Уилл Байерс. Раскрытие силы.

Слова Одиннадцатой о «Нулевом» повисли в стерильном воздухе коридора ядовитым туманом. Лукас первым нарушил оцепенение; он нервно дернул плечом, переводя взгляд с бледной Оди на застывшую Джойс. В его голосе звенела отчаянная надежда на то, что всё это — лишь чудовищное недоразумение. — Оди, мне тебя очень жаль, правда… Но это же не может быть правдой? Ну, логично же: Уилл — это Байерс! Он наш Уилл! — Лукас нервно рассмеялся, оглядываясь на друзей в поисках поддержки. — Джойс… скажите ему. Скажите, что это не так. Ведь верно? Это просто совпадение, Изнанка напитала его силой, вот он и заживает быстро… Да? Внутри Джойс в этот момент бушевала настоящая война. Одна её часть — та, что годами оберегала покой сына, — кричала: «Лги! Сохрани эту тайну, сейчас не время!». Но другая часть, измученная годами недомолвок и вечного страха, понимала: плотина прорвана. Ложь сейчас станет предательством, которое они не переживут. Если она не скажет правду сейчас, когда жизнь Уилла висит на волоске, она потеряет его доверие навсегда. Она подняла голову, и в её глазах, покрасневших от слез, отразилась такая вековая усталость, что Дастин невольно отшатнулся. — Я… я не знала, — начала она, и её голос, поначалу тихий и надтреснутый, постепенно обретал пугающую твердость. — Правда не знала, что всё обернется именно так. Я правда не знала что он был... Из этой лаборатории... Майк, сидевший в стороне, медленно поднял голову. Его взгляд, пустой и отрешенный, сфокусировался на Джойс. Мир вокруг него начал рушиться со звуком битого стекла. — Мой мальчик так много пережил… — Джойс судорожно вздохнула, прижимая ладонь к груди. — Я хотела рассказать. Клянусь вам, я собиралась сделать это в тот самый вечер, когда он пропал. Я думала, он готов. Я подготовила слова, я прокручивала их в голове тысячи раз… А потом он исчез. Лес, Изнанка, лаборатория… Я видела, как он ломается под тяжестью всего этого дерьма, и я боялась. Я думала, он не выдержит правды. Хотела подождать, пока всё стихнет, пока мы сможем сесть и поговорить как нормальные люди… Но нормальной жизни для нас больше нет. Вы и сами видите, что происходит. Она сделала паузу, обводя взглядом их посеревшие лица. — Да. Уилл мне не родной по крови. — Эти слова упали в тишину коридора с тяжестью могильной плиты. — Но это не меняет того факта, что он мой сын. Мой и только мой. Такой же, как Джонатан. Я растила его, я баюкала его, когда ему снились кошмары, я вырывала его из лап смерти. И я не позволю никому забрать его у меня снова под каким-то номером. Оди сидела, не шевелясь. Она была белее мела, её руки безвольно лежали на коленях. Весь её рассказ о Нулевом, о потерянном брате и первом друге, только что обрел плоть и кровь. Мальчик, который защищал её в лаборатории, и мальчик, который стал сердцем их Партии, оказались одним и тем же человеком. Дастин и Лукас сидели с открытыми ртами. Харрингтон, стоявший у стены, прикрыл глаза ладонью, пытаясь осознать масштаб катастрофы. А Майк… Майк пребывал в истинной прострации. Для него Уилл всегда был константой. Его лучшим другом. Тем, кого он знал как казалось всю жизнь. И теперь оказывалось, что всё их общее прошлое было выстроено на фундаменте из секретов министерства энергетики. — Я расскажу. Обязательно. Всё с самого начала, — Джойс вытерла глаза рукавом кофты и посмотрела на закрытые двери реанимации. — Расскажу, как он появился в моей жизни, и кто привез его к моему порогу. Но только… подождите, пока Уилл придет в себя. Он уже взрослый. Он пережил Бездну, он пережил Векну. Он способен это вынести. Нам нужно совсем немного подождать. Она замолчала, и в коридоре снова воцарилась тишина, но теперь она была наэлектризованной. Каждый из них понимал: когда Уилл откроет глаза, он проснется в совершенно другом мире. Мире, где он больше не обычный мальчик из Хоукинса, а Ноль-Ноль-Ноль. Самый успешный и самый опасный эксперимент Бреннера. «Мне всё равно, какой у него номер, — подумал Майк, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. — Он — Уилл. И если они придут за ним снова, им придется пройти через меня».

