Жатва Магии

«But someday you'll understand

The meaning of my life

But someday you'll understand

The meaning of my words»

Саундтрек: Meaning (Choral Version) — Cascadeur

Второй день Жатвы. Тео открыл глаза и лениво потянулся в своей небольшой жесткой кровати, уставившись в потолок, знакомый уже до последней трещинки. Он не спал нормально которую ночь подряд, мучаясь от одного и того же кошмара: темные и холодные коридоры Хогвартса, с мерцающими факелами, отбрасывающими дрожащие тени на стены. Тео бежит, дыхание сбивается, шаги отдаются эхом, стены постепенно сужаются, будто пытаясь раздавить. Где‑то сзади он слышит тяжелую размеренную походку, но не оборачивается. Он знает: если обернется — это его догонит. Впереди сияет слабый просвет, как обещание спасения. Он почти добирается до него, чувствуя, как воздух касается лица, но в последний момент чья‑то рука хватает его за запястье. От конечности по телу распространяется жар — сначала терпимый, затем обжигающий. Разум утопает в этом огне, мысли плавятся, растворяются в боли. Ослепительный свет заливает все пространство. Сквозь эти яркие вспышки и агонию он видит два размытых силуэта… И просыпается. Резко сев на край кровати, Теодор глубоко вдохнул, пытаясь унять бешеный стук сердца. Ладони были влажными, рубашка прилипла к спине. Он провел рукой по лицу, стирая остатки сна, и посмотрел в окно — там во всю уже главенствовало солнце — лучи пробивались сквозь стекло, заливая комнату золотистым светом. Сегодня день Жатвы на Магические Игры чертового Лорда. Он сжал кулаки, чувствуя, как под кожей снова поднимается волна тревоги. Теодор уже пять лет жил в страхе от этого дня. У него не было преимуществ, как у других чистокровных: его магический потенциал был почти равен нулю, к тому же они с папенькой не числились в любимчиках Лорда — из‑за их дезертирства после его возвращения. Лишь когда змей победил, пришлось буквально вымаливать прощение, стоя на коленях, чтобы их не четвертовали где‑нибудь в лабораториях, как настоящих крыс… Пронесло, но Теодор понимал — это лишь временное помилование. Темной метки его не удостоили — может быть, оно и к лучшему. Быть псом на побегушках у Темного Лорда ему тоже не особо хотелось — с этой ролью отлично справлялся отец, который, казалось, и сам жалел о своем выборе. Пресмыкаясь перед Лордом и Лестрейнджами, он абсолютно забил на Тео — всегда будто стеснялся его и мысленно отрекся от такого сына. Видимо, в благодарность за какую‑никакую службу их и отправили во Второй Округ, где всем заправляли Лестрейнджи. Ноттам выделили дом, но не особняк. Их родовой Нотт‑Мэнор был отдан под нужды Лорда, превращен в штаб, склад или, может, тюрьму — Тео не знал и не хотел знать. Он направился в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок перед Жатвой. В зеркале отразилось лицо — бледное, с темными кругами под глазами от бессонных ночей. Он провел руками по темным кудрям, аккуратно укладывая их, и сам себе улыбнулся, тренируя свою «дежурную» улыбку. Та, что была его лучшей и надежной маской. Она скрывала страх, усталость, горечь — все то, что он не хотел показать миру. Улыбка держалась до тех пор, пока он не вышел обратно в спальню. На его кровати лежал сверток. Тео осмотрел комнату — никого не было, слава Салазару. Было очевидно, от кого это. По спине пробежал неприятный холодок, пальцы невольно сжались в кулаки. Он поморщился, но подошел к кровати. Сверху свертка лежала записка, написанная очень знакомым размашистым почерком: «Моему хорошему мальчику. Твоя Б.» Его чуть не вывернуло наизнанку. Он бросил записку в камин — она вспыхнула и рассыпалась пеплом. Сверток он хотел было отправить следом… но, как всегда, не решился. Еще не раскрывая подарка, он знал, что будет внутри. Она всегда дарила ему разного рода клинки — от изящных стилетов до тяжелых боевых ножей, научила с ними обращаться, демонстрируя приемы с пугающей легкостью. Она считала холодное оружие достойным — более «чистым», чем магия. Беллатриса знала о его некой «проблеме» с магическим потенциалом, и для нее это стало очередным развлечением: выдрессировать «своего Теодорчика», научить его разным «командам» и приемам, словно послушную собаку. От этого всего дико тошнило. Он ненавидел себя — за то, что все это в какой‑то мере обеспечивало ему выживание. Каждый раз, беря в руки очередной клинок, он чувствовал, как внутри что‑то сжимается от отвращения, но еще сильнее он ненавидел то, что научился ценить эти уроки. В мире, где магия решала все, умение владеть другим оружием могло спасти жизнь. Казалось, что он до сих пор избегал Жатвы именно благодаря ее «заботе». На развернутой бумаге в тусклом свете блеснул серебряный клинок. Лезвие было тонким, но прочным, с едва заметной волнистой линией вдоль обуха. С одной стороны — гравировка светящихся голубоватым светом древних рун: чары, усиливающее режущую способность. С другой стороны, у самой рукояти, была выгравирована буква «T» — Теодор. Тео покрутил клинок в руке, ощущая вес стали, баланс, холодную гладкость рукояти. Пальцы невольно вспомнили привычные хваты, мышцы напряглись, готовясь к удару. Он хмыкнул без тени веселья, и бросил оружие обратно на кровать. Теодор направился к шкафу, чтобы собраться на главное событие этого дня. Перед выходом еще раз оглянулся на клинок, лежащий на кровати, тот поблескивал в свете лампы, будто ожидая, когда его возьмут в руку. Тео стиснул зубы, развернулся и вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь.

