Invisible String

Кровь из рассечённой брови не переставала течь со второго раунда, заливая собой всё лицо, а левый глаз полностью опух из-за гематомы, ограничивая обзор. Каждый вдох был коротким и резким от напряжения, но он упрямо всё игнорировал. Весь мир Ли Минхо сузился до размытого силуэта напротив. В глазах соперника — действующего чемпиона, американца с сильнейшим ударом — не осталось прежней уверенности. Минхо методично разрушал его уверенность с первой секунды их поединка, и только гордость, присущая чемпионам, заставляла Диаса продолжать сражаться. А теперь он лежал на канвасе — тяжёлый лоу-кик Минхо сделал своё дело — прижимая локти к рёбрам и стараясь прикрыть голову. По всем правилам спорта Ли Минхо уже был чемпионом: он доминировал все пять раундов, переигрывая американца на классе. И сейчас ему оставалось только навалиться сверху, вжать потрясённого чемпиона в сетку и закончить этот бой одним из сотен приёмов, которые он оттачивал до автоматизма. Тысячи людей, находящихся там, подались вперёд, затаив дыхание: Ли Минхо был мастером борьбы, и сейчас он находился в своей истинной стихии. Пять секунд, может, десять — и у UFC появился бы новый неоспоримый чемпион. Эксперты перед боем в один голос говорили о том, что единственный шанс Минхо выиграть — перевести бой в партер, потому что в стойке против Диаса у него бы не было шансов — тот был сильнейшим ударником. И сейчас от момента, чтобы одновременно исполнить их прогнозы и забрать долгожданный пояс, Минхо отделяло несколько мгновений. ​Он сделал стремительный шаг, сокращая дистанцию, и мгновенно оказался над соперником. Рефери уже занял позицию, наклонившись к бойцам, готовый остановить поединок в любую секунду, как только Диас перестанет активно защищаться, чтобы зафиксировать технический нокаут. Миллионы людей перед экранами и тысячи на трибунах ожидали финального броска, смертоносного граунд-энд-паунд или удушающего, который поставил бы точку. Но Минхо, вместо того чтобы обрушить на Диаса всю мощь своей борьбы, внезапно сделал шаг назад. ​Он выпрямился, тяжело дыша, и жестом руки приказал чемпиону подниматься. ​Арена ахнула. Рефери недоуменно моргнул. Даже Диас, чьё лицо превратилось в сплошной кровоподтёк, на мгновение замер, не веря в происходящее. Минхо добровольно отказался от своего главного преимущества — от легкого пути, который бы сулил ему пояс через десять секунд. Финишировать Диаса в партере было бы легко, и именно поэтому Минхо не хотел этого. Он слишком долго шёл к своему титульному бою, и такая победа не смогла бы его удовлетворить. Прямо в центре октагона, там, где кровь стёрла логотип спонсора, Ли Минхо выпрямился во весь рост. Несмотря на пронзительную боль в ребрах, он опустил руки. Его защита исчезла. На окровавленном лице расцвела дерзкая, почти безумная ухмылка. Он посмотрел на Диаса и указал пальцем себе под ноги. Диас понял сразу, и в нём Минхо увидел гордость и такую же упрямую злость. Американец кивнул, приняв вызов, и поднялся. Он понял: этот парень пришел не за титулом — он пришёл за его душой. Арена, гудящая напряжением, на мгновение замолкла, а затем взорвалась с новой силой. Люди, не ожидавшие такого поворота, встали с мест, завороженно наблюдая за происходящим в клетке. И они пошли друг на друга в последний раз, без попыток уйти в сторону. Забыв о технике, о защите и не обращая внимания на кричащих от ярости тренеров, они начали избивать друг друга с такой яростью, что звуки ударов, казалось, заглушали шум толпы. На табло оставалось всего десять секунд, но оба понимали, что они продлятся вечность и будут стоить им очень многого. 0:08: Диас вложил весь свой гнев в тяжелейший правый хук. Кулак врезался точно в скулу Минхо, отбрасывая его голову назад, из-за чего кровь и пот фонтаном брызнули с его лица, но Ли остался стоять на месте. 