***

Изнанка. За полтора часа до этого. — Оди! Беги! — Его собственный крик показался Уиллу чужим, надтреснутым звуком, который мгновенно поглотила жадная тишина Бездны. Боль в ноге была адской, пульсирующей, она выжигала сознание, но туча демомышей была уже слишком близко, чтобы поддаваться слабости. Уилл видел, как Оди медлит на краю портала, видел страх и нежелание бросать его в её глазах. «Идиотка, — пронеслось в его мыслях с болезненной нежностью. — От тебя зависят тысячи жизней, а ты дрожишь над каким-то Уиллом Байерсом?» Наконец, её силуэт растворился в мареве портала. Она ушла. Теперь он остался с этими тварями один на один. Уилл собрал остатки воли в кулак и выплеснул мощный заряд энергии. Невидимая волна ударила по стае, отбрасывая первых особей, но он понимал — это лишь отсрочка. Он был смертельно истощен. И вот, первая тварь, с мерзким визгом, вгрызлась в его плечо. Мир взорвался истошным воплем боли. Это не был человеческий крик — это был звук разрываемой души. В следующую секунду Уилл почувствовал, будто сотни крошечных раскаленных ножей одновременно полосуют его тело. Горячая кровь хлынула из ран, мгновенно пропитывая одежду. Он не знал, сколько минут жизни ему осталось, но в голове билась одна четкая мысль: «Я умираю не напрасно. Она успеет». И вдруг… нападение прекратилось. Так же резко, как началось. Уилл перестал чувствовать новые укусы. Он заставил себя открыть глаза, хотя зрение плыло, а мир превратился в мешанину из багровых и серых пятен. Когда зрачки наконец сфокусировались, он медленно повернул голову и… замер. Мыши всё еще были здесь. Они яростно атаковали кого-то всего в паре метров от него. Уилл в ужасе смотрел на самого себя. Там, в кольце зубов и крыльев, лежала его точная копия, истекающая кровью. «Я уже погиб? — холодная догадка прошила мозг. — Это мой дух вышел из тела?» Но почему тогда раны продолжали гореть живым огнем? Почему нога раздувалась, пульсируя от боли? Он посмотрел вниз на свою грудь. То, что раньше было любимой кофтой, теперь превратилось в мокрые от крови лохмотья. Было страшно. До тошноты, до ледяной дрожи. Но еще больше было непонятно. Уилл не знал, сколько он так пролежал, вглядываясь в поверхность Бездны, которая висела над ним, как перевернутое небо. Внезапно все звуки прекратились. Словно кто-то невидимый щелкнул выключателем, погружая мир в абсолютную тишину. В ту же секунду он почувствовал странный толчок в самой глубине естества — будто часть его самого, гнилую и тяжелую, с корнем откололи и выбросили в пустоту. «Связь… — понял он, хватая ртом разреженный воздух. — Оди добралась до него. Или до Истязателя». Он надеялся, что до обоих. Уилл посмотрел в сторону, где мгновение назад стая терзала его двойника, но там никого не было. Копия у него на глазах растворилась в воздухе, не оставив даже пятна на серой скале. Иллюзия. Он сам создал её? Не осознанно, просто из инстинкта самосохранения, его разум выставил ложную цель, чтобы спасти оригинал? Эта мысль обожгла его: если он способен на такое на грани смерти, то на что он способен живым? «Может… может, меня еще спасут? — искра надежды, слабая и отчаянная, вспыхнула внутри. — Может, я еще раз почувствую тепло маминых рук? Увижу, как Майк хмурится над листом персонажа? Услышу ту песню на кассете Джонатана?» Это казалось невозможным, пока он не почувствовал новый прилив сил. Это не был адреналин — тот давно выгорел. Это было нечто иное. То, что дремало в нем годами, подпитываемое Изнанкой, вдруг подскочило, заполняя каждую клетку его израненного тела. Его резко выбросило из реальности Бездны. Боль притупилась, сменившись странным, отстраненным видением. Он видел Оди. Но не своими глазами. Он видел её через затухающее сознание Генри. Векна пытался задействовать остатки их связи, пытался использовать Уилла как последний мост, чтобы дотянуться до Одиннадцатой. — Нет, — прохрипел Уилл, и его голос отозвался в самом сердце Изнанки. Даже на краю гибели, даже когда его собственная жизнь висела на волоске, ярость придала ему сил. Он почувствовал порыв раньше, чем обгоревшая рука Генри успела коснуться Джейн. А потом он услышал это. Векна произносил его имя. «Уильям…» Этот звук, этот хриплый шепот из уст монстра, взбесил его окончательно. Как он смеет называть его по имени после всего, что сделал?! Щёлк. Уиллу не нужны были жесты. Ему не нужны были пассы руками или крики. Одним лишь желанием, чистой волей он сконцентрировал всю свою боль и ярость в одной