***

Подойдя к главной площади, он краем глаза уловил движение сбоку — темное кудрявое пятно, будто черная туча, которая всегда предвещала ничего хорошего. Беллатриса Лестрейндж. Теодор шумно выдохнул и продолжил идти, делая вид, что не заметил ее, очень надеясь, что и она его не увидела — но надежда растаяла в тот же миг. Он был наслышан: помимо безграничной любви к Темному Лорду и его служению, она питала слабость к таким мальчикам, как Теодор — милым, симпатичным. Ей было скучно, вот она и развлекалась с такими, как он. Тео пытался найти объяснение — может, в этом был какой‑то извращенный психологический смысл? Может, она видела в нем что‑то, чего не видел он сам? Может, это была игра, испытание, проверка на прочность от Волдеморта? Но все эти теории рухнули в тот момент, когда она впервые надела на него поводок. После этого все стало предельно ясно: ей не нужны причины. Она хотела им обладать — и обладала. Не успел он сделать и пары шагов, как в плечо вонзились ногти, а за волосы резко дернули, останавливая. — Теодор, пупсик, — пропела она, — ты что, убегаешь от меня? — Конечно, нет, — натянул он на лицо свою самую лицемерную улыбку. — Как я мог? Я просто направляюсь на площадь — Жатва ведь вот‑вот начнется. Она всегда играла с ним, дразня и унижая. На людях — ласкова, почти заботлива. Но стоило ей затащить его в свое поместье, как она сажала его на поводок, как самую настоящую псину — в прямом смысле. Делала с ним долгие часы все, что хотела, просто потому что могла, а Тео не имел права сопротивляться — лишь молил, чтобы все закончилось быстрее. Каждый в округе знал, кому он принадлежит. Она постаралась — высекла зачарованным клинком первую букву своего имени на его коже. Клеймо похуже Темной метки, от которого становилось еще паршивее. И хотя человеку свойственно адаптироваться к любой неблагоприятной среде, закрываясь в своем разуме, как улитка в раковине, скрывая все за дежурной улыбкой и шутками, внутри он так чувствовал себя практически мертвым. — Милый… Тебе понравился мой подарок? — ее голос звучал сладко, но в нем сквозила угроза. — Конечно, — процедил он с ядом. — Подарок, как всегда, отвратителен. Как и вся ты. Он знал: от его открытой неприязни на словах она получала какое‑то извращенное удовольствие. Ее глаза загорались, улыбка становилась шире, а пальцы сильнее впивались в кожу. — Ты ведь хороший мальчик, Теодор? — прошипела она ему в ухо. — Ты не будешь меня разочаровывать. Теплый влажный язык коснулся его щеки. Беллатриса злобно оскалилась, расхохоталась резким, визгливым смехом и направилась к сцене, где ждал ее муж. Теодор поморщился, вытер щеку рукавом и отправился в сторону толпы перед сценой. В первом ряду, где его уже ждал отец. Нотт‑старший молча взглянул на него, Тео кивнул в ответ — между ними не было ни слов поддержки, ни ободряющего жеста — только ледяное молчание, которое говорило больше, чем любые разговоры. На сцену вышла Амбридж со своей стандартной речью и волшебным кубком, вызывавшими у Теодора скуку каждый раз: «Пусть магия всегда будет на вашей стороне», и все в этом духе. Так было всегда. Так будет и дальше. Пока… Не мелькнул красный свет кубка и не раздался писклявый голос: — Теодор Артикус Нотт. Что? Внезапно звуки стали глухими, будто кто‑то наложил заглушающее заклинание на весь мир. Он видел, как Амбридж смотрит на него с довольной ухмылкой и машет рукой, в которой был зажат пергамент. Рядом с ней стояла Беллатриса — ее взгляд был бешеным, почти безумным, казалось, она сейчас начнет кидать Аваду прямо из глаз. Тео поднял взгляд на отца, тот уставился на кубок, но его лицо не выражало… ничего. Ни тревоги, ни сожаления, ни страха — абсолютная пустота, что кольнуло в сердце сильнее, чем любое проклятие. И тут до него дошло. Ну конечно, кто же еще, если не Теодор. Это должно было когда-то произойти. Твою ж мать…

