Проект «Адаптация»

      Сознание возвращалось медленно, сквозь туман боли и оглушительной тишины в ушах. Первое, что ощутила Рина, — это тепло. Тёплое, дрожащее прикосновение маленьких рук, обхвативших её, прижавшихся к ней так крепко, будто от этого зависела жизнь. И всхлипы. Сдавленные, тихие, полные такого отчаяния, что у Рины сжалось сердце ещё до того, как она открыла глаза. Шерри.       Она лежала, уткнувшись лицом в плечо сестры, и плакала. Беззвучно, по-детски безутешно, вздрагивая всем телом. Её пальцы вцепились в куртку Рины — ту самую, леоновскую, — и не отпускали.       «Она боится. Она думает, что я умру.»       Рина открыла глаза. Алый свет в них был тусклым, как тлеющий уголёк, готовый вот-вот погаснуть. Всё тело ломило, каждое движение отдавалось пульсирующей болью, но она заставила себя осмотреться.       Небольшая техническая комната. Ржавые трубы на стенах, груда какого-то хлама в углу, тусклая аварийная лампа под потолком. Клэр сидела у двери, сжимая пистолет на коленях. Её лицо было напряжено до предела, зелёные глаза не отрывались от приоткрытой двери, за которой таилась темнота.       Леона не было.       Ледяная тревога пронзила Рину острее любой физической боли. Холодная, липкая, вымораживающая изнутри.       Она инстинктивно прижала Шерри крепче, хотя сама едва держалась на грани сознания. Маленькое тельце в её руках вздрогнуло, девочка подняла голову, и их взгляды встретились. — Рина... — прошептала Шерри, и в этом шёпоте было столько облегчения, столько любви, что у Рины защипало в глазах. — Ты жива... ты жива... — Жива, малышка, — Рина коснулась губами её лба. — Я здесь. Я никуда не денусь.       Но мысль уже билась в голове, настойчивая, неотвязная: «Где Леон? Почему его нет?» — Где он? — спросила она, и голос её, хриплый и слабый, предательски дрогнул.       Клэр обернулась. В её зелёных глазах Рина прочитала смесь вины и решимости — ту самую, с которой люди сообщают плохие новости. — Тиран, — коротко бросила Клэр. — Напал, когда мы были почти у поезда. Мы отбивались, но... он неуязвим. Леон приказал нам бежать. — Что? — Рина попыталась сесть, игнорируя протестующую боль во всём теле. — Он... он остался? — Он отвлёк его, — Клэр сглотнула, сжимая пистолет так, что побелели костяшки. — Увёл обратно в комплекс. Сказал, чтобы мы добирались до поезда. И если его не будет через тридцать минут... — она запнулась, — уезжать без него.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые, невыносимые, невозможные.       «Уехать без него?»       Рина смотрела на Клэр и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее. Не та ледяная ярость, что помогла ей остановить отца. Другая. Отчаянная. Безумная.       «Без него? Того, кто разбил мою колбу? Того, кто назвал меня по имени? Того, кто смотрел на меня не как на монстра, а как на человека? Того, кто носил меня на руках, прикрывал спиной, обнимал, когда мне было страшно? Того, кто сказал, что я — его напарница?» — Он что, совсем идиот? — вырвалось у неё, и в голосе звенела не злость, а отчаянная, безумная тревога.       Клэр криво усмехнулась: — Похоже, у вас это семейное.       Рина не ответила. Она смотрела на Шерри. Девочка замерла, глядя на сестру широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Она всё понимала. Всё. Она отстранила сестренку, глядя ей прямо в глаза. — Шерри, ты должна уехать с Клэр. Сейчас. — Но, Рина… — девочка всхлипнула, её глаза наполнились слезами, готовыми вот-вот пролиться. — Я не хочу… я только нашла тебя… я не могу снова… — Нет «но», — перебила её Рина. Голос её был мягким, но в нём звенела сталь — та самая, что держала её на плаву двенадцать лет в стеклянном гробу. — Ты — моя причина. Понимаешь? Единственная причина, по которой я не сломалась все эти годы. Твой шёпот через решётку, твои сказки, твоя вера в то, что мы встретимся… это спасло меня. И я не позволю, чтобы у тебя не было будущего.       