0:05: ответ Минхо не заставил себя ждать. Он всадил серию коротких, сокрушительных ударов в челюсть действующего чемпиона, из-за чего колени Диаса на мгновение подогнулись. Они стояли и уничтожали друг друга, секунда за секундой, в самом центре октагона, под ослепительным светом и рёвом десятков тысяч голосов. Люди хватались за головы, не в силах поверить, что Минхо добровольно поставил на кон гарантированную победу. ​0:02 на табло. ​Диас замахнулся для последнего, отчаянного оверхенда, способного снести голову, и Минхо, не став уклоняться, замахнулся в ответ. Он вложил в этот удар всё: годы тренировок, одиночества, каждую пролитую каплю крови и неукротимое желание показать миру, кто он такой. ​Бам. ​Звук от столкновения его кулака с подбородком Диаса был похож на щелчок. ​Удар Минхо оказался быстрее и точнее. Диас замер, его глаза мгновенно стали пустыми, остекленевшими. Всё его тело в одну секунду лишилось опоры, превратившись в тяжелый, безвольный груз. Он рухнул плашмя, лицом вниз, прямо в ту самую точку логотипа, на которую Минхо указывал пальцем всего несколько секунд назад. И в этот момент арена взорвалась. Шум обрушился разом — рёв, крики, грохот. Его имя разрывало пространство, тысячи голосов слились в один, и Минхо чувствовал это даже сквозь звон в ушах. Октагон начал вибрировать под ногами, а свет прожекторов стал ещё ярче, почти слепящим. Минхо снял капу дрожащими пальцами. Они плохо слушались — скользили, перепачканные кровью и дрожащие от напряжения, и подрагивали от напряжения. Он сплюнул на канвас, провёл тыльной стороной перчатки по лицу, но только больше его испачкал. И поднял взгляд. Соперника уже окружили врачи, а это значит… Бой окончен. Он сделал это. Через секунду октагон превратился в хаос. Со Чанбин, его менеджер и лучший друг, перелез через сетку, сметая охрану, и с разбегу налетел на Минхо, едва не сбив его с ног. — Ты сумасшедший! Ты просто чертов псих, Минхо! — орал он, захлебываясь от восторга. — Ты сотворил историю! Ты понимаешь это?! Это лучший нокаут, что я видел! Вскоре и другие люди с его угла начали наперебой восторженно поздравлять его, но до Минхо всё доносилось словно сквозь толщу воды. Не обращая внимания ни на что, он рухнул на колени и запрокинул голову к крыше арены. В сознании вдруг вспыхнули обрывки воспоминаний — ранние подъёмы, пустые залы, кровь на бинтах, поражения в самом начале, после которых хотелось лечь и не вставать. Всё это стало частью его истории, фундаментом, и наконец-то привело его к этому моменту. Среди всех нахлынувших чувств не было лишь одного — удивления. Он знал, что это произойдёт. Он знал, что сегодня он наконец-то заберёт то, что принадлежало ему, даже если многим казалось, что его беспроигрышной серии наконец-то придёт конец, ведь Диас был гораздо опытнее и сильнее его предыдущих противников. Но сегодня Минхо отправил в нокаут лучшего ударника в дивизионе, не оставив никому ни единого повода усомниться в своём превосходстве и осмелиться назвать это апсетом. Медики окружили и его тоже: кто-то приложил пакет со льдом к брови, чтобы унять кровотечение, кто-то принялся стирать тряпкой кровь с его тела; тренер, ещё недавно материвший его за безрассудный поступок, что-то счастливо проговорил ему на ухо и по-отечески поцеловал в макушку. Минхо встал, придерживая лёд, и кинул взгляд в сторону Диаса, с удовлетворением отметив, что его уже привели в чувства. Брюс Баффер начал свою речь, и рефери встал между ними с Диасом, взяв их за запястья. — И новый безоговорочный чемпион мира в лёгком весе… Ли-и-и Минх-о-о-о! Рефери поднял его руку, и в то же время на его талии Минхо застегнули тяжёлый золотой пояс. Холодный металл на горячей коже ощущался как завершающий элемент пазла, который наконец- сделал его полноценной личностью, и он позволил себе ненадолго прикрыть глаза, растворяясь в моменте, о котором так долго грезил. Его путь в лиге был не взлётом, а долгим и упорным восхождением на самую вершину: можно сказать, что он появился из ниоткуда. Тогда, пять лет назад, после очередной победы на региональных соревнованиях, UFC подписали его не как именитую звезду, а как «перспективного парня», не подозревая, чем всё обернётся. И теперь за его плечами было двенадцать побед подряд. Не все из них были красивыми: некоторые были кровавыми бойнями, где победа доставалась не мастерством, а чистой, животной волей. Но он выигрывал. С каждым боем его техника оттачивалась, уверенность росла, а вместе с ней — и его медийная ценность, что заставило руководство обратить на него более пристальное внимание. Поначалу его ставили на ранние предварительные карды, потом — на главные события