Уилл Байерс. Раскрытие силы.

Десять лет назад. Лаборатория Хоукинса Воздух в игровой комнате был пропитан запахом стерильности и мела. Маленькая Одиннадцать стояла в строю, чувствуя, как внутри всё замирает от сладкого, колючего предвкушения. Папа обещал им сюрприз. В их монотонном мире, ограниченном белыми стенами и бесконечными тестами, слово «сюрприз» звучало как гром среди ясного неба. Она переминалась с ноги на ногу, поглядывая на тяжелые стальные двери. Когда створки с негромким шипением разошлись, в комнату вошел Бреннер. Его волосы безупречно лежали, а на лице застыла та самая размеренная, ледяная улыбка, которую они привыкли считать любовью. Но внимание Оди мгновенно переключилось на того, кто шел следом за ним. Это был мальчик. Он выглядел почти сверстником Одиннадцать, но в нем всё было не так. Его волосы не были острижены под корень, как у остальных номеров; мягкие каштановые пряди падали ему на лоб, придавая лицу почти домашний, непривычный для этих стен вид. Оди скользнула взглядом по его запястью, когда он поравнялся с ними, но не увидела там ни черных цифр, ни шрамов. Чистая кожа. — Дети, познакомьтесь, это ваш новый брат, — голос Папы разнесся по игровой, мягкий и обволакивающий, как туман. — Я надеюсь, вы примете его в нашу семью. Он такой же особенный, как и все вы. Бреннер крепко держал миловидного парнишку за плечо, словно оберегая редкое сокровище. Мальчик смотрел на них огромными, внимательными глазами, в которых не было того привычного страха, что читался во взглядах Двойки или Шестерки. В нем было странное, почти пугающее спокойствие. — Он пока что не будет тренироваться вместе с вами в общем зале, — продолжал Бреннер, обводя строй взглядом. — Я не хочу никого выделять, но не могу промолчать о том, что он обладает уникальными преимуществами. Вы можете называть его Нулевым. Среди детей пронесся тихий шепот. Нулевой. Это звучало весомее, чем любой другой номер. Это означало начало. Источник. Папа повернулся к мальчику, который слушал его с вежливым, почти взрослым вниманием. — Ноль, можешь встать рядом с Одиннадцать. Я думаю, вы с ней отлично поладите. Бреннер слегка подтолкнул его вперед. Девочка приветливо улыбнулась — ей искренне хотелось подружиться с кем-то, кто выглядел таким настоящим. Мальчик без колебаний подошел к ней и встал рядом. — Сегодня я хочу провести одну игру... — объявил Папа, и занятие началось.

