Пуля на двоих

Утро выдалось тихим, почти липким от сна. Кристина и Витя валялись в кровати, укутавшись в одеяло, как в кокон. За окном ещё толком не проснулся город — серое небо, дворник шаркает метлой, где-то вдали гудит троллейбус. Витя сопел рядом, закинув руку ей на талию, а Кристина уже начала проваливаться обратно в сон, как вдруг — тр-р-р-р, резкий, противный звонок телефона разрезал тишину. Кристина вздрогнула, нащупала трубку на тумбочке. — Алло?.. На том конце была Катя, её тётка. Голос — глухой, надломленный, будто человек говорит сквозь ком в горле. — Крис… — пауза. — Срочно приезжай в больницу. У Кристины внутри всё ухнуло куда-то вниз. — Что случилось?.. — но Катя уже почти плакала. — Просто приезжай. Пожалуйста. Кристина медленно опустила трубку. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Она резко повернулась к Вите и потрясла его за плечо. — Вить… вставай. Что-то стряслось. Витя сразу проснулся, без лишних вопросов натянул джинсы, куртку — и уже через десять минут они мчали в больницу. Машина летела по пустым утренним улицам, радио хрипело какую-то старую попсу, но Кристина ничего не слышала. В голове гудело, руки дрожали. В больнице пахло лекарствами и безнадёгой. Кристина почти бегом ворвалась в палату. На койке лежал Ростислав — бледный, осунувшийся, будто из него выкачали всю жизнь. Рядом сидела Катя, уткнувшись лицом в ладони, плечи тряслись — она рыдала, уже не сдерживаясь. — Привет, Стрекоза… — тихо сказал Ростислав и попытался улыбнуться. Кристина подошла, села рядом, взяла его холодную руку в свою. — Дядь Слава… — Ты знаешь… ты стала страшно похожа на мою мать. Один в один. Она бы гордилась такой внучкой. Он замолчал, тяжело вздохнул. — Жаль, что Ярослав тебя так и не увидел… он бы точно тобой гордился. Катя всхлипнула громче. — Дядь Слав, ты чего… — Кристина сжала его руку сильнее. Витя стоял позади, молча, гладил Кристину по плечам. — Ты прости меня, Стрекоза… — вдруг сказал Ростислав. — Это я Игоря убил. — Чего?! — у Кристины глаза округлились. — Ты о чём вообще?.. — Я видел, как ты тогда вылетала из-под его подъезда. Я всё знал. Игорь… он сын нашего партнёра. Тридцать лет назад мы с его отцом и твоим отцом крутили один бизнес. Потом его отца завалили, Ярик его усыновил, потом Наташа опекунство взяла. Когда Игорю стукнуло двадцать — я подтянул его в дело. А он, гад, начал крысятничать: бабки тырить, потом вообще спер бриллианты, которые твоему отцу принадлежали. Голос у него слабел, но он упрямо продолжал: — Я приехал к нему поговорить. После того как ты убежала, я поднялся к нему. Он ещё дышал. Я спросил, где камни и деньги… а он меня послал. Ну… я и разобрался. Мои люди его тело убрали. Ты ни в чём не виновата, слышишь? Ни в чём. Кристина плакала беззвучно. — Дядь… Он перевёл взгляд на Катю: — Катюх… ты прости меня, что всё так закончилось. Я тебя люблю. — Слава, не надо… — рыдала Катя. Ростислав посмотрел на Витю: — Виктор… береги её. Только попробуй обидеть — я тебя и с того света достану. В этот момент приборы истерично запищали. — Слава! — закричала Катя. В палату влетели врачи, выгнали всех за дверь. Кристина и Катя рыдали. Витя обнял жену, прижал к себе, шептал что-то, но слова не доходили. Через пару минут вышел врач. — Мы сделали всё, что могли… но он умер. Катя и Кристина не сдержались — слёзы накрыли обеих сразу, по-настоящему, навзрыд. Их кое-как успокоили, усадили, дали воды, но это уже ничего не меняло. Позже Кристина и Катя поехали в дом Ростислава. В дороге молчали — говорить было не о чем и нечем. Дом встретил их гнетущей тишиной. Катя открыла дверь, и Кристина почти сразу прошла вглубь. На полке стояла фотография дяди. Она взяла её в руки, всмотрелась в знакомое лицо — и снова сломалась. Слёзы потекли сами, беззвучно. Катя села рядом, прижалась к ней плечом и тоже заплакала. Они сидели так долго, будто время просто остановилось. Несколько следующих дней Кристина провела в этом доме. Она почти не выходила из комнаты, плакала днём и ночью, не замечая ни часов, ни света за окном. Всё внутри было пусто и больно одновременно. День похорон выдался тяжёлым и серым. Людей пришло много — знакомые, партнёры, старые друзья Ростислава. Кристина и Катя были в чёрных