небольших турниров, далее — на крупные турниры, но не в главном бою. И с каждым разом он заставлял говорить о себе всё больше. Публика полюбила его не за пафос или трёп, а за его эффективность в клетке. Его имя стало продавать всё больше билетов, а его бои становились одними из самых обсуждаемых. Минхо подошёл к Диасу и протянул ему руку, притянув его к себе и похлопав по плечу, стараясь выразить этим всё своё уважение. — Спасибо за бой, — не узнавая свой голос, хрипло проговорил он. — Ты — легенда. ​Диас тяжело выдохнул, нашел в себе силы коротко кивнуть и приобнял Минхо за шею. — Ты заслужил это. Поздравляю, парень. Он отстранился, всё еще слегка пошатываясь, и покинул октагон, освободив место для Джо Рогана, который уже проталкивался сквозь толпу операторов и официальных лиц. Его глаза горели азартом — он только что стал свидетелем того, что будут пересматривать годами. — Ли Минхо! Весь мир сейчас в абсолютном шоке! — закричал он, стараясь перекрыть гул трибун. — Ты выигрывал этот бой вчистую, ты мог легко финишировать его в партере! Весь мир хочет знать только одно: почему? Почему ты решил остаться в стойке и пойти в этот безумный размен с самым опасным нокаутером дивизиона? Что творилось в твоей голове в тот момент, когда ты указал пальцем на канвас? ​Минхо взял микрофон дрожащей рукой, вытер кровь с лица и посмотрел прямо в камеру. — Если я хотел стать чемпионом, я должен был доказать, что в этом октагоне нет ни одного места, где кто-либо был бы лучше меня. Ни в партере, ни в стойке, — он пожал плечами, как будто ответ действительно был так прост. — Я хотел, чтобы в тот момент, когда мне наденут этот пояс, ни у одного человека в больше никогда не возникали сомнения в моей технике, — он на секунду замолчал, чувствуя, как адреналин начинает отступать, уступая место усталости и пульсирующей боли в рёбрах. Роган прищурился, поднося микрофон ближе к лицу Минхо, и в его голосе прозвучало то самое провокационное любопытство, которое так любит публика: — Ли, многие могут расценить твой жест как проявление неуважения. Ты показательно отказался от борьбы, ты приказал чемпиону встать, ты буквально играл с ним в центре клетки. Это было высокомерие? Ты хотел унизить Диаса, показав, что можешь победить его на его же поле? Минхо снисходительно покачал головой. Он знал, что многие расценят его жест именно так. ​— Диас — это не просто соперник. Он — легенда этого спорта, и именно поэтому я не мог позволить себе лёгкую победу в партере. ​Минхо слегка приподнял руку, указывая на окровавленный канвас. ​— Он принял мой вызов в центре клетки, и в этом вся его суть. Сегодня я забрал титул, но Диас показал мне, что такое настоящий дух чемпиона, и я уважаю его за это. Если бы не его стальной характер, этот бой не стал бы историей. Он заставил меня прыгнуть выше головы. Джо кивал, внимательно слушая его. — Что ты скажешь остальным бойцам с дивизиона, которые будут претендовать на твой пояс? — Если кто-то из них думает, что у меня остались слабые стороны… — Минхо тяжело дышал, смотря прямо в камеру. — Пусть встают в очередь. Я покажу им то же самое. Я прошёл через каждого на пути к поясу, и могу сделать это ещё раз, если понадобится. — Дамы и господа, вы сами всё слышали! Поприветствуем нового неоспоримого чемпиона — Ли Минхо! Арена вновь взорвалась криками и аплодисментами, и это усилило начинающую накатывать головную боль альфы, но в то же время подействовало как лекарство. Минхо поднял пояс над головой, демонстрируя его всем трибунам, и слегка поморщился из-за моментально последовавших за этим ослепительных вспышек камер. Дав толпе время поликовать, он перебросил пояс через плечо и направился к выходу из клетки. И как только тяжелая дверь в коридор за ним закрылась, шум наконец-то приглушился и его тут же перехватили врачи и завели в раздевалку. Они работали быстро и слаженно: один промывал рассечение над бровью, другой проверял реакцию зрачков, третий прикладывал лед к ребрам. В этот момент в комнату буквально влетел Чанбин. Он был в таком экстазе, что, казалось, сейчас захлебнётся от переполнявших эмоций. — Тише, Бини, — устало выдохнул Минхо, когда друг, размахивая руками, начал пересказывать лучшие моменты боя, как будто Минхо не был его