***

Несколько дней назад. Стоя на арене, Теодор не мог поверить, что недалеко от него стоит Малфой. Почему‑то это — и еще клинок, подаренный Беллой, который чудесным образом сегодня утром ему отдал домовой эльф — приносило странное облегчение. М-да, Тео. Тебе его, возможно, придется убить, а ты и рад. Ничего он не рад, просто… наконец, он не чувствует себя одиноко, но и от этой мысли стало как-то гадко. Когда прозвенел последний удар гонга, Тео помедлил, следя за действиями Малфоя, и вовремя заметил: на того надвигался огромный бугай — мускулистый, шагающий так, будто уже считал себя победителем. Не раздумывая, Тео кинулся вперед, толкнул Малфоя в сторону — тот рухнул на землю, а над головой пронесся топор. Малфой, отдышавшись, вскочил на ноги. Его взгляд на секунду встретился с взглядом Тео — короткий, полный благодарности кивок — и он уже отступал в сторону, выискивая новую угрозу. А потом Драко убил этого громилу и уставился на тело, как вкопанный. Теодор замер, наблюдая. Он видел в своей жизни разные реакции на убийство: ликование, шок, отрешенность, даже безумие, но реакция Малфоя была… очень странной. — Драко! — Теодор шагнул к нему, схватил за плечо и резко встряхнул. — Очнись! Сейчас не время! Слава Мерлину, блондинчик пришел в себя до того, как в них не прилетело что‑нибудь магическое или холодное и острое. Пока они спасали свои задницы, Теодор не мог не думать о том, как Малфой отреагировал на смерть трибута от собственной руки. Он бросил короткий взгляд на Драко: тот уже двигался, действовал, но в его движениях появилась какая‑то механическая четкость, будто он отключил что‑то внутри себя.

***

Ему пока определенно сопутствовала фортуна. Ибо как иначе объяснить, что с ними на Играх оказалась зазнайка Грейнджер? Теодор помнил ее еще со времен Хогвартса — тяжело не запомнить золотую девочку Поттера, ту, что всегда первой поднимала руку на уроках, чьи ответы были всегда безупречны, а логика — неумолима. Он никогда не придерживался снобистских взглядов чистокровных, так что Грейнджер ему даже нравилась одно время, но не как девушка. Его цеплял ее острый ум, готовый найти выход из любой ловушки. Поттеру удавалось выживать так долго благодаря ей. Пожалуй, на арене это могло бы пригодиться. Нет, конечно, было дерьмово, что они встретились вновь при таких чудовищных обстоятельствах, но наблюдать за тем, как блондинчик и кудрявая вечно пререкаются, можно было бесконечно: их перепалки напоминали ему школьные годы — будто на мгновение мир стал чуть менее жестоким. Однако когда Грейнджер сожгла, в буквальном смысле, другого трибута, превратив тело в кучку пепла, внутри у Теодора все сжалось. Он почувствовал странный трепет. Ну до чего же огненная эта Грейнджер. В ней была сила, первобытная и неукротимая, и это восхищало. Про себя он даже прозвал ее «огонек», но никогда не произносил это вслух. Уж получить за это Петрификус в лоб от нее не хотелось. Когда Теодор заметил, что с ней произошло после осознания такого жуткого убийства, ему до безумия захотелось ее обнять, хоть и прикосновения ему были всегда чужды. Захотелось укрыть ее от всего того ужаса, что происходит вокруг. Ну, и не незачем было себя сдерживать. От него не ускользнул взгляд Малфоя. Тео сначала подумал, что ему показалось. Но нет — Драко смотрел на них, и в его глазах читалось что‑то странное. Что это? Пренебрежение? Или… ревность? О, вот это уже интересно. От врагов до обреченных влюбленных? Его любимый жанр. Осталось лишь слегка подтолкнуть события. Грейнджер успокоилась и уснула в его объятиях. Ее дыхание стало ровным, голова склонилась к его плечу. Он замер, боясь пошевелиться, и, наконец, почувствовал какое‑то тепло внутри себя — не физическое, а то, что давно казалось утраченным. Впервые за долгое время он хоть что‑то мог контролировать в этой жизни. Как ему всего этого не хватало.

