Проект «Адаптация»

      Они покидали временное убежище уже не как случайные союзники по несчастью, а как отряд.       Строй, выработанный инстинктивно, без единого слова: Леон впереди, его дробовик наготове, взгляд сканирует каждый тёмный угол, каждый открытый проём. В середине, в самом безопасном месте, шли сёстры. Рука Рины, холодная и тонкая, была зажата в тёплой, крепкой ладони Шерри. Маленькие пальцы сжимали её так, будто боялись, что старшая сестра снова растворится в темноте, исчезнет, как мираж, как сон, который вот-вот развеется.       Рина чувствовала это пожатие каждой клеткой своего измученного тела. И думала: «Я здесь. Я никуда не денусь. Больше никогда.»       Клэр замыкала шествие. Её зелёные глаза метались между коридором позади и спинами тех, кого она уже считала своей ответственностью. Своими. Рыжая девчонка с мотоцикла, которая ворвалась в этот ад, чтобы найти брата, теперь защищала чужих сестёр с той же яростью, с какой искала бы своих.       Тишина между выстрелами и далёкими рыками теперь заполнялась другим. Шёпотом. — Твои волосы… — голос Шерри дрожал, но не от страха. От благоговения. — Они всегда были такими?       Рина покосилась на сестру. Шерри смотрела на её белоснежные пряди, рассыпавшиеся по плечам, и в карих глазах горело такое искреннее любопытство, что у Рины не хватило духу сказать, как они ей противны. — Нет, — ответила она коротко. Обычно ей хватало одного слова, чтобы закрыть тему. Но Шерри смотрела на неё, и в этом взгляде не было ни страха, ни отвращения — только любовь. Чистая, безусловная, детская.       Рина сдалась. — Они были как у родителей, — добавила она тихо. — Русые. Мама заплетала их в косу. До того, как… до всего. — А почему стали белыми? — Вирус, — Рина пожала плечами, будто речь шла о погоде. — Эксперименты. Двенадцать лет в капсуле делают с волосами странные вещи.       Шерри нахмурилась, переваривая информацию. А потом вдруг заявила твёрдо, с той детской безапелляционностью, которая не терпит возражений: — Они красивые. Самые красивые, что я видела.       Рина почувствовала, как по щеке бежит предательская тёплая капля. Не от боли. От чего-то другого. От того, что кто-то впервые в жизни сказал ей, что она красивая. Не «интересный образец», не «уникальный материал» — красивая.       «Сестрёнка…»       Она быстро смахнула слезу, надеясь, что никто не заметил. Но Шерри заметила. Конечно, заметила. Она сжала руку Рины крепче и ничего не сказала. Просто шла рядом, согревая своим теплом.       Сзади раздался голос Клэр — хрипловатый, усталый, но с той особенной интонацией, которая бывает только у людей, умеющих шутить даже в аду. — Эй, Рина.       Девушка обернулась. Клэр шагала сзади и в её зелёных глазах горел такой живой огонь, что Рина на секунду забыла, где находится. — Когда выберемся, — продолжила Клэр, и в голосе её зазвучали мечтательные нотки, — я научу тебя жарить сосиски на костре. Это мастхев для любого выживальщика. Честное слово.       Рина моргнула. — Сосиски? На костре? — Ага. Берёшь палку, насаживаешь сосиску, жаришь над огнём, пока она не зашипит и не покроется корочкой. Пальчики оближешь. Крис меня научил, когда мне было лет семь. С тех пор я профи. — Крис — твой брат? — Ага. — В голосе Клэр мелькнула тень боли, но она быстро её спрятала. — Тот самый, которого я ищу. Он меня всему научил. И стрелять, и драться, и сосиски жарить. Говорил, что выживальщик без базовых навыков — не выживальщик, а так, пушечное мясо.       Рина представила себе эту картину: маленькая рыжая девчонка с веснушками, серьёзный старший брат, костёр, сосиски, смех. Это было так… нормально. Так по-человечески. Так недостижимо для неё самой. — Звучит… — она запнулась, подбирая слово, — волшебно?       