Vice versa

Попытка привезти Гарри Поттера на Всемирный Чемпионат Мира по квиддичу почти обернулась для Рона Уизли огромным фиаско. Если бы не Сириус, он был почти на девяносто процентов уверен, что не смог бы заставить сделать это. Люди говорили, что упертость была основной чертой гриффиндорцев, Рон был не согласен. Гарри был настолько далек от звания гриффиндорца, насколько это было только возможно, и все-таки Рон никогда в своей жизни не видел человека более отчаянно отказывающего себе в таком простом удовольствии, как просмотр матча любимой игры, просто потому, что он чувствовал, что навязывается кому-то. Переломить его было просто невозможно, и Рон, честно говоря, был последним человеком, кто попытался бы. Несмотря на то, что в какой-то момент благополучие и покой Гарри Джеймса Поттера стали одним из важных ориентиров в его жизни, он действительно не хотел приносить Гарри счастье, пытаясь в чем-то его переломить. Во-первых, это бы не ощущалось, как настоящая победа. Во-вторых, это, очевидно, не работало - за прошедшие три года он смог это уяснить. К счастью или сожалению, другие люди были гораздо более настойчивы, чем Рон, и хотя на их победу Рон бы не поставил ни даже дырявого кната, наблюдать за этим было по меньшей мере весело. "Он, вообще-то, твой друг", ворчливо напоминали ему Фред и Джордж, сидя с совершенно недовольными лицами после очередного отказа Гарри. "Именно поэтому я знаю, что ваши усилия не имеют смысла", говорил он им в ответ, закидывая руки за голову. Он знал, что Гарри придет. Ничто не сможет заставить его отказаться от того, чтобы увидеть квиддич в той его красоте, которой никогда не могли достичь их школьные матчи. Это было очевидно, потому что Рон, как никто другой знал, как Гарри любит летать. Они никогда не обсуждали этого в слух (честно говоря, они не были той парой друзей, которая ведет задушевные диалоги о всяких мелочах, развалившись поздним вечером у камина в их факультетской гостиной), но не нужно было быть таким гениальным стратегом, каким Уизли был, чтобы увидеть это. Нужно было просто иметь глаза. Чтобы видеть, как вечно нахмуренное, погруженное в размышление лицо Гарри разглаживалось, стоило ему оторваться на земле. Чтобы заметить, как улыбка разрастается по его лицу, когда он делает какой-то очередной головокружительный маневр. Чтобы наблюдать за тем, как он полностью отдается полету, становится частью потока ветра, позволяя ему направлять себя - даже тогда, когда другие испытывают проблемы с управлением своей метлой, Гарри парит так, как будто это не ветер управляет им, а он стал повелителем погоды. Радостное наслаждение от свободы, которую дарили Гарри полеты, можно было заметить невооруженным глазом, но другие, конечно, не могли этого сделать, потому что они не умели смотреть в лицо Гарри Поттеру. С годами люди все меньше пытались взглянуть ему в лицо: на первом курсе он отпугивал их своей недружелюбностью юного слизеринца, на втором курсе они считали, что он стал жестоким Наследником Слизерина (пускай это продлилось недолго, пока Рон не саботировал само звание своими проделками, доверие не вернуть не удалось). На третьем курсе люди смотрели на Гарри Поттера как на ходячий труп. Люди считали, что судьба человека решена лишь потому, что в новостях не переставали говорить о побеге Сириуса Блэка - человека, который был правой рукой Безносого Ублюдка (Рон предпочитал это видение образу юного, но жестокого школьника, который, он знал, продолжал преследовать Гарри в кошмарах даже если он никогда об этом не упоминал). Если он вырвался из Азкабана, что мешало ему добраться до Гарри? Пачка дементоров, от которых он уже ушел? Рон находил это смехотворным. То, что у Гарри оказалось дементоронепереносимость, никак не улучшало впечатления Рона по поводу решения приставить дементоров к их школе. Он, конечно же, никогда не сказал