***

Оказавшись в библиотеке, Теодор увидел то, что от нее осталось, — внутри что‑то сжалось. Разбитые стеллажи, обугленные страницы, разбросанные книги с вырванными листами… Молчание между ними троими подтверждало: он чувствовал это не один. Это место когда‑то пахло пергаментом и чернилами, а теперь — только гарью и пустотой. Воздух казался тяжелым, пропитанным утратой. Увидев реакцию Грейнджер, ему вновь захотелось ее поддержать, словно это стало его целью. Подойдя к ней, он осторожно положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, но не отстранилась. Грейнджер сглотнула, ее взгляд скользил по разрушенным полкам, будто она пыталась запомнить каждую деталь, запечатлеть в памяти то, что уже не вернуть. Теодор снова зацепил взгляд Малфоя обращенный к ним, в котором точно что-то мелькнуло. Плюс эти их споры — от них пространство вокруг буквально звенело от напряжения. Не сложно сложить два и два. Кажется ты влип, Малфой, но пока сам еще этого не понял. Мысли непроизвольно потянулись к блондинчику. Все, что с ним происходило после смерти трибутов, явно было как‑то связано с какой‑то темной магической дрянью. Он вздрагивал, бледнел, иногда застывал на месте, будто видел что‑то, недоступное остальным, но последний раз еще и напугал своим обмороком. Ну вот, теперь отправился в запретную секцию. Скрытный змееныш. Тут уже Грейнджер произнесла его догадки вслух: — Ты хочешь понять, почему… почему ты ощущаешь смерти трибутов? Тео хмыкнул себе под нос, вытаскивая очередной фолиант. Тот развалился в руках почти сразу. — О, значит, мы ищем что‑то типа «Почему ваш друг ощущает чужие смерти и как это исправить за пять шагов»? — с наигранной легкостью бросил он. Малфой даже не поднял взгляда, лишь отмахнулся, не отрываясь от своих поисков: — Как тебе угодно, Нотт. Если найдешь, дай знать. Наверняка там включено полнолуние и кровь девственниц. Тео усмехнулся краем губ. Смешно. Защищается — значит, правда близко. Теодор знал это не понаслышке. Сам же не раз прятал страх за сарказмом, как пытался отгородиться от того, что пугает, и сейчас Малфой делал то же самое. Он лениво перелистнул пару страниц — больше для вида, чем в надежде что‑то найти. За спиной послышались шаги: Грейнджер подошла ближе к Малфою. Тео не обернулся, но слух обострился, ловя каждое слово. — Малфой… это не смешно. — Но и не катастрофа. — Люди умирают, а ты чувствуешь это. И это ненормально. — Спасибо за диагноз, Грейнджер. Тео театрально закатил глаза, слушая этот диалог. — Я серьезно. Ну конечно. Грейнджер не была бы Грейнджер, если бы не полезла туда, куда не стоит. Он все-таки повернул голову в их сторону, те стояли к друг другу слишком близко. Однако Малфой не отшатнулся от нее, как от прокаженной, или попросту — грязнокровки. Очень интересно. Тео услышал смешок в голосе Малфоя: — Расслабься, Грейнджер. Если бы это было смертельно опасно, я бы это почувствовал. Теодор снова опустил взгляд в книгу, но уже не читал — только делал вид, продолжая ловить каждое слово. — Есть ритуалы… В древней магии, когда несколько людей связывают между собой. — послышался голос Грейнджер. Тут даже Тео замер. Пальцы сами собой сжали край страницы. Осторожно, Грейнджер. — Как трогательно. Дай угадаю: дружба, единороги, сила любви? — в голосе Малфоя зазвучал привычный яд, грозящий захлестнуть собой все. — Нет. Кровь. Иногда одного делают… центром. Через него проходит магия остальных: их боль, их сила, даже их смерть. Я читала о подобном, когда изучала крестражи… Там упоминалось, что такие связи могут создаваться принудительно — через метки, клятвы, жертвоприношение. То, о чем говорила Грейнджер, имело смысл. Теодор медленно вдохнул, стараясь, чтобы это осталось незаметным. Он ощущал, что она почти добралась до сути. Его дернуло, когда Малфой резко захлопнул книгу — звук прогремел по залу, как выстрел. — И почему, по твоей блестящей теории, этим центром должен быть я? Тео усмехнулся. Потому что ты идеальный кандидат, идиот. — Во-первых, ты — Пожиратель Смерти…— начала Грейнджер. Но Тео уже не слушал их. В голове всплыл другой голос — высокий, визгливый, полный извращенного восторга: Смех. Рука на затылке. «Хороший мальчик…» Теодор резко моргнул, возвращаясь в реальность. — То есть нас не просто убивают ради развлечения? Какая жалость. Я уже почти привык к мысли, что мы участвуем в самом дорогом реалити-шоу Британии. — произнес он легко, почти весело, как делал всегда, в жалкой попытке смахнуть тяжелые мысли. Только потом заметил, как чуть сильнее сжал свои пальцы на книге. Теодор вернулся к их разговору, когда Малфой указал на него, намекая, что он тоже может быть этим центром. О, нет, блондинчик, тут ты ошибаешься. И показал, что на нем нет метки. Но в ту же секунду пожалел об этом — говорить о себе, обнажать им свою душу Теодор не желал. Чертов Малфой же теперь не отстанет. — Нет, Нотт, ты объяснишь нам прямо сейчас, какого черта ты не получил метку. — предсказуемо потребовал Драко. Простой ответ — что он не в любимчиках Лорда — вроде устроил Малфоя, но Теодор не мог отделаться от мысли: а что, если Драко о чем‑то догадывается? Спасибо Мерлину, тот больше не стал его допытывать. Однако, анализируя в голове весь этот диалог, Теодора не отпускали мысли о теории Грейнджер. Он не понаслышке знал, каково это — быть на коротком поводке. Малфой был очень приближенным к Лорду, и то, что его пес оказался на Играх, ощущая что‑то на этих самых Играх, — было совсем не случайным совпадением. Но эти мысли Теодор решил не озвучивать.