Клэр усмехнулась. — Волшебно? Сосиски? Ты точно долго в капсуле сидела. Ладно, договорились. Как выберемся — первым делом костёр и сосиски. И мороженое. Ты, кажется, Шерри обещала медведя, а она тебе мороженое. — Я люблю шоколадное, — подала голос Шерри, не оборачиваясь. — Будет тебе шоколадное, — кивнула Клэр. — И клубничное. И фисташковое, если найдём. В общем, наверстаем упущенное.       Рина слушала их и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. То, чего она не испытывала никогда. То, чему не знала названия.       «Это, наверное, так и называется — семья.» — Буду ждать с нетерпением, — ответила она, и в её голосе впервые за всё время прозвучала лёгкая, почти неуловимая улыбка.       Леон, шагающий впереди, вдруг обернулся и посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, одобрительное. Он кивнул — коротко, по-мужски, но в этом кивке было столько всего, что Рина снова почувствовала, как щёки заливает румянец. — Хороший план, — сказал он Клэр. — Я тоже хочу сосиски. — Тебе отдельно, — фыркнула та. — Сам будешь жарить. Я не нанималась кормить всю полицию Раккун-Сити. — А если я обещаю защищать тебя от зомби? — Тогда поторгуемся.       Они рассмеялись — тихо, почти беззвучно, чтобы не привлекать лишнего внимания. Но в этом смехе было столько жизни, столько надежды, что Рине показалось — даже стены вокруг стали чуточку светлее.       Шерри сжала её руку и прошептала: — Они хорошие. Правда? — Правда, — ответила Рина, глядя на Леона и Клэр. — Самые хорошие. — Тогда давай не будем их терять, — серьёзно сказала Шерри. — Ладно? — Не будем, — пообещала Рина. — Ни за что.       Они двинулись дальше. Вчетвером. Вместе.       Они уже пересекали огромный отсек, похожий на складское кладбище.       Высоченные потолки терялись в темноте, освещаемой лишь редкими аварийными лампами, которые отбрасывали длинные, дрожащие тени. Вдоль стен, рядами, как экспонаты в музее безумия, стояли гигантские прозрачные цилиндры. В них, в мутной желтоватой жидкости, плавали... существа.       Рина смотрела на них и не могла отвести взгляд.       Неудачные гибриды. Абстрактные комки плоти с лишними конечностями — руки, растущие из спины, ноги, сросшиеся в один бесформенный хвост, лица без черт, только гладкая кожа там, где должны быть глаза, нос, рот. Некоторые ещё шевелились — едва заметно, в такт работе аппаратов жизнеобеспечения. Другие давно превратились в бесформенную массу, расплывшуюся по дну цилиндров. — «Неудачные титаны», — прошептала Рина, и голос её дрогнул. — Так их называли учёные. Я слышала, как они обсуждали... показатели. Степень мутации. Пригодность к утилизации.       Шерри прижалась к ней крепче, пряча лицо в складках куртки сестры. — Они... они были людьми? — спросила девочка еле слышно. — Были, — ответила Рина. — До того, как «Амбрелла» превратила их в это.       Клэр выругалась сквозь зубы, сжимая пистолет. Леон молчал, но его челюсти были сжаты так, что желваки ходили под кожей. — Надо убираться отсюда, — сказал он тихо. — Это место — просто бомба замедленного действия. Если один из этих цилиндров...       Он не договорил.       Потому что один из цилиндров взорвался.       Грохот был оглушительным. Стекло разлетелось тысячами осколков, жёлтая жидкость хлынула на пол, смешиваясь с пылью и кровью. А из стены, из того самого пролома, который образовался за цилиндром, вырвалось ОНО.       Уильям Биркин. Вернее, то, во что он превратился.       Рина смотрела на это чудовище и с трудом узнавала в нём отца. Тот самый человек, который когда-то положил тёплую ладонь ей на голову и похвалил за выученную таблицу умножения, теперь был горой вздувшейся, пульсирующей плоти. Щупальца, покрытые слизью и какими-то хитиновыми наростами, хлестали по воздуху, оставляя глубокие борозды в бетонных стенах. Их как будто стало еще больше. Из разверзнутой пасти, усеянной рядами острых зубов, текла густая, тёмная жидкость. А глаза — те немногие, что ещё можно было разглядеть среди этого кошмара, — горели только одним: животным, неутолимым голодом.       Голодом, направленным на Шерри.       