Шерри закусила губу, пытаясь сдержать рыдания. Маленькие пальцы вцепились в руку Рины мёртвой хваткой. — Клэр вытащит тебя, — продолжила Рина, гладя сестру по щеке. — Я верю ей. Она сильная. Она спасла тебя, когда я была в капсуле. Она вытащит и сейчас. — Но ты… ты вернёшься? — голос Шерри дрожал, ломался, в нём было столько детской, отчаянной надежды, что у Рины разорвалось сердце. — Обещаю, — твёрдо сказала Рина. — Я всегда возвращаюсь. Слышишь? Всегда.       Она прижала сестру к себе на секунду — всего на одну короткую секунду, впитывая тепло, запах, само её существование. А потом отстранилась и повернулась к Клэр.       Рыжеволосая девушка смотрела на неё с выражением, которое Рина не могла прочитать до конца. Понимание. Боль. И что-то ещё — то самое, что горело в глазах Клэр, когда она говорила о брате. — Ты еле держишься на ногах, — тихо сказала Клэр. — А он, значит, может в одиночку драться с тем… этим? — Рина усмехнулась — горько, зло, отчаянно. — С Тираном? С ходячей смертью, созданной «Амбреллой»?       Она уже поднималась, опираясь на стену. Каждое движение давалось с чудовищным трудом. Головокружение заставило мир поплыть, стены качнулись, пол ушёл из-под ног. Рина впилась ногтями в штукатурку, сдирая кожу, — только бы устоять. Только бы не упасть. — Я не прошу разрешения, — выдохнула она, собирая остатки сил. — Я иду. Он не может умереть один. Не после всего.       Клэр смотрела на неё долго, очень долго. В её зелёных глазах мелькнуло что-то — узнавание? Тоска? Она видела в этой хрупкой, истекающей кровью девушке тот же огонь, что горел в её брате. Тот же, что горел в ней самой. — Тридцать минут, — наконец сказала Клэр, и голос её дрогнул. — Рина, слышишь? Тридцать минут. Не больше. Поезд не будет ждать. Если вы не успеете… — Мы успеем, — перебила Рина, хотя сама не верила в эти слова. — Мы должны.       Она судорожно полезла в карман куртки, которая всё ещё была на ней, пропитанная кровью, потом и дымом. Пальцы нащупали холодный металл.       Флешка.       Последний дар отца. Единственное, что осталось от человека, который когда-то держал её на руках и учил основам математики. Единственное, что могло иметь значение. Рина вытащила её и протянула Клэр. — Возьми, — сказала она хрипло. — Спрячь. Сохрани. Что бы ни случилось.       Клэр взяла флешку, посмотрела на неё, потом снова на Рину. — Что это? — Не знаю, — честно ответила Рина. — Отец отдал перед смертью. Сказал — спасение. Если я не вернусь… если мы не вернёмся… ты должна узнать, что там. Ради Шерри. Ради всех.       Клэр сжала флешку в кулаке, и в её глазах блеснули слёзы. — Ты вернёшься, — сказала она твёрдо. — Слышишь? Ты вернёшься. И сама расскажешь, что там.       Рина хотела ответить, но не успела. Шерри вдруг рванулась к ней, обвила руками, прижалась всем телом, зарылась лицом в окровавленную куртку. — Не уходи, — прошептала девочка, и в этом шёпоте было столько боли, что у Рины остановилось сердце. — Пожалуйста, не уходи. Я только что нашла тебя.       Рина обняла её в ответ. Крепко-крепко, до хруста, до боли, впитывая каждое мгновение, каждую секунду этого тепла. — Я вернусь, — прошептала она в каштановые волосы. — Я обещаю. Мы с Леоном вернёмся. А ты пока береги Клэр. Хорошо? Вы теперь сёстры по несчастью.       Шерри всхлипнула, но кивнула. — Хорошо, — выдавила она сквозь слёзы. — Но ты обещала медведя. Самого большого. Ты не имеешь права не вернуться.       Рина улыбнулась сквозь слёзы. — Обещала. Значит, вернусь.       Она отстранилась, в последний раз коснулась губами лба сестры и поднялась. Ноги дрожали, мир плыл, но она стояла. Стояла, потому что не имела права упасть. — Тридцать минут, — напомнила Клэр, протягивая ей пистолет — запасной, с полной обоймой. — Возьми. Пригодится.       