этого вслух, потому что он знал, что Гарри возненавидит саму мысль о том, что Рон беспокоится о чем-то таком "банальном" как обмороки и видения наяву, которые Гарри получал поблизости этих тварей, но эта мысль никогда не покидала его полностью. Возможно, виной всему были дементоры, но Рон знал, что проблема была куда хуже. Он не позволил себе встать перед боггартом на том дурацком уроке Защиты от Темных Искусств, и он был почти благодарен Люпину, что тому хватило лишь одного взгляда на него, чтобы не вызывать его. Почти, потому что по какой-то причине даже самый компетентный из всех преподавателей, которых Рон встречал на этом посту, по какой-то причине не смог понять, почему ему стоило бы остановить ситуацию до того, как Гарри подойдет к перевертышу из шкафа. Это было немного лицемерно, ведь Рон прекрасно знал, что Гарри скорее убил бы, чем позволил бы кому-то усомниться в его способности бороться со своими страхами. Иногда было удивительно, насколько такой умный человек, как Гарри, был подвержен таким глупостям, как попытка доказать собственное бесстрашие и состоятельность. В одно мгновение его холодный и способный на самый циничный анализ ситуации мозг вспыхивал от этой невыносимой потребности доказать другим, что он самодостаточен, и Рон ничего не мог (да и не хотел) с этим поделать. Другие не могли этого видеть - они даже не знали, чем отличается счастливое выражение лица Гарри от хмурого, и потому не заслуживали того, чтобы понимать что-то о том, что он на самом деле чувствовал. А чувствовал он в тот год слишком много отвратительного, чтобы Рон когда-нибудь мог даже попытаться всерьез описать это. Люпин был хорошим приобретением, в том смысле, что он мог учить их действительно полезным вещам. Уизли стоило быть благодарным, но говоря откровенно, это было далеко от правды. Потому что он только добился того, чтобы Гарри начал хорошо спать, вовремя принимать свои порции еды и не диссоциировался слишком надолго - а потом появился этот человек, несущий в руках осколки прошлого, к которому у Гарри не могло быть доступа, и разрушил все то, что так тщательно Рон пытался восстановить внутри Гарри, не сообщая ему об этом. Рон был готов подарить Гарри время, заботу и все усилия, что у него были, он был готов преподнести ему семью, если бы Гарри только попросил - но явился чертов оборотень с непроработанными травмами прошлого и потащил Гарри за собой в пучину сожаления о вещах, которые не могли случиться. Честное слово, Сириус хотя бы был достаточно безумным, чтобы не делать подобного. Даже несмотря на то, что груз его травм был наверняка несравненно большим - по крайней мере, Рон мог сочувствовать ему гораздо больше, потому что в отличие от Ремуса, который казался ему существом во многом непонятным (это не имело отношения к его "пушистой проблеме"), Сириуса он понимал. Порой по ночам он просыпался от кошмаров, в которых его логика и стратегическое мышление подводят его и он принимает решение, которое приводит к таким же необратимым последствиям, как решение Сириуса, и он больше не мог спать. Рон сомневался, что в своем уме мог бы решить не быть Хранителем Секретов Рона, потому что было глупо доверять стойкости кого-то, кроме себя самого, но он видел, как его уверенность в логике его поступков могла привести к ошибкам. И если одни ошибки, вроде личности пса, который был слишком умен для обычного животного, в конечном итоге не оказывались настолько критичными, другие могли бы и не простить ему его уверенности. Рону пришлось довериться Гермионе Грейнджер и чертовому Маховику Времени, чтобы спасти Сириуса от неминуемого Поцелуя Дементора, и это было непростительно. Это было просто ужасающе, абсолютно по-идиотски непростительно, и все потому, что Рон слишком доверился чужим словам о личности Сириуса Блэка, чтобы посмотреть на ситуацию с привычной холодной головой. И нет, он