На чистый генетический материал. На дочь. На ключ к новой эволюции. — ШЕРРИ! — рёв чудовища был многослойным, состоящим из сотен голосов, но сквозь него пробивалось что-то человеческое. Что-то, что когда-то было её отцом.       Рина замерла. Время остановилось.       Она смотрела на это существо, и в голове проносились обрывки воспоминаний: «Это он. Тот, чей голос я слышала за стеклом. Тот, кто отдавал приказы о новых инъекциях. Тот, кто смотрел на графики, а не на меня.»       И вдруг — Шерри. Маленькая, тёплая, живая Шерри, прижимающаяся к ней прохрипела: — Рина... — прошептала девочка, и в голосе её был такой страх, что у Рины оборвалось сердце.       «Это больше не твой отец. Это монстр. И он хочет убить твою сестру.»       Что-то в ней перемкнуло. Страх — тот самый, что жил в ней двенадцать лет, что сжимал внутренности при каждом звуке шагов за стеклом, что заставлял молчать и терпеть, — исчез. Испарился, как утренний туман. Осталась только чистая, белая, ослепительная ярость.       Она шагнула вперёд, заслоняя собой Шерри. Худенькая, босая, в чужой куртке, болтающейся на плечах, — но в этот момент она чувствовала себя выше любого монстра, любого чудовища, созданного «Амбреллой». — Не смей! — крикнула она, и голос её, усиленный яростью, разнёсся по отсеку. — НЕ СМЕЙ ТРОГАТЬ ЕЁ!       Ад начался мгновенно.       Леон и Клэр открыли огонь, отступая, пытаясь отвлечь монстра. Дробовик Леона грохотал без остановки, пули Клэр одна за одной входили в чудовищную плоть. Но они отскакивали от бронированных наростов, не причиняя видимого вреда. Только злили. Только раззадоривали.       Монстр взревел и рванул вперёд. Щупальце хлестнуло по воздуху, сбивая с ног Клэр. Она покатилась по полу, чудом увернувшись от второго удара. — Клэр! — закричал Леон, стреляя почти в упор.       Но Рина не видела ничего, кроме Шерри.       Она вжала сестру в себя, заслонила своим телом, чувствуя, как маленькое сердечко колотится где-то рядом с её собственным. Монстр смотрел на них. Его глаза — те, что ещё можно было разглядеть, — горели голодом. Но в их мутной глубине мелькало что-то ещё. Узнавание? — Ка... те... ри... на... — прохрипело существо.       Рина вздрогнула, услышав своё имя из этой пасти. Но не отшатнулась. Не сдвинулась с места. — Да, — сказала она тихо, но твёрдо. — Это я. Твоя дочь. И это моя сестра. Ты не тронешь её.       Она смотрела в эти мутные, безумные глаза и видела в них отражение своей собственной боли. Где-то там, глубоко внутри этого чудовища, всё ещё билось что-то человеческое. Что-то, что помнило.       Но вирус был сильнее. Монстр заревел с новой силой и рванул вперёд. Щупальце метнулось к ним, и Рина, не думая, заслонила Шерри собой.       «Он помнит. Он знает, кто я.»       Мысль мелькнула и погасла, потому что щупальце достигло цели.       Удар пришёлся в грудь. Сила была чудовищной — Рина даже не почувствовала боли сразу, только глухую, всепоглощающую волну, которая подбросила её в воздух, как тряпичную куклу. Она пролетела несколько метров, врезалась спиной в стену и сползла на пол, оставляя на бетоне тёмный след.       Мир погас.       Не сразу — медленно, болезненно. Сначала исчезли звуки. Рёв монстра, крики Леона, плач Шерри — всё превратилось в далёкий, неразборчивый гул. Потом поплыло зрение. Стены, цилиндры, фигуры — всё смешалось в одно размытое пятно. Осталась только боль.       Она была везде. В груди, где щупальце сломало рёбра. В спине, разодранной о бетон. В голове, раскалывающейся от удара. Но самое страшное — в крови. Та самая кровь, что всегда кипела при виде заражённых, сейчас будто сошла с ума. Она металась по венам, требуя действий, требуя защиты, требуя уничтожить угрозу.       «Я не могу. Я... не...»       Сквозь пелену боли и темноты пробился голос. Тонкий, отчаянный, родной. — РИНА! НЕТ! РИНА, ПОЖАЛУЙСТА!       Шерри. Она хотела встать, побежать к сестре. Но мир уже угасал.