Рина не взяла оружие. Покачала головой. — Но я не умею им пользоваться, лучше своими талантами, — сказала она просто. — И спасибо, за всё. — Не за что, — Клэр сжала её плечо. — Возвращайтесь. Оба.       Рина кивнула и шагнула к двери. На пороге обернулась.       Шерри стояла, прижавшись к Клэр, и смотрела на неё огромными, полными слёз глазами. Рыжеволосая девушка обнимала девочку за плечи, и в этой картинке было столько надежды, столько жизни, что у Рины защемило сердце.       Ради этого стоит жить. Ради этого стоит бороться. Она вышла в коридор. Тьма сомкнулась за её спиной, холодный воздух ударил в лицо. Где-то вдалеке, за толщей стен и перекрытий, грохотало — рушился комплекс, умирал последними судорогами. А где-то там, в этом аду, был Леон.       Один. Против Тирана.       Рина сжала кулаки и побежала. Босая, окровавленная, еле живая — но бежала. Потому что не могла иначе. Потому что он был там. Потому что он был её щитом, её рыцарем, её Леоном.       «Держись, — билось в голове в такт шагам. — Держись, я иду. Только держись.»       Коридоры неслись мимо неё размытыми пятнами. Боль отступила, растворилась в адреналине. Осталась только цель.       Найти. Спасти. Вернуться. Вместе.       Боль была фоном. Слабость — досадной помехой, о которой она запретила себе думать. Рина бежала по коридорам, не чувствуя ног, не чувствуя ран, не чувствуя ничего, кроме одного — пульса, который вёл её вперёд. Не зрение, не слух, а то самое внутреннее чутьё, что двенадцать лет тихо зрело в её крови, теперь раскрылось полностью, без остатка.       Она чувствовала его. Тирана. Массивный, бездушный сгусток чужеродной, гнилой воли. Он был как чёрная дыра в её восприятии — холодный, пустой, запрограммированный только на уничтожение. От него не исходило ни страха, ни боли, ни сомнений. Только чистая, механическая жажда убивать.       И рядом — другой импульс. Напряжённый, быстрый, живой. Мечущийся, уворачивающийся, падающий и поднимающийся снова. Леон.       Рина рванула быстрее, хотя, казалось, быстрее уже некуда. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли алые круги. Но она бежала. Потому что он был там. Потому что он ждал. Потому что без него всё теряло смысл.       Она нашла их в огромном зале с рухнувшими перекрытиями.       Здесь когда-то было что-то вроде ангара или погрузочной зоны — высокие потолки, металлические балки, обломки техники, груды бетона. Аварийное освещение выбивало из темноты хаотичные, рваные тени.       Леон был в центре этого ада.       Он двигался, как загнанный зверь — отчаянно, яростно, но силы уже оставляли его. Весь в крови и пыли, с разбитым лицом и дрожащими руками, он маневрировал между обломками, уворачиваясь от сокрушительных ударов Тирана. Стрелял, перекатывался, использовал каждое укрытие, но монстр был неудержим.       Тиран наступал медленно, неумолимо, как сама смерть. Его чудовищные кулаки крушили бетон, как картон. От ударов в стенах появлялись трещины, с потолка сыпалась крошка. Он не чувствовал боли, не знал усталости, не сомневался.       Леон выдыхался. Рина видела это. Видела, как он споткнулся, как пропустил удар, отлетел к стене и с трудом поднялся. Видела, как Тиран занёс кулак для финального удара. Время замедлилось.       Рина не крикнула. Не бросилась вперёд. В этом не было бы смысла. Она остановилась в тени обломков, прижала к груди свою окровавленную руку — ту самую, что сама же и полоснула осколком стекла. Рана ещё сочилась, пропитывая импровизированную повязку из обрывка майки.       «Не надо резать снова. Кровь уже есть. Остальное — во мне.»       Она закрыла глаза. И нырнула внутрь.       Там, за алым свечением собственной боли, за пульсацией уставшего сердца, она собрала всё, что у неё осталось. Страх за него — липкий, выворачивающий наизнанку. Ярость к этому бездушному оружию, посмевшему угрожать её Леону. И то безумное, ещё до конца не осознанное, но уже всепоглощающее желание, чтобы он жил. Чтобы дышал. Чтобы был рядом.       «Живи. Только живи.»       Когда Тиран, отбросив Леона чудовищным ударом, сделал шаг для финального удара, Рина вышла из тени. Её алые глаза вспыхнули в полумраке, как два сигнальных огня в аду. Белые волосы разметались по плечам, окровавленная куртка висела на худом теле, босые ноги стояли на холодном бетоне. Но в этот момент она была выше любого монстра, любого оружия, любого кошмара, созданного «Амбреллой».       Она не бросила кровь. Она протянула её.       Тонкая, почти невидимая нить её воли, прошитая уникальными клетками, прошедшая через двенадцать лет боли и выживания, протянулась через зал. Медленно, неумолимо, как паутина судьбы, она коснулась Тирана.       И монстр замер. Не как Уильям — не в мучительной агонии, не в борьбе человека и вируса. Иначе. Его просто… выключили. На мгновение. На одну бесконечную секунду.       Программа, вшитая в каждый нейрон этого биологического оружия, столкнулась с неучтённым внешним командным сигналом. Что-то подавило низшие инстинкты, перехватило контроль, заставило замереть в нерешительности. Впервые за своё существование Тиран не знал, что делать.       Рина чувствовала, как силы уходят из неё с каждой секундой. Держать такую махину было всё равно что пытаться удержать падающую стену голыми руками. Кровь пульсировала в висках, перед глазами плыло, но она держалась. Ради него.       «Пожалуйста. Только быстрее.»       И будто в ответ на её мольбу, сверху, с разрушенной галереи, что-то грохнуло об пол. Ящик. Обычный металлический ящик, который раскололся при ударе, и из него выкатилось то, что Леон узнал бы из любой видеоигры — ракетница. Одна. С одним патроном.       Леон не думал, откуда она взялась. Не искал того, кто её сбросил. Он просто рванул к оружию, схватил, вскинул и выстрелил.       Оглушительный взрыв сотряс зал.       Тиран рухнул. Его чудовищное тело содрогнулось, дёрнулось в последней судороге и замерло. На этот раз — окончательно.       Рина выдохнула. Силы оставили её, и она осела на пол, чувствуя, как темнота подступает к глазам. В ушах звенело, перед глазами плыло, но сквозь эту пелену она почувствовала…       Запах.       Тонкий, едва уловимый, но такой знакомый. Дорогие духи. Смерть и порох. И что-то ещё — неуловимое, но занозой сидящее в памяти.       «Нет. Не может быть.»       Чьи-то руки — не Леона, другие — подхватили её сзади. Рина попыталась дёрнуться, но тело не слушалось. Холодные пальцы скользнули в карман её куртки — той самой, леоновской, — и вытащили ампулу с вирусом. Последнее, что осталось от отца. Последнее, что они должны были сохранить. — Извини, красавица, — прошептал голос над самым ухом. Бархатный, чуть насмешливый, но с ноткой чего-то похожего на искреннее сожаление. — Но я не могу иначе.       Ада.       Рина узнала бы этот голос из тысячи. Она попыталась повернуть голову, разглядеть лицо, но сил не было. Только ощущение — тёплая женская ладонь на плече, запах духов и эта проклятая, невозможная лёгкость, с которой у неё забрали последнее спасение. — Ты… — выдохнула Рина, но слова застряли в горле. — Тише, — Ада склонилась ближе, и Рина увидела край её губ — идеальных, чуть тронутых тёмной помадой. — Ты была великолепна. Честно. Но работа есть работа.       Ладонь исчезла. Запах духов начал таять.       Рина попыталась встать, но ноги не держали. Она только успела повернуть голову и увидеть, как красное платье мелькнуло в тени и растворилось, будто его и не было. Будто всё это — галлюцинация, бред уставшего мозга.       Но ампулы в кармане не было. — Рина! — голос Леона пробился сквозь звон в ушах. Он бежал к ней, перепрыгивая через обломки. Лицо его было белым от усталости и страха. — Рина! Ты как? Ты цела?!       Рина смотрела, как он приближается. Как хромает, прижимая руку к окровавленному боку. Как его лицо, разбитое, усталое, но такое родное, светлеет с каждым шагом.       