар тонкой иглы холода, за которым следовала волна стыдливого жара, разливающегося по всему телу. — Здесь, — бормотал Кими, его слова сливались с поцелуями, становились частью их. — Твой пульс. Он бьется для меня. Он зовет меня. Такая сладкая, быстрая музыка. Его губы сомкнулись на коже над артерией. Не укус. Нет. Это был поцелуй, но поцелуй вампира — долгий, влажный, с применением языка и легкого, опасного всасывания. Оливер замер, затаив дыхание. Ощущение было невыносимо интенсивным: холод снаружи и жар изнутри, острый страх и острый же, пронзительный стыд, смешанный с возбуждением. Он чувствовал, как кожа под губами Кими натягивается, как кровь приливает к этому месту, отвечая на вакуум, созданный его ртом. Кими оторвался на секунду, чтобы оценить результат. На бледной коже Оливера, в том самом стратегически важном месте, красовалось алое, четкое пятно — засос. Метка. Кими посмотрел на него с таким плотским, животным удовлетворением, что Оливеру стало дурно от стыда и… гордости. — Идеально, — прошептал вампир, и его язык, холодный и шершавый, лизнул багровую отметину, заставив Оливера содрогнуться. — Ты на вкус… божественно, Олли. Соленый от пота, сладкий от страха, с пряной ноткой чистого тестостерона. Я мог бы просто лизать тебя часами, как леденец. Сначала растопить глазурь страха… а потом насладиться самой сладостью. Он вернулся к своей работе, переместившись чуть ниже, оставляя новый, еще более яростный засос чуть выше ключицы. Его руки скользнули под рубашку Оливера, холодные ладони прижались к горячим бокам, к мышцам пресса, которые судорожно вздрагивали при каждом прикосновении. — Каждый мускул напряжен… каждый нерв натянут как струна, — продолжал бормотать Кими, его губы и зубы теперь исследовали мочку уха, заставляя Оливера непроизвольно постанывать. — И я — единственный, кто может на них играть. Знаешь, какая самая сладкая нота? Та, что звучит, когда я делаю вот так… Он слегка, совсем слегка, вдавил кончики своих клыков в кожу на шее, чуть ниже засоса. Это не было укусом. Это было обещанием. Угрозой. И невероятным эротическим стимулом. Оливер вскрикнул, его тело выгнулось в дугу, совершенно непроизвольно. Эрекция, и без того болезненно-тугая, пульсировала, требуя внимания. — Да… вот она, — с наслаждением прошипел Кими. — Нота паники, смешанной с предвкушением. Музыка аппетита. Его рот снова заскользил по шее, оставляя влажный, холодный след, усеянный алыми печатями. Он целовал, лизал, покусывал обычными зубами, и каждое прикосновение было по-своему ужасающим и пьянящим. Оливер потерял счет времени. Он плыл в этом море противоречивых ощущений, где боль от веревок сливалась с болью от засосов, а страх — с нарастающей, всепоглощающей физиологической нужды. Его руки за спиной пытались сцепиться, найти опору, но пальцы лишь скользили по ослабленным узлам. И в какой-то момент, когда губы Кими снова впились в его шею, а холодные пальцы впились в его бедра, случилось нечто. Один из узлов на запястьях, возможно, ослабленный постоянными микро-движениями, адреналином, или просто магией этого места, просто… развязался. Не полностью, но петля ослабла настолько, что правая рука Оливера со скрипом выскользнула из нее. Он не осознал этого сразу. Его сознание было затуманено, заполнено только Кими, его губами, его холодом, его словами. Его свободная правая рука, онемевшая и покалывающая от возвращающегося кровотока, просто упала вдоль тела, а затем, повинуясь какому-то древнему, животному инстинкту, поднялась. Оливер не думал. Он действовал. Его пальцы, неуклюжие и холодные, впились в темные, мягкие волосы Кими, которые были такими же шелковистыми, как и выглядели. Он не оттолкнул. Он притянул. С силой, которой, как ему казалось, у него не осталось, он рванул голову Кими от своей шеи. Вампир издал удивленный, почти обиженный звук. Их взгляды встретились. Глаза Кими пылали, губы были влажными и слегка припухшими от его же поцелуев, на нижней губе алела капелька крови — возможно, от разодранной им же кожи Оливера. И Оливер, не говоря ни слова, не раздумывая ни секунды, притянул это лицо к себе и впился в его губы своим поцелуем. Это был не поцелуй жертвы. Это был поцелуй захватчика. Голодный, яростный, полный той самой «ноты паники и предвкушения», которую так воспевал Кими. Оливер захватил его губы, его рот, его холодный язык, ведя себя как человек, отбивший