участником. Врач осторожно наложил швы на бровь Минхо, но тот даже не поморщился — после тех ударов, что он принял в финальном размене, игла казалась чем-то ничтожным. — Ты взорвал интернет, Минхо! Все говорят только о тебе! Дана в восторге, он уже начал пресс конференцию и сообщил, что начислит тебе дополнительные бонусы за лучший бой вечера и лучшее выступление вечера! — Это хорошо, — негромко ответил Ли, глядя на своё отражение в мутном зеркале раздевалки. Его глаз почти полностью закрылся из-за гематомы — кожа легко рвалась в этом месте из-за старых шрамов, и поэтому кровь потекла так быстро. Диас знал это, и поэтому бил туда, чтобы полностью ослепить его на одну сторону. — Но я сделал это не для интернета и не для Даны. ​— Я знаю, — тон Чанбина внезапно стал серьёзным. Он подошёл ближе и мягко положил руку на плечо друга, стараясь не задеть ушибленные места. — Я ни на секунду не сомневался, что у тебя всё получится. Минхо позволил себе ненадолго прикрыть глаза, наслаждаясь тишиной. Он знал, что завтра всё тело будет болеть, будто его переехал поезд, но этого он и ждал — боль бы дала ему ощущение, что всё произошедшее реально. Он никогда не чувствовал эйфории после побед, и объяснял себе это тем, что она наступит только после того, как он станет чемпионом. Но теперь, когда он перестал гнаться за мечтой, чувство незавершённости всё равно преследовало его, и это вводило его в недоумение. Может, дело было в том, что он уже забыл, каково это — быть довольным собой. Но где-то в глубине души он подозревал, что проблема кроется в чём-то другом.

***

Спустя неделю Минхо вернулся в Корею. Он настоял на том, чтобы этот момент остался незамеченным для журналистов и фанатов, не желая встречаться с толпой в аэропорту и, к счастью, всё прошло по плану. — Минхо, ты же понимаешь, что вечно скрываться от общественности не получится, — сказал Чанбин, когда они уже сидели в такси. — Тебя наверняка кто-то заметил и сфотографировал в аэропорту, а журналисты уже начали охоту. Я специально снял тебе квартиру в элитном жилом комплексе с хорошей охраной, чтобы тебя никто не потревожил, но рано или поздно ты должен будешь выйти на связь! Ты для них не просто чемпион, ты — национальное достояние, и все хотят… — Скажи, что я прохожу реабилитацию после травм, — закатил глаза Минхо. Всё это повышенное внимание казалось ему каким-то фарсом. — Это не поможет надолго, — вздохнул Чанбин, — но неделя у тебя есть. Больше тянуть нельзя, а то это плохо скажется на твоём имидже — скажут, что слава вскружила тебе голову и ты забыл про свои корни. И, кстати, — Чанбин поджал губы, его глаза сверкнули весельем, — научись за это время делать эгьё, чтобы тебя ещё больше полюбила публика. Минхо кинул на него тяжёлый нечитаемый взгляд, из-за чего Чанбин громко рассмеялся. Пока он рассказывал про все рекламные предложения, которые Минхо обязательно должен был принять, альфа смотрел в окно на успевший стать таким чужим Сеул. Он переехал в Америку ещё задолго до профессиональной карьеры в UFC, поэтому родной город казался ему чем-то далёким. Он бывал здесь редко — только в перерывах между боями, не видя смысла приезжать чаще, ведь здесь его ничего не держало. — До следующей защиты ещё есть время, явного претендента на твой пояс нет. Воспользуйся моментом, Минхо. Отдохни. Попробуй наладить личную жизнь, может, даже сможешь найти себе омегу здесь, — продолжал свой монолог Чанбин. — Это не будет проблемой, тебя сейчас хотят все: модели, актёры, айдолы, да и любая омега в городе. В этот момент машина остановилась у светофора, рядом с торговым центром, на медиафасаде которого красовался огромный рекламный баннер. На нём был изображён неизвестный Минхо парень, держащий в руках флакон духов. Он был олицетворением глянцевого Сеула: его безупречная, почти нереальная красота, идельные черты лица и томный взгляд будто в очередной раз намекали, что Минхо здесь лишний. Он фыркнул. «Наладить личную жизнь» эхом отозвалось в его голове. Это звучало так просто, будто Минхо не проводил большую часть своего времени на тренировках. Его жизнь состояла из подъёмов в пять утра, часов изнурительной работы в зале, постоянных диет и мучительных весогонок, и он сомневался, что кому-то в ней будет место.

