Замкнутая цепь

Он замер на последней ступеньке винтовой лестницы, ведущей в столовую. Яркий, почти агрессивный свет, лившийся из распахнутых дверей, резал глазницы после полумрака коридоров. Оттуда же доносился знакомый гул — перебивающие друг друга голоса, звон вилок о тарелки, Киллеров саркастический смешок. Год. Целый год он был здесь. «Хоррором». И все равно этот вход каждый раз вызывал мелкую дрожь в костяшках пальцев. Не страх. Скорее… ожидание фальшивой ноты в тщательно разученной партитуре. Ну что, актер, пора на сцену, — мысленно процедил он, делая глубокий, совершенно ненужный вдох. Забыть про Папируса. Забыть про прах. Улыбайся, болван. Он вошёл, стараясь держаться уверенно. Разговоры на секунду стихли — три пары глазниц скользнули по нему, оценивающе, привычно. Потом Кросс махнул рукой: — О, Хоррор! Садись, как раз твоя порция остывает! Киллер не отрываясь от тарелки пробормотал: — Уже не остывает, а окостеневает. Как твои шутки, Кросс. Кросс только вздохнул, привычно игнорируя подколку. Он прошел к свободному стулу рядом с Дастом. Тарелка с еще теплым рагу действительно ждала. Место во главе стола пустовало — Босс задерживался. — Ну, добро пожаловать обратно в логово психов! — Киллер наконец оторвался от еды, ухмыляясь. — Как прошло твое сольное выступление в той АУ? Надеюсь, хоть кого-нибудь напугал до усрачки? А то ты последнее время как-то… мягко работаешь. Он насадил на вилку кусок мяса, стараясь не смотреть на него. Аппетит, как всегда в первые минуты после возвращения с «работы», был на нуле. Тело помнило запах гари, пыли, крики. Он заставил себя поднять кусок ко рту. — Ничего особенного, — ответил монотонно, откладывая вилку. Мясо казалось резиновым. — Лежал в руинах библиотеки, делал вид, что читаю сгоревшие книги. Потом появился этот… энтузиаст в плаще и с мечом света. Сказал что-то про «освобождение от тьмы». — Он пожал плечами. — Я вежливо предложил ему уйти. Он не послушал. Пришлось объяснить топором. Стало тихо. Скучно. Кросс поморщился. — Всегда можно было просто… нейтрализовать. Без фанатизма, Хоррор. — «Нейтрализовать»? — Киллер фыркнул. — Это как? Цветочками закидать? Топор — это классика, Кросс! Надежно, эффективно, оставляет… беспорядок. В отличие от твоих аккуратных дырок от бластеров. Скууууучно. — А брат? Ты не возвращался в свою ау — Голос Даста, низкий и монотонный, как скрип не смазанной двери, прозвучал неожиданно. Он не смотрел на него, его пустые черные глазницы были прикованы к его собственной тарелке, где он методично нарезал картофель на идеальные кубики. Вопрос ударил, как нож под ребро. Тот самый вопрос. Год прошел, а ощущение — будто вчера. Ком вины и горечи встал в горле. Несуществующий желудок сжался. Точно. Аппетита не будет. Он посмотрел на свой кусок мяса — он вдруг стал напоминать что-то мелкое и пушистое, залитое кровью в снегу. Тошнота подкатила волной. Не сейчас. Не при них. Он медленно, слишком медленно, положил вилку. Звон металла о фарфор прозвучал оглушительно громко в внезапно наступившей тишине. Кросс и Киллер переглянулись. Даст поднял голову, его не читаемое выражение казалось вопросительным. — Я… не голоден, — выдавил он, вставая. Голос звучал хрипло, чужим. — Простите. Он вышел из столовой, не глядя ни на кого. Шел быстро, почти бежал по знакомым коридорам, пока не врезался в свою дверь. Ключ дрожал в руке, щелчок замка прозвучал как выстрел. Спиной прижался к холодному дереву и сполз на пол, поджав колени. Год. Целый год он играл в «своего». А один глупый вопрос — и все рухнуло, как карточный домик в АУ Обреченных. Почему? Вина перед тем Папирусом? Обида, что он ушел, а он остался мучиться? Или просто вечная усталость от этой проклятой игры? Слезы? Опять? Казалось, за год он выплакал все, что мог. Но нет. Они текли тихо, без рыданий, оставляя соленые дорожки на костяных щеках. Просто… пустота, вытекающая наружу. Он сидел так, пока дрожь не утихла, а слезы