у хищника кусок мяса и теперь наслаждающийся им с дикой жадностью. И произошло невероятное. Кими… обмяк. Весь его каркас доминирования, вся его хищная уверенность, казалось, испарились в одно мгновение под напором этой неожиданной агрессии. Он издал тихий, сдавленный стон прямо в рот Оливера — не властный, а удивленный, почти покорный. Его руки, которые только что впивались в бедра Оливера, разжались, его тело подалось вперед, как будто он искал опору в том, кто был привязан к креслу. Он таял. Таял от простого, грубого прикосновения рук в своих волосах, от ярости этого поцелуя. Оливер почувствовал это. Почувствовал, как власть перетекает, как ток, от одного полюса к другому. И это осознание ударило в него новым зарядом адреналина, на этот раз сладкого, опьяняющего. Он оторвался от поцелуя, тяжело дыша. Слюна тянулась тонкой нитью между их губами. Он не отпускал волосы Кими, держа его лицо в сантиметре от своего. — Говорил… про сладость… — прохрипел Оливер, и его голос звучал чужим, низким, хриплым от страсти. — А сам… таешь как сахар на огне. Кими смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них не было ни злобы, ни расчета. Было шокированное, чистое обожание и что-то похожее на страх. Страх того, кто потерял контроль и обнаружил, что ему это нравится. — Олли… — просто выдохнул он, и это имя прозвучало как молитва. Оливер отпустил его волосы. Его свободная правая рука, уже набравшая чувствительность, опустилась. Он нащупал край черной футболки Adidas, заправленной в спортивные штаны. Его пальцы скользнули под ткань. Кожа Кими под ней была не просто холодной. Она была гладкой, как полированный мрамор, и совершенно бесшерстной. Оливер провел ладонью по плоскому, твердому животу, чувствуя, как под кожей играют каждое мышечное волокно. Кими вздрогнул, и по его телу пробежала легкая дрожь. — Молчи, — приказал Оливер, и сам удивился своей уверенности. Он тянул футболку вверх, обнажая бледный торс Кими, который в призрачном свете его собственных глаз казался высеченным из лунного камня. Тело было идеальным, атлетичным, но с той же странной, юношеской хрупкостью, что и лицо. Не было ни шрамов, ни родинок. Только безупречная, холодная плоскость.—Молчи , пожалуйста.. Оливер заставил его выпрямиться, снимая футболку через голову и бросая ее в темноту. Теперь Кими стоял перед ним полуобнаженный, его грудь вздымалась быстрым, ненужным ему дыханием. Он выглядел не как охотник, а как жертва, загипнотизированная своим палачом. И это было невероятно сексуально. Не отпуская его взгляда, Оливер поднял ту же руку к его лицу. Он провел большим пальцем по его нижней губе, смазывая каплю крови — свою кровь. Затем медленно, с вызовом, ввел палец ему в рот. Кими замер. Его глаза закатились за веки. Он не сопротивлялся. Наоборот, его губы сомкнулись вокруг пальца Оливера, его язык обвил его, теплый и удивительно живой во рту такого холодного существа. Оливер почувствовал острый край клыка, касающийся его кожи. Он надавил пальцем вниз, на язык, заставляя Кими слегка податься вперед. Вампир издал тот самый высокий, сдавленный стон, который Оливер слышал раньше. Но сейчас в нем не было удивления. Была чистая, неподдельная отдача. Его тело обмякло еще больше, он почти рухнул грудью на Оливера, опираясь руками на подлокотники кресла по бокам от его головы. — Вот так, — прошептал Оливер, двигая пальцем в его рту, чувствуя, как тот покорно следует за движением. — Ты же хотел меня съесть? Может, я съем тебя первым? Он вытащил палец, блестящий слюной. Кими открыл глаза. Они были туманными, темными безднами желания. Он смотрел на Оливера, на его шею, усеянную своими отметинами, и в его взгляде вспыхнула последняя искра чего-то дикого, первобытного. Голода, который уже нельзя было сдержать разумом. — Не могу… — простонал Кими, и его голос дрожал. — Олли, я не могу больше… Ты… ты в моей голове. Везде. Я должен… Он не закончил. Вместо слов он действовал. Его руки сжали плечи Оливера. Он не был грубым, но его хватка была неотвратимой. Он наклонился, его губы прижались к тому месту, где шея переходила в плечо, чуть в стороне от яремной вены. Он глубоко вдохнул, вбирая его запах. — Прости, — прошептал он, и это прозвучало искренне. — Я должен. И он вонзил клыки. Боль была острой, яркой, как удар раскаленного ножа, но лишь на долю секунды. Затем ее сменило ощущение глубокого, проникающего