***

Квартира оказалась безупречной: высокие потолки, минималистичная мебель из тёмного дерева, панорамные окна, открывающие шикарный вид на вечерний Сеул, мерцающий миллионами огней. Это было воплощением успеха, наградой за годы боли и лишений, но у Минхо всё ещё не было чувства триумфа и гордости собой. ​Он бросил свои чемоданы прямо на дорогой паркет, и звук удара эхом разнёсся по пустому пространству. ​Минхо медленно прошёл в центр гостиной и сел на диван, не снимая кроссовок. Он привык к тесноте раздевалок, к шуму трибун, к переполненным спортзалам. Там всё было понятно, ведь там он шёл к своей цели. А здесь, в окружении роскоши, он внезапно столкнулся с самым опасным противником в своей жизни — с самим собой. ​Врачи запретили ему тренироваться минимум десять дней. Никаких мешков, никакого бега, никаких спаррингов, и для него это прозвучало как смертный приговор — он ненавидел эти периоды восстановлений после боёв. ​Он посмотрел на свои руки. Без бинтов и перчаток они казались ему ни на что не способными. Чем ему занять их сейчас? Он не умел готовить изысканные блюда, не умел расслабляться за просмотром сериалов, не умел просто быть. Так прошло несколько дней: Минхо перепробовал всё: читал книги, но не мог сосредоточиться из-за собственных мыслей, пробовал смотреть разные развлекательные шоу, но они раздражали его наигранными улыбками и несмешными шутками. Выходить в различные заведения вне жилого комплекса он не хотел — кто-то всё-таки сфотографировал его в аэропорту и теперь вся страна знала про его нахождение здесь. Минхо, если честно, удивляла подобная реакция на себя. Его почти возводили в культ, и, может, это было связано с тем, что он был первым корейцем, который выиграл чемпионский пояс, но, по его мнению, ажиотаж всё равно был слишком большим, будто он спас планету, а не всего лишь удачно подрался. Из-за этого у него даже не было желания заходить в интернет — видеть свой бой, разобранный на кадры практически посекундно, и свои цитаты с пресс конференции в тот же день, становилось уже невыносимо. Даже больше, чем встречаться с обычными фанатами и журналистами, Минхо не желал видеть своих соседей. Чанбин говорил ему, что здесь живёт только «элита», и ему становилось плохо от мысли случайно пересечься с кем-то из этих наверняка заносчивых и лицемерных людей. Но выйти на улицу, чтобы хотя бы просто сменить локацию и пойти в магазин внутри комплекса, с каждым часом хотелось всё больше — альфа чувствовал, будто начинал сходить с ума в этих четырёх стенах. К счастью, всё оказалось проще, чем он ожидал. Он вышел довольно поздно ночью, нарушая свой режим и, наверное, поэтому никого не встретил на улице. В магазине тоже было всего лишь несколько человек, что не могло не радовать, и, довольный этим, Минхо купил свои протеиновые батончики и направился обратно. Но удача не длилась вечно. Когда он ожидал лифт в лобби, к нему присоединился какой-то человек. Минхо сухо поздоровался, даже не посмотрев на него, и они вместе зашли внутрь. Увидев их отражение в зеркале, Минхо еле подавил смешок от контраста: он, одетый в спортивный костюм, в кепке и солнцезащитных очках, скрывающих начинающий желтеть синяк рядом с глазом и зашитую бровь, и незнакомец, одетый с иголочки. Его укладка и костюм выглядели идеально, что было странно, ведь он возвращался откуда-то поздно ночью. Он был воплощением изящества и той самой «элиты», о которой говорил Чанбин. И на его фоне Минхо со своими сбитыми костяшками и многочисленными ссадинами выглядел максимально неуместно. Лифт мягко тронулся, и Минхо почувствовал на себе любопытный взгляд. И, раздражённый этим, Минхо закатил глаза, ожидая, пока этот парень наконец заговорит. ​— Прошу прощения за бестактность, — голос незнакомца оказался на удивление мягким и мелодичным, лишённым всякой заносчивости, которую Минхо мысленно пририсовал всем жителям этого дома. — Вы ведь Ли Минхо-ши, верно? Минхо внутренне напрягся, подавляя желание ответить что-то резкое. — Да, — коротко бросил альфа, нехотя поднимая взгляд на незнакомца, хоть этого и не было видно из-под очков. Это был омега, как понял Минхо. Его лицо показалось ему смутно знакомым, но он не мог вспомнить, откуда его знал. — Я Хван Хёнджин, — представился он, вежливо поклонившись. Минхо заметил, как пальцы омеги, сжимающие какой-то пакет, едва заметно подрагивают от волнения. «Какой-то он нервный. Неужели я напугал