***

Тренировка выдалась изнурительной. Папа требовал невозможного, заставляя их передвигать тяжелые предметы и считывать сигналы за закрытыми дверями. Но Одиннадцать то и дело отвлекалась. Она видела, как Нулевой стоит в стороне, у стены с односторонним зеркалом. Он не надевал датчики на голову, не сжимал кулаки до крови из носа. Другие номера поглядывали на него с опаской и нарастающей враждебностью. Они помнили слова Папы о «преимуществах». В мире лаборатории преимущество одного всегда означало слабость другого. Нулевой же вел себя так, будто его не касались ни зависть, ни боль. Он о чем-то негромко переговаривался с одним из воспитателей в белом халате — человеком, которого Одиннадцать знала. Это был Генри, помощник Папы. Оди видела, как Генри смотрит на мальчика — в его взгляде была не просто научная заинтересованность, а некая странная гордость, смешанная с глубокой печалью. В какой-то момент Нулевой посмотрел прямо на Одиннадцать. Он не использовал телекинез, чтобы помочь ей передвинуть кубик, но в его взгляде была такая сила, что она почувствовала, как её собственные способности вспыхнули ярким, чистым пламенем. Он просто смотрел, и боль в её висках на мгновение утихла. После изнурительного занятия Бреннер объявил короткий перерыв. В игровой комнате воцарился привычный гул: дети в больничных пижамах разбрелись по углам, кто-то возил деревянные машинки по ковру, кто-то просто сидел у стены, восстанавливая силы после ментальных перегрузок. Одиннадцать осталась в зале. Её взгляд то и дело возвращался к Нулевому, который одиноко стоял у окна, за которым не было ничего, кроме искусственного света. Ей было вдвойне любопытно. Генри — тот самый добрый санитар, который всегда находил для неё теплое слово, когда тесты заходили в тупик, — сейчас о чем-то шептался с новеньким. Оди не чувствовала ревности, скорее странное родство. Если Генри, считавший её особенной, уделял такое внимание Нулевому, значит, этот мальчик действительно был чем-то из ряда вон выходящим. Набравшись смелости, Одиннадцать подошла к нему. Нулевой не обернулся сразу, он продолжал разглядывать свои чистые ладони. — Привет, — негромко поздоровалась девочка, остановившись в паре шагов. — Привет, — ответил он, медленно поворачивая голову. Его взгляд был спокойным, почти безмятежным, что резко контрастировало с вечной тревогой, застывшей в глазах других детей. — Почему ты ни с кем не общаешься? — спросила Одиннадцать, кивнув в сторону Восьмой и Пятого, которые о чем-то спорили в другом конце комнаты. Те поглядывали на новенького с явным недоверием. Мальчик лишь слегка пожал плечами, и эта простота жеста показалась Оди удивительно взрослой. — Мне показалось, что они не слишком хотят разговаривать со мной. Я для них чужой. Одиннадцать сделала шаг ближе, разглядывая его каштановые волосы, которые мягко блестели под лампами. — Я всё хотела спросить… А где ты был всё это время? Мы всегда были здесь, в этих комнатах. И почему твоя голова не острижена? У тебя… красивые волосы, — она застенчиво улыбнулась, впервые позволяя себе сделать кому-то комплимент. Мальчик коснулся своих прядей, словно проверяя, на месте ли они. — Папа говорит, это потому, что я особенный. Я долго просил его, чтобы он позволил мне познакомиться с вами. Я не думаю, что оказался бы здесь, если бы не моё упрямство. И Генри тоже хороший… он, как и Папа, думает, что во мне есть что-то уникальное. Лицо Нулевого оставалось нейтральным, почти бесстрастным, но в его голосе слышалась странная уверенность. Будто он знал напрёд исход событий. Одиннадцать озадачилась. В их мире особенным был каждый, но правила для всех были одни: стрижка, номер, дисциплина. Почему для него сделали исключение? — А почему они так считают? Что в тебе такого? — полюбопытствовала она, не в силах сдержать интерес. Нулевой не стал отвечать словами. Он просто перевел мимолетный, почти ленивый взгляд на игрушечную пирамидку, стоявшую на полке в паре метров от них. В следующую секунду воздух в комнате словно лопнул. Раздался сухой, резкий треск, и пластмассовая пирамидка разлетелась вдребезги. Яркие кольца разлетелись в разные стороны, одно из них покатилось к ногам Оди. Одиннадцать замерла, широко раскрыв глаза от изумления. Она знала, чего стоит такой фокус. Ей требовались минуты концентрации, тяжелое дыхание и пульсирующая боль в висках, чтобы просто сдвинуть этот предмет на дюйм. А этот мальчик разрушил его, даже не напрягшись. Ни крови из носа, ни капли пота на лбу. Его сила не требовала усилий — она была частью его самого, естественной, как дыхание. В комнате все затихли, смотря на них с удивлением и завистью. — Ого! — выдохнула она, не скрывая восхищения. — Ты молодец! Ты… ты очень сильный. Нулевой посмотрел на обломки игрушки, а затем снова на Одиннадцать. Его лицо наконец озарила теплая, искренняя улыбка, которая сделала его похожим на обычного ребенка, а не на лабораторный образец. — Спасибо, — тихо ответил он. В этот момент Оди почувствовала, что лед между ними окончательно растаял. В мире, где их заставляли соревноваться и причинять друг другу боль, она нашла кого-то, кто не пугал её своей силой, а восхищал. — Я Одиннадцать, — сказала она, протягивая руку. — А я Нулевой, — он на секунду замялся, словно хотел сказать что-то еще, но затем просто пожал её ладонь. Его кожа была горячей, почти обжигающей. — Кажется, мы подружимся, Одиннадцать. Издалека за ними наблюдал Генри, прислонившись к дверному косяку. На его лице играла едва заметная, загадочная улыбка. Он видел, как два самых мощных потенциала лаборатории нашли друг друга. И он знал, что этот союз либо спасет этот мир, либо окончательно превратит его в пепел.