давления. Оливер вскрикнул, его тело вздрогнуло, но руки, одна свободная, другая все еще в петле, не оттолкнули Кими. Наоборот, он инстинктивно впился пальцами в его голые плечи, впиваясь ногтями в холодную плоть. А потом… потом пришло Оно. То, о чем Кими говорил. Волна тепла, странного, пьянящего блаженства, которая пошла от места укуса, разливаясь по всему телу. Это был не просто выброс эндорфинов. Это было что-то иное, постороннее, что вливалось в него вместе с потерей крови. Чувство легкости, оторванности от реальности, обострение всех чувств и одновременно — глубокая, всепоглощающая расслабленность. Он чувствовал каждый сантиметр своей кожи, каждый мускул, и все это было погружено в теплую, золотистую медлительность. Кими пил. Неспешно, с глухими, мягкими глотками, которые Оливер чувствовал где-то глубоко внутри себя, как будто часть его самого вытягивали наружу. Было страшно. Было невыносимо интимно. Было… божественно. Он закинул голову на спинку кресла, издав приглушенный, длинный стон. Его эрекция, казалось, достигла предела возможного, пульсируя в такт глоткам Кими. Вампир не просто пил. Он ласкал место укуса кончиком языка, сглатывая, издавая тихие, похотливые звуки удовольствия. Его руки скользили по груди Оливера, по животу, как будто пытаясь ощутить каждый сантиметр того, чем он питался. — Да… — бормотал Кими, отрываясь на секунду, его губы и подбородок были замазаны алой кровью Оливера. Он выглядел дико, прекрасно, абсолютно потерянным. — О, Боже… Олли… ты… ты лучше, чем я мог мечтать. Сладкий… как мед и порох… сильный… живой… Он снова припал к ране, и на этот раз его движения стали более жаждущими, менее контролируемыми. Оливер чувствовал легкое головокружение, но это было приятное головокружение, как после хорошего вина. Его свободная рука блуждала по спине Кими, по холодным, напряженным мышцам, чувствуя, как они играют под кожей. Не знаю, сколько это длилось. Может, минуту, может, пять. Но Кими, наконец, оторвался сам, с явным усилием воли. Он откинулся назад, тяжело дыша, хотя ему и не нужен был воздух. Его глаза были абсолютно черными, зрачки расширились, поглотив радужку. Кровь, его кровь, алела на его губах, подбородке, капля скатилась по шее на грудь. Он смотрел на Оливера с таким обожанием, с такой животной, ненасытной благодарностью, что у того перехватило дыхание. — Я… я не все взял, — прошептал Кими, его голос был хриплым, разбитым. — Не смог. Ты… ты слишком ценен. Один глоток… это как одна страница из самой увлекательной книги в мире. Нельзя проглотить ее всю сразу. Нужно смаковать. Он наклонился и снова принялся вылизывать ранку на плече Оливера. Его язык был удивительно целебным — жжение и боль почти сразу утихли, осталось лишь приятное, теплое онемение. Когда он закончил, на коже остались лишь два небольших, аккуратных следа от клыков, как крошечные родинки. Затем его взгляд упал ниже. На ширинку Оливера, на ту самую выпуклость, которая все это время ждала. В глазах Кими вспыхнул новый огонь, но на этот раз не голода, а чего-то более служебного, но не менее страстного. — А теперь… — он прошептал, опускаясь на колени между его ног, его окровавленные губы растянулись в самой развратной, самой пошлой улыбке, которую Оливер когда-либо видел. — Теперь пришло время для десерта. Или, может, для основного блюда? С тобой, Олли, все так запутанно… и так чертовски вкусно. Его пальцы, все еще липкие от его же крови, нашли пуговицу на джинсах и расстегнули ее. Затем молнию. Оливер не дышал. Он смотрел, как Кими, с театральной медлительностью, стягивает с него джинсы и боксеры ниже колен, освобождая его напряженный, стоящий член. Холодный воздух подвала обжег горячую кожу, заставив его вздрогнуть. Кими замер, рассматривая его. Его взгляд был таким же оценивающим и восхищенным, как если бы он разглядывал шедевр искусства. — Великолепно, — выдохнул он. — Такой… живой. Налитый кровью. Моей кровью теперь, отчасти. — Он поднял глаза на Оливера. — Знаешь, что я хочу сделать? Я хочу попробовать тебя на вкус целиком. Каждую каплю. Начиная с той, что у меня на губах… — он облизнул свои окровавленные губы, не отрывая от него глаз, — и заканчивая той, что ты подаришь мне сейчас. Я хочу, чтобы ты кончил мне в рот, Олли. Хочу почувствовать, как ты пульсируешь, как отдаешь мне самую суть своей жизни, своей силы. И я проглочу каждую