***

      Ей пять лет. Солнечный луч падает на ковёр в гостиной их старого дома, ещё до болезни, до лабораторий.       Это был один из тех редких дней, когда родители были дома оба. Мама возилась на кухне, папа сидел в гостиной с бумагами. Пахло яблочным пирогом — мама пекла его только по воскресеньям, и этот запах для маленькой Катерины был запахом счастья.       Она, маленькая, с русыми кудряшками, рассыпавшимися по плечам, забралась на диван рядом с отцом. Поджала ноги под себя, прижалась к его боку. Он был тёплым, от него пахло бумагой, кофе и чем-то ещё — тем особенным, папиным, что нельзя было описать словами.       Он не отрывался от толстой папки с бумагами. Его глаза бегали по строчкам, по формулам, по графикам, которые Катерине казались просто красивыми загогулинами. Но его рука — большая, тёплая, с длинными пальцами учёного — автоматически, не глядя, легла ей на голову. Пальцы перебирали её кудряшки, мягко, почти невесомо.       Катерина зажмурилась от счастья. — Папа? — М-м? — он бормочет, увлечённый формулой. Катерина знает этот звук — он где-то далеко, в своём мире цифр и открытий. Но рука на голове не исчезает, и этого достаточно. — Ты меня любишь?       Вопрос повис в воздухе. На секунду ей показалось, что он не ответит — слишком занят, слишком далеко. Но вдруг его рука замерла. Шелест бумаг прекратился.       Он оторвал взгляд от текста и посмотрел на неё.       В его глазах было что-то, чего девочка не понимала. Не та лёгкая, беззаботная любовь, которую она видела у других отцов в парке, когда те качали детей на качелях. Нет. Его взгляд был серьёзным. Почти печальным. Таким, каким смотрят на что-то дорогое, но уже обречённое.       Он не улыбнулся. — Дочь моя, — сказал он тихо, и голос его, обычно сухой и деловой, вдруг дрогнул. — Ты задаёшь очень важный вопрос.       Она замерла, боясь дышать.       Он отложил папку в сторону — впервые за всё время. Повернулся к ней всем телом, взял её маленькие ладошки в свои большие руки. Посмотрел в глаза — серьёзно, почти сурово. — Я люблю тебя, — сказал он. — Больше, чем ты можешь себе представить. Но... — он запнулся, подбирая слова. — Понимаешь, внутри меня живёт кое-что ещё. Страсть. Жажда знаний. Желание заглянуть туда, куда никто не заглядывал. Это сильнее меня.       Катерина не понимала. Она только смотрела на него своими голубыми глазами и чувствовала, как от его слов становится немного грустно. — Когда-нибудь, — продолжил он, и голос его стал совсем тихим, — эта страсть может погубить меня. Я могу... измениться. Стать тем, кого ты не узнаешь. И тогда... — он сжал её ладошки крепче, — тогда тебе нужно будет дать мне отпор. — Отпор? — переспросила девочка, не понимая. — Да. Не отступать. Не бояться. Сражаться. За себя. За тех, кого ты любишь. За то, что правильно. — Он смотрел на неё, и в его глазах блестели слёзы, которые он не позволял себе пролить. — Это будет лучшим доказательством твоей силы. И... любви.       Он наклонился и поцеловал её в лоб. Губы были тёплыми и чуть шершавыми. — Обещай мне, Катерина. Что бы ни случилось, ты не сдашься. Ты будешь бороться.       Она не понимала до конца, о чём он просит. Но видела, как это важно для него. И кивнула. — Обещаю, папа.       Он улыбнулся — впервые за весь разговор. Грустно, но тепло. — Моя хорошая, — прошептал он, прижимая её к себе. — Моя сильная девочка.       За окном светило солнце. На кухне пахло яблочным пирогом. И Катерина чувствовала себя самой любимой девочкой на свете.       Она не знала тогда, что этот разговор станет пророческим. Но она сдержит обещание. Потому что она его дочь.

