Отпуск по обмену

Гермиона проснулась рано. Будто кто-то выдернул ее из сна — так же резко, как сталкивают с дороги на обочину, когда из-за поворота несется автомобиль. Голова ныла, как всегда, когда жизнь смешивала для нее привычный коктейль из нервов, слез и неудобной позы для сна. Пробуждение далось тяжело. Сначала приоткрылись глаза — и тут же зажмурились: казалось, болели даже веки. Потом вторая рука вытянула из-под подушки первую — та окончательно онемела без кровотока. Все-таки спать прямо на диване оказалось откровенно плохой идеей. Следом проснулось обоняние — и вместе с запахами в голову обрушились события прошлой ночи. Зато теперь стало ясно, почему во сне за ней гналась огромная земляника. Гермиона всерьез подумывала засунуть руку обратно под подушку и оцепенеть окончательно. Мысль о том, как ее окоченевшее тело будут выносить вместе с диваном через узкий проем дома, почему-то веселила. — Давай, Грейнджер, поделись со всем классом, что там у тебя такого смешного. Она резко подскочила и едва не свалилась с дивана. Ноги запутались в пальто, подушка от резкого поворота съехала на лицо, так что половина волос разметалась вокруг, а вторая половина оказалась во рту. Пока Гермиона выплевывала собственную шевелюру и пыталась выглядеть максимально невозмутимо — будто не она только что вскочила, как курица в курятнике, — Драко Малфой,сидевший в глубоком кресле у ее потухшего камина, очевидно, занимался любимым делом: ставил ее в неловкое положение. В прямом смысле. Наконец разобравшись с жизненными обстоятельствами в виде необузданных волос, доставшимися ей в наказание, кажется, с самого рождения, Грейнджер посмотрела на Малфоя недовольным взглядом. — Будь ты мороженым, Грейнджер, ты была бы ванильным. — Не надо меня оскорблять! Он хмыкнул. Она скрестила руки. — Я хотел прийти сразу, но не мог. — Где девочки? Его взгляд на секунду стал глубже, серьезнее. — Оставил их с мамой. Подумал, что придется наложить Империус, чтобы она перестала задавать вопросы, почему ее сын в час ночи, в одной пижаме, просит посидеть с его детьми. — И давно ты здесь? — Достаточно, чтобы узнать, что ты мямлишь во сне и жуешь одеяло. — Это пальто. — О, простите, мисс Грейнджер. Или лучше звать тебя Эми? Маглы скорее научатся колдовать, чем Драко Малфой перестанет колоться. — Что это было? — устало спросил он, и Гермиона увидела то самое непонимание, с которым бросила его одного посреди спальни. — Ты о чем? — Ты сбежала. — Я ушла. — Мы это уже проходили. Он наклонился вперед, оперся локтями о колени и уронил голову на руки. И до этого выглядел потрепанным, но сейчас его было откровенно жаль. Пижама смялась, на локтях темнели следы каминной сажи, волосы падали на лицо, в котором пряталась сложная, неуловимая эмоция. Грусть? Горечь — подсказало сердце. Он выглядел уязвимым. Таким она его и оставила. — Грейнджер, я не понимаю. Что тебя напугало? То, что я вдовец? — Там везде ее вещи, Драко, — она чувствовала необходимость объясниться. — Буквально везде. Словно она вышла на пять минут и вот-вот вернется. Я не знаю, на что ты рассчитываешь. Может, у тебя в подвале лаборатория, где ты собираешь маховик времени, чтобы вернуть жену к жизни, но я так не могу. Ты мне нравишься. И даже очень. Но я заслуживаю определенности. И понятных отношений. — Когда ты спала, ты мне нравилась больше. Она хмыкнула. — Зачем ты пришел? — Ты сказала прийти, когда я буду готов. Я готов. — Но… все эти вещи. И твоя жена. — Ее звали Астория. Астория Гринграсс. Гермиона ахнула. Ее поразила догадка. — Дафна? — Да. Сестра. — Твою ж мать… — она уронила лицо в ладони. — Я переспала с мужем ее умершей сестры! Пока Гермиона предавалась самобичеванию, Драко осмелился переползти с кресла на диван, сначала закинул одну ногу, потом вторую и вытянул их к ней. Ступни оказались ледяными. — Ай! Она тут же расправила пальто, подсунула под его икры и принялась растирать замерзшие ступни. Они лежали вдвоем на крошечном диване в пронизывающей предрассветной тишине старого дома, молча. Оттого ли, что нечего было сказать? Или потому, что сказать нужно было слишком многое? — Тебе не нужно на работу? Со стороны они, наверное, выглядели как семейная пара, давно привыкшая друг к другу и к таким будничным вопросам. Но Грейнджер кожей чувствовала, как от ее прикосновений по его ногам поднимаются мурашки. — DOGG Publishing проживет один день без меня. Он поймал ее вопросительный взгляд. — Dragon on the Green Grass. Мое издательство. Ее ладони замерли. Гринграсс. И этот мужчина утверждает, что Астория — в прошлом. — Я знаю, о чем ты думаешь. Начинаешь верить, что Астория повсюду. И это правда. Она в