платьях. Кристина держалась из последних сил: синяки под глазами, бледное лицо, опухшие от слёз глаза. Катя тоже едва держалась. Витя всё время был рядом с Кристиной, поддерживал её за руку, не давая упасть. После похорон их пригласили к нотариусу — огласить завещание. В кабинете было душно и формально. По завещанию бизнес и дом Ростислава отходил Кате, а квартира и деньги — Кристине. Когда они вышли на улицу, Кристина сразу сказала: — Можно… иногда у тебя ночевать? Катя посмотрела на неё с болью и раздражением одновременно: — Кристин, не говори глупостей. Это и твой дом. Живи там сколько хочешь. Они поехали к Кате. Кристина зашла в комнату, которая раньше принадлежала Ростиславу и Кате, остановилась на пороге и долго смотрела вокруг — будто боялась сделать лишний шаг. Прошла ещё неделя. Кристина почти не выходила из комнаты. Не ела, не пила, просто лежала на кровати, уставившись в одну точку, и плакала. Будто выключили человека — осталась только оболочка. Катя заходила к ней почти каждый день: уговаривала поесть, просила просто поговорить, хоть слово сказать. Витя тоже приезжал каждый день. Садился рядом, брал Кристину за руку, пытался привести её в чувства, иногда просто молчал — потому что иногда молчание было единственным, что не ранило ещё сильнее. Прошло ещё несколько дней. В доме стояла вязкая, давящая тишина — такая, что звенела в ушах. Кристина всё так же лежала в комнате, зашторив окна. День и ночь для неё давно смешались, время потеряло смысл. Она не отвечала на звонки, не выходила даже в коридор. Просто лежала и смотрела в потолок, прокручивая в голове одни и те же слова, один и тот же голос. Катя снова зашла к ней под вечер. В руках — тарелка с супом, давно остывшим. — Крис… ну хоть пару ложек, — тихо попросила она. Кристина не повернула головы. — Не хочу… — едва слышно ответила она. Катя поставила тарелку на тумбочку, села рядом. — Ты так себя угробишь. Он бы этого не хотел. Эти слова будто резанули. Кристина резко села, глаза наполнились слезами. — Не говори за него… — прошептала она. — Ты не знаешь, чего бы он хотел… Катя сглотнула, но спорить не стала. Только тяжело вздохнула и вышла, тихо прикрыв дверь. Чуть позже приехал Витя. Он не стал стучать — просто вошёл, как делал это каждый день. Сел на край кровати, долго молчал. Потом осторожно сказал: — Крис… я рядом. Слышишь? Куда бы ты ни провалилась — я всё равно рядом. Витя сжал её руку крепче. — Ты мне нужна. Кристина вдруг разрыдалась — впервые по-настоящему, с всхлипами и дрожью. Она уткнулась ему в грудь, вцепилась в кофту. Витя держал её крепко, гладил по волосам, шептал что-то простое, живое — чтобы вернуть её обратно. Этой ночью Кристина впервые вышла из комнаты. Медленно прошла на кухню, налила себе воды. Руки дрожали, но она сделала несколько глотков. Потом — налила себе супа и сьела пару ложек. Катя, увидев это, отвернулась к окну, чтобы скрыть слёзы. На следующий день Катя зашла в комнату и увидела, что Кристина сидит на кровати. Это было впервые за долгое время. В руках она держала старые фотографии — те самые, которые когда-то хранил Ростислав. На снимках он улыбался, обнимал маленькую Кристину, держал её за руку, смеялся. — Он всегда был рядом… — едва слышно сказала Кристина. — Я даже не успела ему сказать спасибо. Катя села рядом и обняла её. Обе долго молчали, но в этом молчании было больше тепла, чем во всех словах. На следующий день Кристина впервые вышла во двор. Воздух показался ей непривычно холодным и резким, но таким живым. Она медленно прошлась по дорожке, остановилась у старого дерева, под которым Ростислав любил сидеть по вечерам. Витя был рядом, но не торопил, не задавал вопросов — просто шёл следом. — Мне страшно дальше жить без него, — наконец произнесла Кристина. — Я знаю, — ответил Витя. — Но ты не одна. Она посмотрела на него, и в её взгляде впервые за долгое время появилась не только боль, но и усталое доверие. Кристина глубоко вдохнула, вдыхая свежый воздух. Боль никуда не исчезла, но теперь рядом были люди, которые не давали ей окончательно утонуть в ней. И где-то глубоко внутри впервые за долгое время шевельнулась мысль, что, возможно, она всё-таки сможет жить дальше — ради памяти дяди и ради самой себя.