***

Спустя три месяца. Лаборатория Хоукинса. Это утро в стерильном боксе Одиннадцать началось необычно. В воздухе витало предвкушение, которое заставляло её сердце биться чаще. Папа намекнул, что сегодня — тот самый день. День, когда Нулевой, её единственный настоящий друг в этом бетонном лабиринте, наконец-то встанет в строй вместе со всеми. Раньше Бреннер держал его в стороне. Он никогда не объяснял остальным номерам, почему мальчик с каштановыми волосами не посещает общие тренировки, почему он не носит датчики и не истекает кровью от перенапряжения. Но Оди знала секрет. Нулевой сам признался ей шепотом, пока они сидели в углу игровой: Папа боялся. Боялся, что необузданная, стихийная мощь Ноля может случайно навредить другим детям. Его сила не была хирургически точным инструментом, как телекинез Оди; она была первобытной волной, сметающей всё на своем пути. Настало время утренних занятий. Оди привычно встала в строй, выровняв носки ботинок по белой линии на полу. Она лихорадочно озиралась, ища глазами знакомую фигуру, но место рядом с ней пустовало. Где же он? Может, Папа ведет его отдельным коридором? Или Ноль снова задержался на тех «безобидных» экспериментах, о которых он рассказывал с такой странной, пустой улыбкой? Оди вспомнила случай недельной давности. Ноль споткнулся о брошенную кем-то игрушку и сильно упал. Она отчетливо видела багровые синяки, расцветающие на его коленях, и глубокую, саднящую царапину на ладони. Ей стало больно за него, но Нулевой лишь приложил палец к губам. Спустя всего три часа, когда они снова встретились в столовой, его кожа была идеально чистой. Ни шрамов, ни следов. — Папа просил не говорить об этом, — прошептал он ей тогда, пряча руки в карманы. — Но я могу заживлять любые раны. Экстремально быстро. Тогда это казалось ей классным. Почти волшебным. Двери зала с тяжелым лязгом разошлись. В комнату вошел Бреннер. Но он был один. Оди почувствовала, как внутри всё похолодело. Папа выглядел не так, как обычно. Его безупречный костюм казался помятым, а на лице застыла странная маска — смесь глубокой, театральной грусти и подавляемой ярости. Он не смотрел детям в глаза, его взгляд был устремлен куда-то поверх их голов. Одиннадцать не выдержала. Она подняла руку, нарушая железную дисциплину строя. — Папа? — её голос прозвучал тонко и надломленно. — А что случилось с Нулевым? Почему его сегодня нет с нами? Бреннер замер. Он медленно повернул голову к Оди, и в его глазах она увидела что-то, чего не могла понять — тень огромной лжи. Он подошел к ней, и его шаги гулко отдавались от стен. — К сожалению, Одиннадцать... Ноль покинул нас, — произнес он размеренным, лишенным эмоций голосом. — Произошел несчастный случай. Его тело не выдержало нагрузки. Оди застыла, чувствуя, как мир вокруг начинает вращаться слишком быстро. «Покинул нас?» «Не выдержало?» Но ведь он говорил... он говорил что он может заживить всё. — Я не хочу об этом разговаривать, — отрезал Бреннер, заметив, как зашептались остальные дети. — Прости, милая. Я знаю, что вы были друзьями. Одинокая слеза сорвалась с ресниц Оди и медленно покатилась по щеке, оставляя влажный след. Её единственный друг, который обещал, что никогда не бросит, просто исчез? Сгорел в пламени тестов? Бреннер наклонился к ней. Его сухие, холодные пальцы коснулись её лица, стирая слезу. — Ну что ты, не плачь, — прошептал он, и в его голосе проскользнула пугающая нежность. — Ноль не хотел бы, чтобы ты плакала. Он был особенным, но слишком хрупким для этого мира. Сегодня тебе разрешено не посещать занятия. Иди в свою комнату, Одиннадцать. Отдохни. В тот день Оди не тренировалась. Она сидела на своей кровати, обняв колени, и смотрела на пустую стену. Она не верила Папе. Где-то в глубине души, там, где рождалась её сила, она чувствовала: Ноль не умер. Его нельзя было убить так просто. Ему навредили. Или он сам нашел способ сбежать из этого ада. Она еще не знала, что спустя десять лет встретит его в маленьком городке под другим именем. Не знала что даже не будет подозреапть обо всём этом, как и сам мальчик. Не знала, что Бреннер стер имя «Нулевой» из всех архивов, превратив его в призрак, в миф о «мальчике, который не выжил». Но в тот вечер маленькая Оди впервые поняла: Папа может лгать. И эта правда была страшнее любой Изнанки.