его своим внешним видом?» — пронеслось в голове альфы. «Хотя, это неудивительно». — Я… хотел поздравить вас с победой, — со смущённой улыбкой продолжил он. — Честно говоря, я ваш большой фанат! Я смотрел каждый ваш бой, и я горжусь, что в нашей стране есть такие талантливые спортсмены. Минхо скептично приподнял бровь, что, к счастью, скрыли очки. «Фанат»? «Смотрел каждый бой»? Минхо слышал это очень много раз от людей, что ничего не смыслили в единоборствах, но которым от него что-то надо было. Обычно он делал вид, что верил, лишь бы от него скорее отстали, но сейчас в нём внезапно проснулся азарт — видимо, сказалось отсутвие общения хоть с кем-нибудь в последние дни. — Правда? Фанат? А какой бой ваш любимый? — спросил альфа с лёгкой ухмылкой, планируя подловить этого парня и понаблюдать, как тот пытается выкрутиться с ответом. Но Хёнджин, казалось, не заметил иронии в его голосе и воодушевился, почувствовав искреннее любопытство в его вопросе. — Бой против Родригеса три года назад, — уверенно ответил омега. — На который вы вышли с травмой. В ответ Минхо не смог сдержать искреннего смеха. Его догадки подтвердились: омега ничего не смыслил в MMA, и, скорее всего, даже не смотрел ни одного его боя, раз он назвал именно этот. Минхо действительно тогда вышел с травмой колена, о которой никому не сказал, кроме тренера и Чанбина. Он получил её за несколько недель до боя на спаррингах, и перенести или отложить его он не мог — после этого руководство потеряло бы к нему доверие, и ждать следующий шанс пришлось бы очень долго. Но этот бой далеко не был самым красивым в карьере Минхо, и он не мог понять, почему этот омега выделил именно его. — И что в нём было такого выдающегося? — Минхо наконец посмотрел на него в упор, забыв про маску безразличия. — Это худший бой в моей карьере. Полный провал технически. Из-за колена я не мог нормально двигаться, не мог пробить ни одного приличного хай-кика. Весь мой план на бой полетел в мусорку в первую же минуту. Я выглядел как неповоротливое бревно, мешок, который просто вцепился в соперника и не падал из-за упрямства. Это был позор. Самая грязная и некрасивая победа в моей жизни. Минхо замолчал, ожидая закономерной реакции. Он был уверен: сейчас этот «цветочный» мальчик, чья жизнь явно состояла из вспышек камер и аплодисментов, смутится, начнёт извиняться за свою неосведомлённость или просто попытается сменить тему. Но омега действительно смог его удивить. Вместо этого Хёнджин мягко улыбнулся, и в его взгляде загорелся не просто вежливый интерес, а живой, острый азарт. — Вот как вы это видите… — задумчиво произнёс он. — Простите, но тогда мне придется с вами поспорить. — Вы говорите про хай-кики, план, технику… Конечно, вы правы, и для вас, как бойца, это стоит на первом месте. Но я не эксперт и не аналитик, и не замечаю такие вещи. Меня привлекло кое-что другое. Я видел, как вам было тяжело. Видел боль в каждом вашем движении. И видел, как вы, несмотря на это, продолжали идти вперёд, — голос его звучал тихо, но уверенно. — Возможно, Родригес был сильнее и здоровее вас в тот вечер. Но вы… я увидел в вас человека, который в ту ночь сражался не с соперником, а с собственной болью и предательством своего тела. И вы не просто выстояли. Вы заставили его сдаться психологически раньше, чем физически. Вы победили, потому что ваш дух оказался прочнее, чем его техника. Разве это не истинное искусство? Вот что меня поразило, Минхо-ши. Именно это я запомнил. Он сделал паузу, и в лифте, который уже давно приехал на этаж и стоял с открытой дверью, повисла тишина. — Меня зацепил ваш характер и воля, которые оказались крепче кулаков. С тех пор я и стал вашим фанатом и сразу понял, что вы станете чемпионом. Не потому что вы всегда побеждаете красиво, а потому что в вас есть этот внутренний стержень, который не дал вам отступить из-за травмы. После этого я пересмотрел все ваши бои и с нетерпением ждал новых, потому что меня очень восхищала ваша сила воли. Вы прирождённый чемпион, и ничего не в силах это отнять у вас, даже проигрыш, — омега мягко улыбнулся. Он выглядел таким искренним, что Минхо моментально стало стыдно за всю свою иронию и снисходительность. Минхо потянулся к лицу и решительным движением снял солнцезащитные очки. ​Это было странное, инстинктивное действие. Во-первых, в тусклом, интимном свете лифта и коридора ему вдруг нестерпимо захотелось видеть собеседника