***

      Сознание вернулось с прозрачной ясностью.       Рина открыла глаза и увидела всё сразу — каждую деталь, каждую мелочь, будто мир стал резче, чётче, беспощаднее.       Леон стоял в десяти метрах, прижимая руку к окровавленному боку. Его лицо было белым как мел, но он продолжал стрелять — методично, точно, без остановки. Дробовик грохотал, отдача била в плечо, но он не отступал ни на шаг. Прикрывал их. Всех.       Клэр, с лицом, искажённым усилием, тащила Шерри к груде обломков, пытаясь найти хоть какое-то укрытие. Девочка не сопротивлялась — только смотрела поверх плеча Клэр туда, где лежала Рина, и в её карих глазах застыл такой ужас, такое отчаяние, что у Рины оборвалось сердце.       Она боится за меня. Она думает, что я умерла.       А над всем этим нависало ОНО.       Чудовище, которое когда-то было Уильямом Биркиным. Его щупальца хлестали по воздуху, выбивая куски бетона из стен. Его глаза — мутные, безумные, полные только животного голода — шарили по отсеку в поисках цели. И цель была одна. Шерри. Маленькая, беззащитная, единственная, кто мог продолжить его генетическое безумие.       Рина смотрела на эту картину — на Леона, истекающего кровью, но не отступающего; на Клэр, заслоняющую собой чужого ребёнка; на Шерри, сжимающуюся в комок от страха; на чудовище, готовое уничтожить всё это одним ударом.       Её семья. Её единственная семья. Та, которую она нашла в аду. Та, за которую готова была умереть. Та, которую этот монстр — этот бывший отец — хотел отнять у неё.       Что-то щёлкнуло. Тихо. Чётко. Окончательно.       Страх испарился, будто его никогда и не было. Она больше не думала об отце. Не думала о том, что когда-то он гладил её по голове и учил таблице умножения. Не думала о том, что где-то там, в глубине этого чудовища, всё ещё теплится что-то человеческое. Не думала о прошлом, о боли, о предательстве.       Она думала только об одном: Эти люди — моя семья. И я не дам ему их убить.       Она встала.       Не шатаясь. Не падая. Просто встала — будто и не было этого чудовищного удара, будто рёбра не были сломаны, будто кровь не текла из десятка ран. Босые ноги твёрдо стояли на холодном, залитом слизью и кровью полу. Белые волосы, спутанные и мокрые, падали на лицо, но сквозь них горели глаза.       Алые. Не от света — от ярости. От той самой, что копилась двенадцать лет в стеклянной тюрьме. От той, что ждала своего часа. От той, что сейчас вырвалась наружу, сметая всё на своём пути.       Это было не пламя страха. Это был холодный, сфокусированный, абсолютный гнев.       Рина не думала. Не анализировала. Не взвешивала «за» и «против». Тело знало само, что делать. Рука метнулась в сторону, пальцы сомкнулись на осколке разбитого цилиндра — остром, как бритва, длиной с её предплечье. Края стекла блестели в тусклом свете аварийных ламп.       Она не искала удобного положения. Не примерялась. Просто, не глядя, со всей силы полоснула себя по внутренней стороне левой руки.       Не царапину. Не порез. Глубокий, режущий до кости разрез.       Кожа разошлась, обнажая мышцы, и кровь — та самая уникальная, проклятая, мутировавшая кровь, что текла в её жилах, — хлынула наружу тугой, пульсирующей струёй. Алая, почти светящаяся в полумраке, она ударила в пол, заливая бетон, смешиваясь с грязью, слизью и осколками.       Боль была ослепительной.       Но Рина её не чувствовала.       Не чувствовала ничего, кроме этой крови. Кроме силы, которая уходила из неё вместе с каждой каплей. Кроме той странной, нечеловеческой связи, что возникала между ней и этим чудовищем, когда-то бывшим её отцом.       Кровь растекалась по полу, образуя алую лужу. Она росла, ширилась, подбиралась к ногам монстра. — ЭЙ! — крикнула Рина, и её голос, обычно тихий и хриплый, прозвучал с такой силой, что, казалось, задрожали стены.       Монстр дёрнулся. Его щупальца, только что нацеленные на Шерри, замерли в воздухе. Голова — та её часть, что ещё напоминала голову, — медленно повернулась к Рине.       И он почувствовал.       Кровь. Её кровь. Та самая, что текла в его жилах когда-то. Та самая, что была ключом ко всему. Та самая, ради которой они с Аннет двенадцать лет терзали собственного ребёнка.       Мутные, безумные глаза уставились на неё. Из пасти вырвался низкий, вибрирующий звук — не рёв, не стон, а что-то среднее. Узнавание? Голод? И то, и другое.       Он шагнул в лужу её крови.       Тяжёлая, чудовищная лапа ступила в алое озеро, и по телу Рины пробежала дрожь. Не от страха — от силы. Она чувствовала его каждой клеткой. Чувствовала, как вирус внутри него откликается на её кровь, как тянется к ней, как подчиняется.       