этом доме. Она — часть Оливии и Далии. Часть моего издательства. Часть моего сердца. Он говорил ровно, будто давно готовился. — Она посадила тот чертов молочай, который засох в горшке, и теперь Дафна хранит под ним ключи. Она вычитывала мои первые черновики. Она научила меня заботиться. Она — в улыбке Далии и в ее абсолютной неспособности к дисциплине. А в Оливии я вижу ее эмпатию. Клянусь, они обе умеют читать мысли. Он сделал паузу. Взгляд скользнул по гостиной, по темному проему двери в чулан, будто вглядывался не в это пространство, а в другое, навсегда застрявшее в прошлом. — Да, она осталась в моей спальне. Там ее расческа. Иногда девочки заходят, и я расчесываю их по очереди, пока они задают осторожные вопросы о матери. Они ее совсем не помнят. А я не знаю, что им рассказать. Оливия утащила половину сухоцветов из вазы. Однажды утром я застал, как она плакала. Она не призналась, но под подушкой остались крошки — раздавила цветы во сне и так расстроилась. Ей было всего четыре. В шкатулке на подоконнике давно нет украшений. Я даже не знаю, кто из них взял — может, обе. Но там остались записки. О том, что они ее любят. Он посмотрел на Гермиону. — Ты понимаешь, Грейнджер? Они бегают в эту комнату, как в музей. Если я когда-нибудь признаюсь, что это она покрасила входную дверь — они растащат и ее по щепкам. Гермиона вынырнула из оцепенения и только тогда поняла, что по щекам текут слезы. Она вытерла их рукавом шелковой рубашки — чары давно спали, и ткань вернулась к своим обычным размерам. Драко выглядел изможденным. — Ты кому-нибудь рассказывал об этом? — Да. Вернее… не так, конечно. После смерти Астории я ходил к психологу. Я должен был. У меня остались дочери. Гермиона кивнула. — Мне жаль, Драко. Жаль, что ее не стало. Кажется, у вас была настоящая любовь. — Мы были ужасной парой, — возразил он. — Я ее никогда не любил. И она это знала. — Но ты так говоришь… — Я чувствовал вину. Стыдился, что не могу дать ей даже этого. И когда вижу Оливию и Далию, вижу и частичку Астории. Не понимаю, как можно было ее не полюбить. Казалось, если не люблю ее, то не люблю и дочек, понимаешь? В какой-то момент я совсем запутался. Он перевел дыхание. — Психолог говорит, что единственные чувства к женщинам, которые я не отвергаю, — это чувства к жене. Будто только после смерти пытаюсь ее полюбить, и делаю это из чувства вины. А тут появляешься ты. Эми, которая переворачивает все. За неделю ты пробралась под кожу. Думал, это лишь похоть. Секс. Азарт. И все закончится, как с другими. Но, клянусь, ты была везде, Грейнджер. Порой казалось, что у меня бред. А в первую ночь после… ты мне снилась. И после этого я словно начал гореть. Рядом с тобой мне хочется… — Чего? — тихо спросила она. — Всего. Говорить. Трогать. Спрашивать, что у тебя в голове. Познакомить тебя с мамой. Она, кстати, очень хочет увидеть рядом со мной хоть одну женщину, которую зовут не Дафна. — И она не против, что это я? — Я сказал, что тебя зовут Эми, — с хитринкой улыбнулся он и пододвинул вторую ступню. Гермиона нахмурилась и в порыве мести ущипнула его за палец. — Ай! Представляешь ее реакцию? — он рассмеялся, когда она начала его щекотать. — И что теперь? — Гермиона задержала дыхание. — Полагаю, теперь твоя очередь говорить о чувствах. — И что нужно говорить? — Например, что ты без ума от меня. — Мне всегда говорили, что с моим характером мне нужен подкаблучник. — Нет, Грейнджер. Тебе нужен сильный мужчина. Он задержал на ней взгляд. — Ты совершенно не умеешь о себе позаботиться. Пропускаешь завтрак, обедаешь круассанами, одеваешься не по погоде и вечно вляпываешься в истории. Так уж вышло, что у меня есть опыт обращения с девочками дошкольного возраста. И раз уж ты в Англии и совсем не против моего общества — почему бы нам не попробовать? Гермиона молчала. Она пыталась думать — и не могла. — Мне нужно больше аргументов. Мы ведь ненавидим друг друга, — серьезно сказала она. Драко вздрогнул. Потом в его лице что-то изменилось. Он наклонился вперед и оказался над ней. Его руки утонули в мягких подушках дивана по обе стороны от нее. Серые глаза — серее пасмурного неба — не отрывались от ее взгляда. — Да, любимая. От его слов жар ударил в лицо. Пульс застучал в висках. Драко нависал, не двигаясь, не разрывая зрительного контакта. Его дыхание грело кожу, будто дышали огнем. Адреналин хлынул в кровь. Ей хотелось, чтобы он поцеловал, схватил, доказал. Но он замер. Ловил каждый вдох, впитывал ее реакцию — и затем мягко поцеловал в лоб. А потом лег сбоку, сгребая и подминая ее под себя. Они свернулись в позе эмбриона: его руки на ее животе, колени — под коленями, дыхание — в затылок. Ее взгляд уперся в камин, от которого тянулись следы сажи. Это было признание? Драко Малфой ее любит? Никто по-настоящему не любил ее как женщину. Гермиона не поверила. Любовь разве такая? Когда его дыхание выровнялось, накрыла паника. Он уснул — а она так и лежала, уставившись в камин, от которого по плитке тянулись серые следы сажи. Мысли неслись по кругу, сталкивались, цеплялись одна за другую. Астория. Оливия. Далия. Чертов дракон на зеленой траве. Его жизнь — аккуратная, сложенная из разных кусочков лего, где каждая деталь уже нашла свое место. И ее собственное одиночество — привычное, безопасное, выверенное годами. Прошлое. Война. Рон. Родители, которых больше нет. Работа, которая незаметно подменила собой все остальное. Она поймала себя на том, что прокручивает одни и те же мысли уже в третий раз, и усилием воли заставила остановиться. Признание Драко выбило почву из-под ног — не потому, что было неожиданным, а потому, что было слишком… серьезным. Еще неделю назад она летела в глухую деревушку, чтобы напиться, спрятаться и, возможно, замерзнуть в каком-нибудь сугробе. Тогда это казалось логичным продолжением. Сейчас же жизнь в Лос-Анджелесе ощущалась далекой и ненастоящей — как декорация. Пластиковой. Слишком солнечной, слишком шумной, переполненной людьми, стрессом и пустотой. Они с этой жизнью подходили друг другу. Как и с Роном. По всем внешним признакам. Оба делали вид, что хотят именно этого. Она почувствовала движение и поняла, что слишком сильно сжимает его руку. Ослабила хватку, прислушалась к дыханию — ровное. Спит. Возвращение в Америку внезапно предстало не просто перелетом. Ссылкой. Каторгой. Возвратом туда, где все привычно и потому безопасно — и потому же невыносимо. — Я признался, что влюблен в тебя, а ты тут же устроила мозговой штурм, — сонно пробормотал он за спиной. — Я не знаю, что ответить на это. Гермиона услышала вдох и почувствовала, как его рука соскользнула с талии. Хотелось выть от этой потери. — Полагаю, если ответ не пришел сразу тебе в голову сразу… можем сменить тему? — в его голосе скользнула боль. — Например, обсудить, какой я идиот. Я ведь отлично помню, что ты обещала в меня не влюбляться. — А ты слишком много болтаешь, — выдохнула она. — Можешь помолчать? Гермиона повернулась к нему, подняла взгляд. На секунду прикрыла глаза — и поцеловала в губы. Легко. Почти осторожно. Потом еще раз. И еще. Пока он не начал отвечать. — Я уезжаю, — прошептала она прежде чем позволить себе передумать. — Романы на расстоянии редко бывают успешными. Гермиона уткнулась лбом ему в грудь. Его руки сомкнулись вокруг ее плеч. — Даже живя в одном доме, я не справляюсь. И даже если мы оставим все как есть и будем видеться по выходным — через полгода упремся в стену. Я не смогу бросить работу. Девочки не смогут терпеть твое отсутствие. Мы начнем ссориться и в итоге возненавидим друг друга. А после долгих мучительных месяцев… твоих, конечно… разойдемся окончательно. Она замолчала, считая удары его сердца. — Но мы можем просто запомнить эти две недели. — сказала она наконец — Самые волшебные в нашей жизни. Может, лучшего уже не будет. Может, нам так хорошо именно потому, что через восемь часов я улетаю. Потому что конец рядом и это придает всему вкус… Она не договорила. — Ты слишком много думаешь, Грейнджер. И снова пытаешься сбежать. Но такого удовольствия я тебе не доставлю. — Часто так говоришь женщинам? — попыталась пошутить она, но голос дал трещину. Он не ответил. Вместо этого смотрел на нее — взглядом, в котором кипела решимость. В этом взгляде сосредоточилась боль от ее слов о бегстве и ярость от собственного бессилия что-то изменить. Между ними уже не осталось слов. Остались только действия. Его руки, сначала просто лежавшие на ее боках, вдруг сжались. Он резко приподнял ее, перекинул через плечо, словно маленького непослушного ребенка. — Драко! — Гермиона вскрикнула от неожиданности, бьющий в голову прилив крови заглушил смех. — Положи меня обратно! Малфой тащил ее наверх, игнорируя ее удары ладошками по спине, а она выкрикивала статьи гражданского кодекса, которые он нарушает. Лестница скрипела под ногами. Шаги были тяжелыми, решительными. Это был не порыв страсти, а акт отчаяния — попытка стереть ее «улетаю» физическим доказательством «ты останешься». Он бросил ее на кровать на тридцать шестой статье Британской магической конвенции о домашнем насилии. Матрас еще пружинил, когда его руки буквально сдирали с нее пижаму. Он бормотал, что она сама не понимает, от чего отказывается. И когда он оказался сверху, Гермиона осознала: если она и уедет отсюда, то только без своего сердца.