каплю. Потому что ты мой. Весь. От крови… до спермы. Его слова были настолько откровенными, настолько грязными, что Оливера покоробило от стыда, но его тело отреагировало мгновенно — член дернулся, из головки выступила прозрачная капля. Кими увидел это и тихо застонал от вожделения. — О, смотри-ка… уже готовится, — он наклонился и, не касаясь членом, лизнул ту самую каплю с самого кончика. Движение было медленным, чувственным, его глаза при этом были закрыты, как у гурмана, пробующего редкое вино. — Ммм… предвкушение. Соленое. Обещающее. И тогда он взял его в рот. Оливер вскрикнул. Это было не просто тепло. Рот Кими был прохладным, но не холодным. И он был… невероятно умелым. Он не просто взял его, он обволакивал, ласкал языком каждую чувствительную точку, с легким, идеальным вакуумом. Его губы плотно обхватывали ствол, а одна рука взялась у основания, начав медленно, в такт движениям головы, двигаться вверх-вниз. Но Кими на этом не остановился. Пока его рука работала над его членом, он наклонился и припал губами к внутренней стороне бедра Оливера, совсем близко к паху. И там, на нежной коже, он оставил новый, яростный засос. Оливер взвыл от неожиданности и интенсивности ощущений — двойная стимуляция, абсолютно пошлая и невероятно эффективная. Боль от засоса смешивалась с наслаждением от минета, создавая какой-то третий, неописуемый вид экстаза. Кими оторвался от бедра, оставив багровое пятно, и переместился чуть выше, чтобы оставить еще один. И еще. Он покрывал внутреннюю поверхность его бедер этими отметинами, этими присосками, бормоча что-то сквозь полный рот, его слова были смазаны, но узнаваемы: — Мои… все мои… пометки… чтобы никто не сомневался… кто здесь главный… кто имеет право на этот вкус… Но в его «главности» уже не было прежней уверенности. Он делал все это, эти властные, маркирующие жесты, но при этом его движения ртом стали более жадными, менее контролируемыми. Он постанывал, глубоко принимая Оливера в горло, давясь, но не останавливаясь. Казалось, он действительно пытался «съесть его целиком», поглотить, впитать через каждое возможное взаимодействие. — Олли… Олли, ты такой вкусный… — выдохнул он, ненадолго освободив рот, чтобы перевести дыхание, которого ему не нужно было. Его губы блестели слюной и его соком. — Я бы пил тебя вечно… кончай… пожалуйста, кончай… хочу почувствовать… хочу выпить тебя всего… Оливер был на грани. Мир сузился до точки, где холодный, влажный рот сжимал его, до жгучей боли на бедрах, до хриплого, похотливого голоса, умоляющего его о кульминации. Он больше не боролся. Он сдался. Сдался полностью. С хриплым криком, в котором смешались и страх, и освобождение, и чистейшее физиологическое удовольствие, он кончил. Спазмы были настолько сильными, что свели судорогой все его тело, дернули кресло. Он чувствовал, как его семя выплескивается в прохладную глубину рта Кими, чувствовал, как тот с жадностью глотает, издавая мокрые, довольные звуки, не отпуская его, высасывая до последней капли. Когда последняя пульсация стихла, Оливер обмяк в кресле, полностью опустошенный, физически и эмоционально. Голова кружилась от потери крови и оргазма. Кими медленно отпустил его, его движения стали ленивыми, довольными. Он вытер рот тыльной стороной ладони и поднял на Оливера глаза. Они снова стали темными, но в них плавало глубокое, почти нежное удовлетворение. И та самая, окончательная покорность. — Весь, — прошептал Кими, и его голос был полон благоговения. — Я выпил тебя… всего. Каждую каплю твоего страха, твоего гнева… твоего наслаждения. И теперь ты часть меня. Навсегда. Он приложился щекой к его бедру, рядом со свежим засосом, и закрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Оливер, в полуобморочном состоянии, видел, как последние узлы на его левой руке и ногах окончательно развязались сами собой, сползли на пол, как ненужные теперь аксессуары. Он был свободен. Но у него не было ни сил, ни желания двигаться. Он был пленником чего-то большего, чем веревки. И его тюремщик, теперь покорный и умиротворенный, лежал у его ног, обнимая его за бедра, как дракон, охраняющий самое ценное сокровище. В подвале пахло кровью, сексом и сыростью. И Оливер, сквозь накатывающую тьму истощения, понимал, что его старая жизнь закончилась. Здесь, в этих мрачных сводах, началось что-то новое. Пугающее, извращенное, опасное. И невыразимо сладкое.