Она знала, что учёные называли это «контролем». Они мечтали об этом двенадцать лет. Они пытались подавить её сознание, чтобы получить послушное оружие.       Но они ошиблись.       Она не оружие. Она — носитель воли.       Рина закрыла глаза.       И нырнула внутрь.       Там, в темноте, за алым свечением собственной крови, она нашла его. Огромный, пульсирующий, чудовищный клубок вируса, который когда-то был Уильямом Биркиным. Он тянулся к ней, жаждал её, хотел поглотить.       Но она была сильнее.       Она не просто выпустила кровь. Она направила её.       Всю свою волю. Всю боль двенадцати лет. Всю ярость, копившуюся в стеклянном гробу. Всю любовь к тем, кто стоял за её спиной. Всё отчаяние. Всю надежду.       Всё это она вложила в один, чёткий, не терпящий возражений мысленный приказ, сфокусированный через её изливающуюся жизненную силу, через каждую каплю алой крови, растекающейся по полу: «УМРИ».       Монстр застыл.       Сначала просто замер — будто время остановилось. Потом его чудовищное тело сотрясла судорога. Щупальца дёрнулись, забились в воздухе, выгибаясь под невозможными углами. Из пасти вырвался звук — не рёв, не стон, а человеческий крик. Крик боли. Крик агонии. Крик, в котором слышалось что-то... облегчение?       Вирус внутри него, узнавший высшую волю, подчинился. Но подчинение это означало смерть. Клетки разрывались, ткани плавились, мутации обращались вспять. Организм, искалеченный и переписанный, не выдержал приказа.       Чудовище рухнуло на колени.       Огромная туша содрогалась в предсмертных конвульсиях, но что-то менялось. Вздувшаяся плоть опадала, щупальца безжизненно падали на пол, и сквозь этот кошмар проступило лицо. Человеческое лицо. Измождённое, залитое кровью, но узнаваемое.       Уильям Биркин смотрел на дочь. — Ка... те... ри... на... — прохрипел он, и голос его был тихим, почти неслышным. Глаза, очистившиеся от мутной пелены, смотрели на неё с такой болью и любовью, что у Рины разорвалось сердце.       Она шагнула ближе, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме этого взгляда. — Отец... — Люблю... — выдохнул он, и каждое слово давалось ему с чудовищным трудом. — В кармане... халата... забери... спасение...       Его рука — та, что ещё сохранила человеческую форму, — дрожа поднялась и указала на разодранный, залитый кровью лабораторный халат, всё ещё висящий на чудовищном теле. — Берегите... себя... — прошептал он. — Сестру... береги...       Рина, не думая, не колеблясь ни секунды, рванулась вперёд. Запах смерти, крови, разложения ударил в нос, но она не обращала внимания. Её пальцы скользнули в карман халата и нащупали холодный, гладкий предмет.       Флешка.       Маленькая, металлическая, с гравировкой «Проект „Адаптация“ — резервная копия». — Что это? — выдохнула Рина, но ответа не последовало.       Уильям Биркин смотрел на неё. В его глазах, наконец-то ясных, человеческих, стояли слёзы. — Прости... — прошептал он одними губами. — За всё... прости...       В этот миг Леон, превозмогая боль, и Клэр, собрав последние силы, дали залп из всего, что у них было. Гранаты, пули, дробины — всё влетело в ослеплённую, парализованную уязвимость на спине чудовища.       Раздался оглушительный взрыв плоти и брони.       Тот, кто был Уильямом Биркиным, рухнул. Окончательно. Навсегда.       Сила, хлынувшая из Рины, иссякла так же внезапно, как и появилась. Темнота поползла по краям зрения. Ноги подкосились, и она рухнула бы на пол, если бы чьи-то руки не подхватили её на лету. — Рина! Рина, чёрт возьми, не смей! — голос Леона, хриплый, отчаянный, пробивался сквозь нарастающий звон в ушах.       Она попыталась улыбнуться. Получилось криво, наверное. — Я... сделала... — прошептала она. — Я дала... отпор... — Ты идиотка, — выдохнул он, прижимая её к себе. — Самая лучшая, самая сильная идиотка, которую я когда-либо встречал. Держись. Только держись.       Рина закрыла глаза, чувствуя, как тепло его рук разливается по телу.       В темноте, куда она проваливалась, ей почудился голос отца — не чудовищный, не искажённый вирусом, а тот самый, из детства: «Молодец, Катерина. Хорошая работа».       И она улыбнулась. Она крепко сжимала в ладони флешку, зная, там что-то очень важное.       Но сила, хлынувшая из Рины, иссякла так же внезапно, как и появилась. Темнота поползла по краям зрения. Последнее, что она почувствовала, прежде чем сознание ускользнуло, — сильные руки, подхватившие её на лету, и знакомый, хриплый от напряжения голос где-то у самого уха: — Держись, маленький коп. Я тебя вытащу.       И тогда она позволила себе отпустить всё. Боль, страх, ярость. Оставив в темноте только смутное, тёплое чувство безопасности.