Он упал рядом на колени, схватил её за плечи, вгляделся в лицо. Рина смотрела на него и не знала, что сказать. Как объяснить? Как сказать, что она проиграла? Что вирус, за которым они шли через ад, украли прямо у неё из-под носа? — Леон… — прошептала она. — Она… она была здесь… — Кто? — он не понял. Оглянулся. — Здесь никого нет, Рина. Только мы. — Ада. Она жива. Она забрала вирус.       Леон замер. В его глазах мелькнуло столько всего — неверие, боль, надежда, снова боль, — что Рина на секунду пожалела о сказанном. — Ада? — переспросил он тихо. — Но она… она упала… я видел… — Она здесь была, — Рина чувствовала, как силы окончательно покидают её. — Забрала вирус. Я не смогла… я не удержала… — Тш-ш-ш, — Леон прижал её к себе, зарылся лицом в волосы. — Не думай об этом. Ты жива. Это главное. Всё остальное… потом. Слышишь? Потом.       Рина прильнула к нему, чувствуя, как слёзы текут по щекам. От потери. От усталости. От того, что она снова проиграла этой женщине в красном.       Она попыталась улыбнуться, но силы покинули её окончательно. Леон, не говоря ни слова, просто опустился рядом. Он не обнял её. Не прижал к себе. Он просто прислонился к ней лбом, закрыв глаза. Его дыхание было горячим и неровным, срывалось на хрипы. Где-то рядом, на полу, его кровь смешивалась с её кровью, образуя единое алое пятно.       Рина чувствовала его лоб — горячий, влажный, живой. Чувствовала, как вздымается его грудь в такт дыханию. Чувствовала, как он здесь, рядом, с ней.       — Ты… — выдохнул он, не открывая глаз. Голос его был сорванным, усталым до предела, но сквозь него пробивалась та самая тёплая нота, которую она уже научилась узнавать. Шутка. Последний оплот нормальности в аду. — Ты уже не маленький коп. Ты… супер-коп? Начальник копов? Коп номер один?       Рина хотела ответить что-то остроумное, как он учил её эти несколько часов, что длились целую вечность. Но сил хватило только на слабую, кривую ухмылку. — А ты… — прошептала она, — по-прежнему… носишь меня на руках. Значит, ты… коп-такси?       Леон фыркнул — коротко, удивлённо, и от этого звука у Рины потеплело на душе. — Коп-такси? Серьёзно? Это лучшее, что ты придумала? — Я двенадцать лет в капсуле сидела, — парировала она, — у меня был ограниченный доступ к юмору. Сочти это… комплиментом.       Он открыл глаза.       В его голубых, исчерканных усталостью, покрасневших от недосыпа и дыма глазах она увидела что-то новое. Что-то глубокое и бездонное, что заставило её сердце сделать неправильный, болезненный удар. Это не было похоже на то, как он смотрел на Аду — с примесью боли и неразгаданной тайны. Это было чище. Светлее. Настоящее. — Рина… — начал он, но она не дала ему договорить.       Потому что если бы он сказал что-то важное сейчас, она бы, кажется, умерла от переполнявших её чувств. А умирать, когда они только что выжили, было обидно.       Она подалась вперёд.       И врезалась губами в его губы.       Это было совсем не похоже на те поцелуи, о которых она читала в книгах, которые украдкой шепотом пересказывала Шерри через вентиляцию. Никакой нежности. Никакой плавности. Просто импульс — неловкий, стремительный, отчаянный.       Она не умела целоваться. Совсем.       Их зубы столкнулись с тихим, отчётливым стуком. Рина дёрнулась назад, чувствуя, как лицо заливает краской — той самой, которой, кажется, не было у неё никогда за всю жизнь в капсуле. — Ай, — выдохнула она, прижимая ладонь к губам. — Прости, я… я не… я никогда…       Леон замер на секунду, глядя на неё круглыми глазами. А потом расхохотался.       Не громко, не истерично — тихо, тепло, удивлённо. Смех вырывался из него вместе с болью, вместе с усталостью, вместе со всем ужасом этого дня, оставляя после себя только свет. — Ты… — выдавил он сквозь смех, — ты сейчас врезалась в меня зубами. Это был… это был самый неловкий поцелуй в моей жизни.       