не высохли сами собой. Потом поднялся, пошатываясь, подошел к письменному столу. Вытащил из инвентаря Записную Книжку. Тяжелую, холодную. Единственное постоянное. Запись… Что писать? «Сегодня Даст спросил про брата. Опять расплакался. Как идиот. Прошли тысяч и лет, а я все та же тряпка». Он сжал перо так, что костяшки пальцев побелели. Ирония… В его прошлой, человеческой жизни, он бы, наверное, мечтал о реинкарнации. О вечности. Приключениях. Магии. Сейчас? Он бы отдал все за одну спокойную смерть. За забвение. Другие люди не знают, каково это — просыпаться в чужом теле, знать, что ты вор, и ждать, когда маска неизбежно сорвётся. Каково это — умирать снова и снова, в муках, в одиночестве, зная, что через мгновение начнется новый кошмар. Им повезло. Перо дрогнуло, оставив кляксу. Гнев. Внезапный, белый и беспощадный. На кого? На судьбу? На себя? На эту проклятую книгу, которая хранила все его страдания, но не хранила ни единого упоминания о том, кем он был? Кто он? Человек? Мужчина? почему он, такой дурак, тогда, в самом начале, даже имени своего не записал?! «Зачем?!» — мысленный вопль сорвался с несуществующих губ. Книга взлетела в воздух и с глухим стуком врезалась в каменную стену. Страницы веером, переплет треснул. Он смотрел на нее, задыхаясь от ярости и бессилия. Потом гнев схлынул так же внезапно, как и накатил, оставив после себя только ледяную пустоту и стыд. Он подошел, поднял потрепанный том, прижал к груди. И разревелся. По-настоящему. Громко, некрасиво, как ребенок. Слезы текли ручьями, смывая пыль и чернильные пятна с обложки. Он забился в угол, засунув себя в узкое пространство между шкафом и стеной, натянув одеяло на голову, как капюшон. Мир сузился до темноты, запаха пыли и собственных всхлипов. — Хоррор? — Голос за дверью был тихим, но он его услышал. Найтмер. Его шаги не издавали звука, но он чувствовал его присутствие, тяжелое, как грозовая туча. Он замер, прижав книгу к себе. Голос был осипшим от плача: — Д-да, Босс? Ответа не последовало. Вместо него щелкнул замок — у него, конечно, были ключи от всего. Дверь открылась, впуская полосу света из коридора. Он зажмурился. Должно быть, выглядел отвратительно: красные глазницы, мокрые следы на черепе, потрескавшиеся от сжатия костяшки пальцев. И этот пустой, потерянный взгляд. Найтмер вошел, закрыв дверь за собой. Его огромная фигура заполнила комнату. Он не сказал ни слова осуждения, не поморщился. Просто внимательно посмотрел на него, забившегося в угол, с книгой в руках, как с щитом. В его оранжево-желтых глазах не было ни насмешки, ни раздражения. Только… усталое понимание? Или просто расчет? — Я узнал о вопросе за ужином, — начал он, его голос был непривычно ровным, без привычной повелительной нотки. — О том, что он вызвал… нежелательную реакцию. — Он сделал паузу. — Моя вина. Я должен был предупредить их. Или дать тебе выбор — что рассказывать. Оставлять прошлое открытой раной… безответственно с моей стороны. Он поджал губы. Его слова… они были правильными. Но они не касались сути. Они не знали о настоящем прошлом. О вечном круговороте. О том, что боль Даста — лишь капля в море его личного ада. Обида, злость и беспомощность снова сжали горло. Глаза снова зажгло. Не сейчас! Но Найтмер, кажется, почувствовал бурю. Он не стал ждать ответа. Просто шагнул вперед и… обнял его. Неловко, по-медвежьи, его щупальца осторожно обвили его хрупкую фигуру. И это было последней каплей. Книга выпала из рук. Он вцепился в его плащ, спрятал лицо в складках ткани и разрыдался. Не тихо, а громко, истерично, выкрикивая что-то бессвязное про несправедливость, про вечные смерти, про то, как все болит. Он не говорил. Не утешал глупыми словами. Он просто стоял, держал, и он чувствовал, как холодная, методичная сила вытягивает из него клубящийся черный негатив — горечь, ярость, отчаяние. Это не было исцелением. Это была временная передышка. Но она была ему нужна. Отчаянно.