точке пространства. Раздался сухой хруст, и рука Векны отделилась от тела, падая на пол. Резко и неожиданно его вытянуло из видения. Как раз в тот момент, когда Векна был в миллисекунде от смерти. И так же, будто по команде, в сознании загорелись картинки. Воспоминания. Детство. Уилл не помнил ничего до своих шести лет, и думал это нормально, ведь многие мало помнят из детства, но он не помнил ничего. Белые стены, дети в больничных халатах с остриженными волосами, девочка... Маленькая Оди. Мужчина которого дети звали папой, добрый парень со светлыми волосами, но самым ярким и чётким было... Лаборатория Хоукинса. Десять лет назад. Десять минут до побега. Уилл — тогда еще носивший в документах Бреннера статус «Нулевого» — сидел на краю своей кровати, глядя на белую стену. Внешне он казался тем самым миловидным, послушным ребенком, которого Папа считал своим величайшим триумфом. Но внутри этого маленького тела пульсировал разум, чей объем и острота пугали бы ученых, если бы они только могли заглянуть за возведенные им ментальные барьеры. Сегодня он решился. Сознание жгло от бесконечных расчетов. Он планировал этот побег месяцами, прокручивая в голове тысячи сценариев. Он знал структуру коридоров, графики смен и даже то, какой сорт кофе предпочитает охранник на выходе из сектора «А». Лаборатория Хоукинса была для него прозрачной коробкой, в которой он добровольно запер себя до нужного момента. Ему было искренне жаль Одиннадцать — она была светлой, но слишком хрупкой для этого мира. И Генри... Генри был его наставником, единственным, кто понимал вкус настоящей силы, но Нулевой чувствовал в нем зарождающуюся тьму, к которой не хотел иметь отношения. Они справятся сами, если захотят. Он знал это. План был прост и гениален в своей дерзости. Бежать ночью, когда бдительность охраны на пике, было глупо. Но раннее утро — тот самый час между четырьмя и пятью, когда предрассветная дымка убаюкивает даже самых тренированных солдат — было идеальным временем. Он видел их засыпающие лица сквозь камеры, к которым подключался напрямую, просто закрывая глаза. Бреннер считал себя богом, но он не знал и половины потенциала Нулевого. «Папа» видел лишь верхушку айсберга: феноменальное самоисцеление, усиленные телекинез и телепатия. Он и не подозревал, что этот самый милый мальчик — архитектор иллюзий, способный заставить человека видеть то, чего никогда не существовало. Нулевой давно и глубоко проник в головы ученых, аккуратно перебирая их воспоминания и страхи, словно старые письма в архиве. Он знал, как блокировать любой сигнал о своем присутствии, создавая в умах преследователей «слепое пятно». Другие дети, чувствуя его мощь, пытались прощупать его ментальный щит, но он лишь мягко отражал их импульсы, оставаясь призраком в их собственной семье. И главное — имя. «Нулевой» было клеймом, инвентарным номером на полке. Он выбрал себе другое. Уильям. Два года назад в лаборатории работал техник по имени Уильям — добрый человек, который тайком подсовывал детям конфеты и рассказывал сказки о лесе за стенами. Потом он исчез. Бреннер думал, что дети ничего не знают о судьбе непокорных рабочих, но Нулевой видел всё: и короткий разговор в кабинете, и тихий выстрел в подвале. В тот день он взял себе это имя. Оно стало его первым актом неповиновения. Его первым шагом к человечности. Он ощущал себя всесильным, но в его помыслах не было зла. Пока Одиннадцать мечтала о свободе, а Генри — о мести, Уильям мечтал о нормальности. Он хотел просто жить. Хотел иметь маму, которая будет целовать его перед сном не ради датчиков на голове, а просто так. Хотел брата, с которым можно будет спорить из-за игрушек, а не из-за того, чей телекинетический удар сильнее. Он видел жизнь детей в Хоукинсе. Школьные рюкзаки, велосипеды, смех на детских площадках — всё это казалось ему настоящим чудом. Хоукинс был неприметным, скучным городком, и именно это делало его идеальным укрытием. Уильям знал, что в следующем году он должен пойти в школу. Он знал, что в его возрасте дети должны много улыбаться, а не считать пульс после электрошока. Он встал с кровати. Ноги коснулись холодного линолеума, но он не почувствовал дискомфорта. Его план не требовал бесшумности — кто его остановит? Он мог одним взглядом подчинить себе любой предмет, не напрягаясь и не вызывая кровотечения из носа. Он мог заставить охранников верить, что коридор пуст, или нарисовать в их сознании картину пожара в другом крыле. Стены, камеры, бронированные