чётко, без искажающих линз — видеть каждую эмоцию на этом нереальном лице. Во-вторых, скрываться больше не имело смысла: омега всё равно его узнал, а играть в «таинственного незнакомца» в спортивках перед человеком, который только что залез ему в самую душу, было глупо. Глаза, привыкшие к темноте, сначала будто подвели его — Хёнджин показался ему каким-то светящимся, будто в нём была включена внутренняя подсветка, и Минхо моргнул, пытаясь избавиться от наваждения. Всю жизнь Минхо хвалили лишь за результаты. Для организации он был «статистикой 12-0», для фанатов — «машиной для самбишенов», для критиков — «эффективным технарём». Никто и никогда не хвалил его за тот проклятый бой с Родригесом. А этот омега взял и назвал его «искусством». Весь скепсис Минхо испарился, оставив после себя жгучее любопытство. Как так получилось, что именно этот хрупкий на вид парень, которого он даже не знал, увидел суть вещей глубже, чем кто-либо из его окружения? Минхо помнил свою раздевалку сразу после того боя. Тренер сказал, что он «выиграл на чистом упрямстве, и если бы Родригес был чуть умнее, он бы его прикончил». Чанбин радовался, что они сумели сохранить контракт, и переживал, чтобы больше никто не узнал про то, что он вышел с травмой колена. Люди в соцсетях писали, что он «украл победу», что этот бой был самым скучным в тот день, и что Ли Минхо так и останется скучным борцом. Для его окружения бой был техническим провалом, удачей и медийным фиаско, и Минхо даже не думал взглянуть на него под другим углом. И именно поэтому сейчас слышать такие слова для него было сродни удару под дых. — Вы… — голос Минхо подвёл его, став хриплым. От напряжения он сжал очки в руке так сильно, что послышался треск дужки, но альфе было всё равно. Хёнджин заметил это и прикусил губу, скрывая усмешку. — Вы первый, кто сказал это. Все остальные видели только то, что я чуть не проиграл. — Значит, они смотрели не туда, — омега легко пожал плечами и покинул лифт. Минхо завороженно последовал за ним. — Похоже, мы с вами живём на одном этаже, Минхо-ши, — подметил Хёнджин. Казалось, что улыбка с его лица не сходила ни на секунду, но она была до того искренней, что не могла раздражать.— А я всё думал, кто заселился в эту квартиру… Если вам что-нибудь понадобится, — продолжил он и запнулся, — хотя вряд ли я чем-то смогу помочь чемпиону, — он смущённо рассмеялся, и звук был удивительно приятным. — В любом случае, можете обращаться ко мне в любое время. И… может, это не моё дело, но, насчёт вашего маскировочного набора, — он кивнул на очки в руках альфы, которые практически раскрошились от того, как крепко альфа продолжал их сжимать в своём кулаке. — Мужчина вашего телосложения, в чёрном спортивном костюме, кепке и солнцезащитных очках в два часа ночи в этом жилом комплексе наоборот будет привлекать в десять раз больше внимания. Минхо опустил взгляд на свои руки, осознав, насколько нелепо он, должно быть, смотрелся со стороны. Уголок губ дёрнулся сам собой, прежде чем он успел это остановить. — Приму к сведению, — ответил он и перевёл внимательный взгляд на лицо омеги, беззастенчиво его рассматривая. Теперь, без очков, Минхо наконец вспомнил, где его видел — тот самый баннер на торговом центре. Реклама парфюма. «Олицетворение глянцевого Сеула», как он подумал в такси, за что теперь испытал укол стыда. Они остановились в центре коридора, и Минхо поймал себя на мысли, что радуется, что на этаже были только две квартиры, и никто бы не смог случайно выйти и потревожить их. Между ними повисла пауза, которую нарушил Хёнджин. — К сожалению, мне пора, — первым попрощался он. — Было приятно познакомиться. Надеюсь, ваше восстановление пройдёт быстро. Он вновь поклонился, и у Минхо вдруг появилось резкое желание остановить его и подробнее расспросить про то, кто он такой, чем занимается, и почему он так чертовски вежливо и дружелюбно себя ведёт. Но альфа почувствовал внезапную скованность и смог только сухо попрощаться в ответ. Он невольно проследил взглядом за Хёнджином, и заметил, как тот судорожно хлопает себя по карманам дорогого пиджака, что совсем не совпадало с тем, как уверенно он держался рядом с ним минутой ранее. Пальцы омеги заметно дрожали, а движения стали рваными, лишёнными недавнего изящества. Минхо уже хотел было сделать шаг вперёд, чтобы предложить помощь, но Хёнджин вдруг издал тихий, сдавленный звук, похожий на вздох облегчения, и