***

Очнулся он в своей кровати. В комнате царила кромешная тьма — окна были занавешены плотными шторами, только тонкая щель под дверью пускала слабый луч света. Тело чувствовало себя выжатым, опустошенным, но… странно легким. Как после долгой болезни. Голова была ясной, без привычной тяжести. Он сел, откинув одеяло Ну вот и выставил себя полным истериком. Опять. Мысль промелькнула с привычной долей сарказма. Но даже самобичевание звучало вяло. Ему было все равно. Пусто. В темноте он разглядел очертания тумбочки. И на ней — тарелку, накрытую магическим куполом, сохраняющим тепло. Под ним угадывались очертания бутербродов и яблока. Он застыл. Милота? Забота? В этом замке? Это было так абсурдно, что на его лице медленно, против воли, расползлась слабая улыбка. Кто бы мог подумать. Монстры с завтраком в постель. Он дополз до тумбочки, снял купол. Аромат свежего хлеба и ветчины ударил в нос. И странное дело — аппетит проснулся. Настоящий. Он съел все, запивая водой из стоявшего рядом стакана. Каждый кусок казался наградой за пережитый ад. Когда тарелка опустела, он поймал себя на мысли: А книга… Плевать. Утром разберется. Сейчас — сон.

***

Книгу он, конечно, утром не достал. А потом забыл насовсем. Жизнь в замке вошла в своеобразную колею. Ирония судьбы заключалась в том, что за год он… вписался. Как заноза в палец — неудобно, иногда больно, но уже часть пейзажа. Миссии стали рутиной. Дрались со Звездными — Дримом, Инком, Блу. Возвращались. Кросс зашивал раны своими идеальными, почти хирургическими швами. Киллер отпускал саркастичные комментарии по поводу боевого стиля каждого «Хоррор, твой топор — это старье, как копье у пещерного человека! Но, черт возьми, эффектно!». Даст молча чинил оружие или сидел в углу. Иногда играли в карты. Киллер жульничал. Кросс возмущался. Даст молча забирал банк. Смотрели ужастики. Киллер комментировал каждую смерть «О, классика! Кишки через бензопилу! Не хватает только моего фирменного штриха — улыбки жертве в последний момент!». Кросс ворчал на неточности анатомии. Даст засыпал через десять минут. Найтмер наблюдал со стороны, как паук в центре паутины. Иногда давал задания. Иногда читал нотации о важности Баланса и коварстве Дрима. Он научился кивать в нужных местах. Были моменты, почти… хорошие. Когда после особенно тяжелой миссии они все валялись в гостиной, потрепанные, но живые, и Киллер начинал рассказывать совершенно невозможные байки о своих «подвигах». Или когда Даст неожиданно ставил чашку горячего какао рядом с ним, ничего не говоря. Или когда Кросс, бормоча что-то о «необходимости релаксации для боевой эффективности», устраивал сеанс групповой медитации. Киллер неизменно корчил рожи, Даст засыпал, он изображал сосредоточенность. Он позволял себе расслабиться. Ненадолго. Забыть о вечном колесе. Поверить, что здесь может быть… не дом. Но перевалочный пункт без немедленных пыток. Опасная иллюзия. Именно в такой момент спокойной рутины, когда команда ушла на очередное «энергичное поддержание баланса», а он остался в замке вылечивать сломанное ребро, его и навестил Эррор. Он стоял на кухне, пытаясь одолеть капризную кофеварку Найтмера. В одной руке — инструкция, в другой — отвертка. На нем был старый, растянутый свитер Кросса и спортивные штаны. Волосы? Какие волосы? Череп. В общем, вид был не то чтобы боевой. — Ну давай же, железяка проклятая, — бормотал он, тыча отверткой в невинную кнопку. — Хоть один раз сработай нормально! Я не прошу латте с сердечком! Просто черный кофе! Как у людей! Вернее, как у скелетов!.. Звук глючного портал ор услышал раньше, чем раздался голос. Низкий, вибрирующий, наполненный бесконечной усталостью и… легким любопытством: — «Как у людей»? Странная фраза для обитателя Найтмерова логова. Он вздрогнул так, что отвертка выпала из рук и с грохотом покатилась по кафелю. Медленно обернулся. В дверном проеме, залитый зловещим алым светом собственной ауры, стоял Эррор. Его черно-красная форма, рваный плащ, горящие