решетки и даже пресловутые звуковые глушители, которые должны были сводить подопытных с ума, вызывая парализующую боль в висках — всё это было лишь декорациями. Папа искренне верил, что контролирует силу Нулевого с помощью частотных барьеров, но он и не подозревал, что мальчик давно научился симулировать муку. Пока ученые фиксировали «скачки мозговой активности» и «болевой шок», Уильям внутри себя выстраивал зеркальные щиты, от которых ультразвук просто отскакивал, не задевая сознания. Он тренировал волю каждый день. Он знал: стоит забросить практику хотя бы на неделю, и ментальные мышцы начнут атрофироваться, как обычное тело в невесомости. Теперь даже кровь из носа была для него редчайшим явлением — признаком того, что он действительно столкнулся с чем-то запредельным. Но в стенах этой лаборатории такого запредельного просто не существовало. За раздумьями он не заметил, как стрелка настенных часов застыла в нужном положении. Четыре утра. Уильям медленно встал с кровати. В последний раз оглядел свою стерильно-белую комнату — этот куб, в котором он провел годы, — и развернулся к выходу. Никаких прощальных взглядов, никакой ностальгии. Он больше сюда не вернется. Никогда. Снаружи царила предрассветная мгла. Стоило ему лишь пожелать, чтобы преграда исчезла, как тяжелая гермодверь содрогнулась. Она готова была слететь с петель, создав грохот на весь этаж, но Нулевой не хотел шума. Пока что. Он сконцентрировал энергию в одной точке, и металл просто… испарился. В прямом смысле. Эту способность он обнаружил совсем недавно. Телепортация материи. Это было неожиданно, пугающе и невероятно круто. Он пока не всегда мог точно рассчитать координаты, куда попадает предмет после исчезновения, но в этот раз он вложил в импульс всё своё негласное презрение. Уильям искренне надеялся, что триста килограммов легированной стали прямо сейчас материализовались в паре метров над кроватью спящего Бреннера. Он вышел в коридор. Его ноги вели его туда, где он ни разу не был физически, но где тысячи раз бывал ментально. Он знал каждый изгиб стен, каждую трещину на потолке. В какой-то момент он поймал себя на том, что стоит перед дверью, которая ничем не отличалась от остальных, но ощущалась иначе. Одиннадцать. Эта девочка стала его первым и единственным другом. Он до боли в груди хотел забрать её с собой, вырвать из этого ада, но холодный расчет Нулевого твердил: «Нельзя». Вдвоем они станут слишком легкой мишенью. Вдвоем они не пройдут сквозь заслоны. Как бы сильно ни ныло сердце, он должен был уходить один. Дверь поддалась без звука — то ли была не заперта, то ли пространство само расступилось перед ним. Комната Оди была зеркальным отражением его собственной: та же белизна, то же чувство пустоты. На кровати, свернувшись калачиком, спала маленькая девочка. Уильям замер на пороге. В последний раз он взглянул на её спокойное лицо, грустно улыбнулся одними губами и бесшумно вышел. Она справится. Он чувствовал это. Хватит осторожничать. Ему надоело петлять по коридорам. Уильям просто пошел прямо, сквозь перегородки и кирпичные кладки. Он проламывал стены одной силой мысли, превращая бетон в пыль. По зданию тут же разнеслась истошная сирена тревоги. Красные лампы замигали, разрезая темноту, но это его не останавливало. Он чувствовал, как внутри закипает первобытная свобода. Еще одна стена рухнула, и он оказался на улице. Ночной воздух Хоукинса впервые коснулся его кожи по-настоящему. Он был влажным, пах хвоей и дождем. В голове мгновенно полегчало, словно из неё вытащили раскаленную иглу. Уильям стоял, запрокинув голову, и впитывал это небо — не белое, а иссиня-черное, с редкими искрами звезд. Он был так ослеплен этой красотой, так поглощен своим триумфом, что на мгновение потерял бдительность. Он не заметил теней, метнувшихся из-за деревьев. Не услышал мягкого топота ботинок солдат. Щелчок пневматического ружья прозвучал слишком поздно. Уильям почувствовал резкий укол в шею. Усыпляющий дротик с максимальной дозой транквилизатора мгновенно пустил яд по венам. Его ноги подкосились. «Нет... только не сейчас...» — пронеслось в угасающем сознании. Он ударился головой о холодный асфальт, и мир вокруг него схлопнулся в черную точку. Последнее, что он видел — это ботинки солдат, окружающих его тело. Его побег закончился, не успев толком начаться. Но в ту секунду он еще не знал, что это падение станет началом пути к Джойс и Майку, к друзьям и новым возможностям. — Что это за парень?