Рина хотела обидеться, но не смогла. Потому что он смеялся, и этот смех был таким живым, таким настоящим, что у неё защипало в глазах. — Я же сказала — я не умею, — пробормотала она, пряча лицо. — У меня не было практики. Двенадцать лет в капсуле, между прочим, не лучшее место для романтических свиданий.       Леон перестал смеяться. Посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом. — Ничего, — сказал он тихо. — Мы это исправим. Я научу тебя. — Научишь? — Рина подняла на него глаза. — Ага, — кивнул он. — Уроки пикапа для начинающих. Курс молодого бойца. Но позже. — Он посмотрел в сторону, откуда доносился нарастающий гул разрушения. — Сначала — выбраться отсюда. Договорились?       Рина кивнула, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и огромное. — Договорились.       Леон поднялся, поморщившись от боли, и протянул ей руку. Рина взялась за неё, попыталась встать — и снова рухнула бы, если бы он не подхватил её на руки. — Эй! — запротестовала она. — Я же не… — Молчи, — перебил он, устраивая её поудобнее. — Коп-такси выезжает. Оплата — сосисками на костре. Идёт?       Рина обвила его шею здоровой рукой, прижалась щекой к его груди, слушая, как бьётся его сердце — часто, сильно, живо. — Идёт, — прошептала она.       Рина кивнула, прижимаясь к его груди. В голове билась одна мысль: «Ада жива. И вирус у неё. Это не конец. Это только начало.»       И где-то в темноте, растворяясь в дыму и огне, женщина в красном платье улыбалась, сжимая в руке холодный металл ампулы. Работа сделана. Но почему-то на душе было паршиво.       А молодой коп нёс беловолосую девушку сквозь рушащийся комплекс. Сквозь дым, огонь, грохот падающих перекрытий. Сквозь ад, который они оставляли позади.       А она смотрела на него снизу вверх и думала о том, что этот человек — с разбитым лицом, с кровоточащей раной, с усталыми глазами — самый красивый из всех, кого она видела. И что она готова идти за ним хоть на край света. Хоть сквозь новые круги ада. Хоть куда угодно.       Потому что он был её щитом. Её рыцарем. Ее Леоном.       Впереди был поезд. Впереди была семья, которая ждала. Впереди было будущее, которое они только что отвоевали ценой крови, слёз и зарождающегося, ещё не названного чувства, которое было сильнее любого вируса, любого монстра и самой смерти.       Он нёс её на руках. Снова. И Рина думала, что могла бы привыкнуть к этому ощущению — сильные руки, надёжно держащие её, твёрдая грудь, к которой можно прижаться, и сердце, бьющееся где-то рядом с её ухом. — Знаешь, — прошептала она, чувствуя, как силы потихоньку возвращаются, — я начинаю думать, что ты просто нашёл способ постоянно меня таскать. — Ага, — усмехнулся Леон, перешагивая через очередной обломок. — Это мой секретный план. Сделать тебя настолько слабой, чтобы ты не могла сопротивляться, и носить везде за собой. Удобно. — Хитро, — Рина улыбнулась, прижимаясь щекой к его плечу. — А что потом? Когда я окрепну? — Потом? — он сделал вид, что задумался. — Потом, наверное, придётся таскать тебя на закорках. Или научиться бегать быстрее, чтобы ты за мной не поспевала. — Не надейся, — фыркнула она. — Я двенадцать лет в капсуле пролежала. Теперь я везде буду успевать. — О, я в курсе. Ты уже доказала, что можешь догнать даже Тирана. Так что, наверное, это я теперь буду от тебя бегать. — Бесполезно. Я всё равно найду.       Он остановился на секунду, посмотрел на неё сверху вниз, и в его глазах было столько тепла, что у Рины перехватило дыхание. — Знаю, — тихо сказал он. — И это… это хорошо.       