оранжевые глаза-щели — все было знакомо до боли. До тошноты. Он был им. Не раз. Знал этот вес разрушения на душе, эту вечную боль в костях, это чувство безысходного падения. Он смотрел на него. Не с агрессией. С… оценкой. Как ученый на редкий, но неопасный экземпляр. — Эррор, — произнес он ровно, стараясь не выдавать ни страха, ни странного чувства родства. — Наш Босс на задании. Звездные устроили вечеринку в Нейтральной АУ. Пришлось вмешаться. — Я не к Найтмеру, — ответил он, шагнув в кухню. Его взгляд скользнул по кофеварке, по отвертке, по его свитеру. — Мне доложили о… новом элементе в его предсказуемой команде. «Хоррор», верно? С топором и странной аурой. — Он наклонил голову. — Ты не похож на его обычный… материал. Недостаточно злобен. Слишком много… недосказанности. Он пожал плечами, поднимая отвертку. — Спасибо, полагаю? Злоба — это Киллер. У меня просто работа. Поддерживать баланс. Топором. — Он ткнул отверткой в кофеварку. Та злобно шипнула. — Как некоторые — кодами и бластерами. Разные методы, один результат. Хаос. Эррор усмехнулся. Звук был похож на скрежет ржавых шестеренок. — «Баланс». Слово, которое любят повторять и Найтмер, и Дрим. Оба слепы. Оба не видят истинной природы вещей. Вселенная — это ошибка. Шум. Боль. И только Тишина… только Пустота — истинное избавление. — Его голос стал жестче. — Баланс между болью и чуть меньшей болью? Жалкая пародия на спасение. Он замер. Знакомый фанатизм. Знакомая пропасть. Он видел ее со дна слишком много раз. — Пустота… — задумчиво протянул он, глядя на искрящуюся кофеварку. — Это скучно, Эррор. Представь: нет боли. Нет радости. Нет… этого дурацкого кофе, который не хочет вариться. Просто… Ничто. Вечность Ничего. Разве это не худшая из пыток? Хаос… — он повернулся к нему, его голубой и красный огоньки в глазницах горели странным блеском. Он бы никому не признался, но идея абсолютной пустоты была его мечтой. Он больше всего хочет, что бы его жизнь закончилась. — …хаос хотя бы интересен. Он… непредсказуем. Как вот эта штуковина. — Он стукнул по кофеварке. Та вдруг громко булькнула и выдала струю черного, обжигающего кофе прямо на столешницу. — Видишь? Сюрприз. Эррор смотрел на растекающуюся лужу, потом на него. В его оранжевых глазах мелькнуло что-то… неожиданное. Не гнев. Не презрение. Скорее… недоумение, смешанное с искрой интереса. — Ты… странный, Хоррор, — произнес он наконец. — Говоришь как тот, кто видел Край. И вернулся. Не испугавшись. Он налил кофе в случайно стоявшую рядом чашку. Поднял ее в подобии тоста. — Видел много краев, Эррор. Разных. И знаешь что? Даже в самой глубокой Пустоте… всегда найдется какая-нибудь досадная мелочь. Вроде невозможности выпить кофе. Или вечно повторяющегося кошмара. — Он сделал глоток. Горячо. Крепко. Отвратительно горько. — Хаос надежнее. В нем всегда есть шанс… на неожиданно хороший кофе. Он смотрел на него еще несколько секунд. Потом его губы, если это можно было назвать губами, дрогнули в подобии улыбки. Беззвучной. Безрадостной. Но улыбки. — Возможно… — пробормотал он. — Возможно, ты не совсем безнадежен. Для обитателя этого логова. — Он развернулся, его шарф взметнулся. — Наслаждайся… хаосом. Пока можешь. Он растворился в глючном портале, оставив после себя запах чего-то непонятного и странное чувство… не то понимания, не то грусти. Он допил кофе, глядя на лужу на столешнице. Мирно. Спокойно. Почти… счастливо. Вот так, — подумал он, ставя грязную чашку в раковину. Влился. Поговорил по душам с Эррором о природе мироздания за кофе. Жизнь удалась. Горькая усмешка тронула его губы. Иллюзия. Все это — розовые очки. И рано или поздно они упадут. Он вытер лужу. Привел кухню в порядок. Забыл про кофеварку. Забыл про странный визит. Позволил себе поверить в этот хрупкий, абсурдный покой. Хотя бы до возвращения команды. Конечно, сделал это зря. Покой в замке Найтмера был такой же иллюзией, как и его надежда на забвение. Иллюзия, которая рушилась всегда. Специально. В самый неподходящий момент.