наконец выудил заветную карточку из внутреннего кармана. Он приложил её к замку не с первой попытки, так как рука соскользнула, и только со второго раза раздался электронный писк. Омега исчез за дверью, и коридор погрузился в тишину. А Минхо продолжал стоять, вперившись взглядом в гладкую поверхность двери напротив. И в его голове, обычно ясной и сфокусированной на одной цели, царил совсем непривычный беспорядок. Альфа встряхнул головой и последовал в свою квартиру. — Хван Хёнджин, — проговорил он вслух, бросая остатки очков и пакет на столик. Он прошёл на кухню, набрал стакан ледяной воды и залпом выпил его, но странное чувство в груди — смесь волнения и необъяснимого любопытства — не исчезало. Голос омеги, слишком искренний для этого пафосного дома, всё еще стоял в ушах. ​Минхо сел на диван, достал телефон и, поколебавшись секунду, вбил имя соседа в поисковую строку, и тут же наткнулся на множество статей. ​«Хван Хёнджин: возвращение Принца Нации». «Почему Корея одержима своим главным сокровищем?» «Айдол номер один: как Хёнджин покорил мировые чарты». ​Минхо листал заголовки, и его брови ползли всё выше. Этот парень, перед которым преклонялись миллионы, которого официальные СМИ называли идеалом, стоял перед ним в два часа ночи в лифте и оправдывался за то, что он — его фанат. Самый популярный омега страны смотрел на него так, будто это Минхо был здесь звездой такого масштаба, а не он сам. Минхо листал фотографии омеги, удивляясь всё больше. Да, это действительно тот самый парень из лифта, но в тоже время как будто совсем другой — ещё более неземной и кажущийся ненастоящим на многочисленных фотоссесиях и концертах. Ли отложил телефон и прикрыл глаза, чувствуя, как пульсирует бровь. Мысль о том, что Хёнджин — «айдол нации», должна была заставить Минхо полностью закрыться и отдалиться. Он был максимально далёк от шоу-бизнеса и всего с ним связанного, а значит, между ним с Хёнджином была огромная пропасть. Но в памяти всплывал их разговор, доказывающий, что Хёнджин далеко не так прост и однозначен, и что-то общее между ними всё-таки было — и, как ни странно, даже не любовь к единоборствам. И Минхо понял: чувство, которое неприятно жгло внутри, было стыдом. Он вспомнил себя в лифте: угрюмого, мрачного, с тяжёлым и оценивающим взглядом, и свой голос, когда он с едкой усмешкой переспрашивал у омеги, какой бой у него любимый. Он пытался подловить его и уличить в неискренности, сведя до уровня тех людей, которые лгали, чтобы польстить и понравиться ему. Альфа поморщился. Физическая боль была намного проще — он привык к ней за всю жизнь и знал, как с ней справляться. Но что делать с этим мерзким ощущением внутри, альфа не понимал. Не помогало и то, что Хёнджин, казалось, не обиделся: омега продолжал улыбаться и быть вежливым до конца. Ему, наверное, пришлось приложить усилия, чтобы даже заговорить с Минхо в лифте, а альфа, в ответ на эту уязвимость и открытость, повёл себя, как последний идиот. Ему стало физически неуютно в собственной коже. Он привык отвечать агрессией на агрессию, но доброжелательность Хёнджина просто обезоружила его. Он ведь даже не поблагодарил его нормально... Просто стоял и смотрел, как у парня дрожат руки от волнения. Долго игнорировать очевидное Минхо не хотел. Было ясно: он виноват, и ситуацию нужно было исправлять. Только как это сделать — Минхо не представлял. ​Почти всю свою сознательную жизнь он провёл в жестоком мире профессионального спорта. Его окружение состояло из таких же альф, как он сам — людей, чьим единственным языком была физическая сила, а высшим проявлением близости — тяжёлый спарринг или скупой кивок после боя. В залах и раздевалках не было места полумерам: там либо уважали, либо ненавидели, и всё было предельно ясно. ​И поэтому Минхо просто не знал, как общаться с кем-то вроде Хёнджина. В его мире не существовало таких изящных омег с их приятными голосами и проницательными взглядами. Для Минхо этот парень был представителем того, от чего он сам добровольно отказался ради карьеры бойца. Хёнджин был олицетворением мягкости и эстетики — всего того, что Минхо привык считать лишним в своей жизни от боя до боя. Минхо снова посмотрел на свои руки. Пальцы, привыкшие сжиматься в кулаки или душить, казались ему сейчас слишком грубыми. Он умел ломать кости, но совершенно не понимал, как подобрать слова, чтобы не выглядеть еще большим дикарём перед этим омегой.