Поезд стоял на платформе, двери гостеприимно распахнуты. В проёме маячили две фигуры — одна высокая, рыжая, с пистолетом наготове, и одна маленькая, каштановая, которая подпрыгивала на месте от нетерпения. — Рина! — Шерри рванула вперёд, едва завидев их, и Клэр едва успела поймать её за шиворот. — Стоять! — рявкнула она, но в голосе не было злости, только облегчение. — Дай им дойти, мелкая. Видишь, Леон её несёт? — А вдруг она ранена?! — Шерри вырывалась, как маленький ураган. — Жива она, жива. Вон, глаза открыты и даже улыбается.       Рина действительно улыбалась, глядя на эту картину. На то, как сестра рвётся к ней, как Клэр сдерживает её с материнской заботой, как они обе целы и ждут.       Леон занёс её в вагон и осторожно опустил на скамью. — Доставил, — выдохнул он, падая рядом. — Заказ выполнен.       Шерри тут же повисла на шее у Рины, зарываясь лицом в её волосы. — Ты жива, ты жива, ты жива, — бормотала она, и в этом бормотании было столько счастья, что у всех, кто слышал, щемило сердце. — Жива, малышка, — Рина гладила её по спине. — Мы все живы.       Клэр подошла, окинула их обоих быстрым взглядом, оценивая повреждения. — Кровища, — констатировала она. — На вас обоих. Рина, ты как? Держишься? — Держусь, — кивнула Рина. — Леону хуже. У него рана на боку. — Я в норме, — попытался возразить Леон, но Клэр уже закатывала глаза. — Мужчины. Вечно вы в норме, пока кишки не выпадут. Раздевайся. — Что? — Леон поперхнулся. — Броню снимай и рубашку задирай. Я поведу поезд, а ты пока дашь себя перевязать. Рина, справишься?       Рина кивнула, хотя внутри всё сжалось от волнения. Она никогда не перевязывала раны. Ей всегда перевязывали. Но сейчас была её очередь заботиться.       Клэр скрылась в кабине машиниста, и через минуту поезд дрогнул, тронулся, унося их прочь из этого ада.       Леон вздохнул, стянул с себя бронежилет, поморщившись от боли, и задрал окровавленную рубашку.       Рина замерла.       Она видела мужское тело так впервые в жизни. В капсуле были только люди в халатах. А тут — живая, тёплая кожа, мышцы, напряжённые от боли, и длинный, рваный порез на боку, из которого всё ещё сочилась кровь. — Красиво, да? — усмехнулся Леон, заметив её замешательство. — Художник, видимо, торопился.       Рина тряхнула головой, прогоняя смущение, и взялась за бинты, которые Клэр оставила на скамье. — Больно? — спросила она, прикасаясь к краю раны. — Терпимо, — выдохнул он.       Она начала перевязывать. Движения были неуклюжими, неловкими — не хватало практики, не хватало знаний. Но она старалась. Касалась осторожно, боясь сделать больнее, и с каждым прикосновением чувствовала, как его дыхание сбивается, становится прерывистее. — Я делаю больно? — встревожилась она. — Нет, — ответил он слишком быстро. — Всё нормально. Продолжай.       Она продолжала. Пальцы скользили по тёплой коже, затягивали бинт, разглаживали складки. И в этом не было страсти — только забота, только нежность, только желание помочь.       Леон смотрел на неё и старательно делал вид, что ему всё равно. Что он просто терпит боль. Но на самом деле каждое её прикосновение отзывалось где-то внутри тёплой волной, от которой хотелось закрыть глаза и мурлыкать, как довольный кот. — Всё, — сказала Рина, завязывая последний узел. — Кажется, правильно.       Он опустил рубашку, повернулся к ней, и их взгляды встретились. В вагоне было тихо, только стук колёс да ровное дыхание Шерри, которая, кажется, незаметно для всех уснула, свернувшись калачиком на скамье.       Рина осторожно подошла к сестре, сняла с себя куртку и подложила ей под голову. Потом накрыла Шерри сверху курткой Клэр, красной, той самой, что стала для девочки талисманом.       Сестренка вздохнула во сне, улыбнулась чему-то и затихла.       Рина вернулась к Леону, села рядом и положила голову ему на плечо. — Мы сделали это, — прошептала она. — Сделали, — эхом отозвался он, обнимая её.       За окнами вагона мелькала темнота тоннеля, но впереди уже брезжил свет. Свет свободы. Свет новой жизни.       Они спаслись. Смогли. Выжили.       И теперь у них было всё, чтобы начать сначала. Вместе.