***

Стены лабиринта давили — как что-то живое, словно он дышал — медленно, лениво, с интересом наблюдая, как его жертвы теряются внутри. Они навевали ему воспоминания о том кошмарном сне, который преследовал его долгое время. Теодор не позволял панике растечься по венам. Он шел почти бесшумно, проводя пальцами по холодной рукояти клинка — привычное движение, которое всегда возвращало контроль. То, что лабиринт их разделил, даже казалось закономерным. Слишком долго их игра в союзников не могла продолжаться. Все всегда идет по мерлиновой заднице рано или поздно. Однажды даже мальчик-который-выжил внезапно помер, уж куда Теодору тогда. Только отчего-то не хотелось, чтобы умерла Грейнджер или даже блондинчик Малфой. Занятый этими мыслями, Тео свернул в очередной проход и замер. Где‑то вдали он определенно услышал голоса — это заставило замедлиться и двигаться как можно тише в их направлении. Подойдя ближе, он различил смех — хриплый, липкий, от которого по спине пробежал холодок, потому что это было слишком знакомо. А затем — крик. Грейнджер. — Сопротивляется. Мне нравится. — прозвучал мужской голос, низкий и довольный. Послышалось копошение, шорох ткани, сдавленный всхлип. Тео старался двигаться еще незаметнее, прижимаясь к стене, сливаясь с тенями. — Довольно… Ты ведь понимаешь, что никто не придет? — Держите ее. В голове что-то щелкнуло, Теодор сжал челюсти, а глаза затянула пелена ярости. Он знал, на что они способны, когда им это позволено. Только не с ней. Он мало запомнил секунды в самом начале, кинувшись на первого пожирателя. Все произошло быстро, почти инстинктивно: клинок вошел в тело слишком легко, с отвратительным чавкающим звуком. Тео выдернул его, чувствуя, как по руке стекает теплая жидкость. Звуки отрезвляли — он вскинул палочку, одновременно уворачиваясь от летящих заклинаний. Одно из них задело щеку, оставив легкий порез. Уроки злобной стервы прошли не зря — его преимуществом была скорость. Пусть магического потенциала было немного, но на простенький Петрификус и Бомбарду сил хватило, слава Мерлину, однако последнего пришлось добивать все тем же клинком — сосредоточенным жестом очерчивая ровный порез на горле. На мгновение Тео засмотрелся на это, ощущая пугающе четкое чувство контроля над чужой жизнью. Сбрасывая наваждение, он обернулся к Грейнджер. Она сидела, вжавшись в себя, зажмурившись, как тогда, после их первой битвы. Теодор подходил осторожно, словно к загнанному зверьку, стараясь не напугать еще сильнее. Хотелось сказать ей что‑то ободряющее, но все слова застряли в горле. То, что сейчас едва не произошло, выбило из него весь дух. Он совершенно не ожидал услышать от нее: — Опаздываешь, Нотт. Теодор округлил глаза, но он хорошо понимал, когда за шутками скрывается нечто большее и болезненное. Он видел как она него смотрит — с глубоким доверием, но совершенно не желая жалости в свою сторону. — Да я драматический момент выжидал. — сказал тихо, выпуская весь воздух из легких. Когда она намекнула ему, что именно собирались сделать те пожиратели, у Тео сжалось все внутри. Ему жизненно необходимо было увести ее отсюда — и себя тоже. Взяв ее ледяную руку в свою, он рванул что есть сил подальше от этого места. Ноги вели его сами — он не понимал куда, просто прочь, прочь от этого кошмара. Лишь в голове билась одна мысль: «Все обошлось». И сразу стало легче дышать.

***

Он и сам не в полной мере понимал, почему вообще решил открыться Грейнджер, но в тот момент довериться ей — было самым правильным решением на свете. Когда Теодор закончил рассказ о своей жизни до Игр, он боялся взглянуть ей в глаза. Боялся увидеть в них осуждение, отвращение, брезгливость — все то, к чему он привык. Молчал. Уже был готов сорваться и просто уйти, раствориться в тени лабиринта, чтобы больше никогда не чувствовать этого обжигающего стыда, и тут она, наконец, прервала тишину: — Тео… — в ее голосе прозвучало что‑то с надломом. Или ему показалось? Да, идиот безвольный ты, Тео, кто захочет после такого с тобой говорить вообще? Тем не менее он решился поднять на нее взгляд — и увидел совершенно не то, что ожидал. Не жалость, не осуждение, а… понимание. И едва навернувшиеся слезы в карих глазах, отражающие его собственную боль. Сердце упало в пятки. Теодор годами боялся рассказывать кому‑либо об этом. В Округе спьяну он однажды проговорился — и после этого на него смотрели как на больного. Может, все дело было в том, что все боялись Беллу и не хотели иметь ничего общего с ее… песиком. Однако в лице Грейнджер не было ничего подобного. От этого стало как‑то легче — словно невидимый поводок, который душил его так долго, наконец ослаб и исчез. — Тео, спасибо, что рассказал, — ее голос дрожал. — Мне очень жаль, что с тобой это случилось… По щекам Гермионы покатились слезы. Он и сам почувствовал влагу на своих глазах — и не заметил, как по щеке скатилась одинокая слеза. — Ты должен знать, что ты ни в чем не виноват… Мы не выбирали такой судьбы, все решили за нас. Мгновение спустя она резко поднялась с земли и обняла Теодора. Он и не знал, как сильно в этом нуждался — не только в объятиях, но и в простом человеческом понимании, в признании его боли. — Спасибо, Гермиона… Она оторвалась, посмотрела в его глаза с легким недоумением — и только тогда Теодор осознал, что впервые назвал ее по имени. Он искренне ей улыбнулся, и она улыбнулась тепло ему в ответ — в этой улыбке было что‑то исцеляющее. Теодор глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри что‑то меняется. Впервые за долгое время он ощутил не пустоту, а надежду. Подав ей руку, он сказал: — Идем, нам пора найти Малфоя.