не мог использовать состояние Гарри в качестве оправдания. Даже если он никогда не смог бы забыть его бледного лица с красными щеками (они были красными лишь отчасти из-за холода, потому что Рон сам дал Гарри мгновения, чтобы яростно стереть слезы, прежде чем он стянул с него Мантию-неведимку), когда они узнали, что Сириус Блэк был не просто монстром, жаждущим смерти Гарри, он был его крестным отцом. Рону стоило уже тогда понять, что это было чушью. Если Сириус Блэк в самом деле был крестным отцом Гарри, получив это звание через соответствующий магический обряд, он ни за что не мог бы причинить ему вред. Он был так сильно зациклен на самой идее о том, что Гарри, возможно, в первый и последний раз позволил ему увидеть его в момент уязвимости, что всякое адекватное размышление тут же покинуло его голову. Рон ненавидел чувствовать себя дураком, и этот год был самым близким к тому, чтобы он по собственной воле отказался от статуса непобедимого шахматного чемпиона Хогвартса, потому что он был настолько непроходимо туп, что чувствовал оскорбительным иметь какие-то заслуги, которые бы доказывали, что он умеет смотреть на вещи с умом (к сожалению, после того, как он обыграл Флитвика, никто не мог отказать ему в статусе, и Рону пришлось без всякой радости принять его). В те моменты, когда он немного отвлекался от ненависти к себе, он задумывался о том, как чувства ослабляли мозги других людей. Ремус Люпин был живым тому примером - потому что собственное чувство от предательства возлюбленного так затуманило ему мозги, что он даже не смог осознать той простой истины, что Сириус никогда не мог бы быть предателем. Смотря на то, как его уже бывший учитель кусал губу, смотря на Сириуса в моменты, когда он думал, что никто не видит, Рон поклялся себе, что не влюбиться ни в кого просто потому, что не мог позволить себе провалиться настолько сильно. Если романтическая любовь заставляла людей совершать настолько большие ошибки, то Рон предпочел бы вовсе никогда не ощущать ее. Гарри заслуживал лучшего. Рон должен был быть готов, учитывая, что они, даже при использовании Маховика Времени не смогли остановить побег Питера Петтигрю. Это значило, что дальше становилось лишь хуже, и что Рон не мог тратить время на какую-то чушь, когда он знал, что дальше их ожидают лишь худшие времена. Потому что, в отличие от Гермионы, он читал о побочных эффектах Маховика и выбрал отказаться от нескольких дополнительных курсов, вместо того, чтобы брать в свои руки такой опасный артефакт (он все еще не мог поверить, что это не было шуткой, когда МакГонагалл пригласила его в сентябре на беседу в свой кабинет, прежде чем выдать ему его расписание). И он знал, что им не получиться откладывать смерть Сириуса вечно. Все, на что он мог надеяться - это то, что к тому времени, как это произойдет, он будет готов рассказать об этом Гарри (тот был умен и наверняка понял бы все сам, если бы захотел провести исследование артефакта, но в их группе Рон в основном отвечал за добычу информации, когда Гарри отвечал за выполнение планов в жизнь). Он мог только надеяться, что выигранного времени будет достаточно, чтобы у Гарри было время, чтобы почувствовать себя любимым, как он делал сейчас, живя в палатке около стадиона посреди безлюдных холмов Девоншира вместе с ирландским волкодавом ("Нет, Джинни, собаки не могут пить кофе, тебе показалось"). Рон старался быть особенно искусным, обманывая самого себя в этот раз, потому что внутри себя он был абсолютно убежден, что он никогда не сможет перенести груз этого знания на плечи Гарри и что он будет молчать об этом, даже если от этого будет зависеть его собственная жизнь. И он видел глаза Сириуса. Радовало, что в этой ситуации он, по крайней мере, не был одинок. На самом деле, его развивающаяся дружба с Блэком даже ему самому казалась странной. Он, конечно, не мог сказать, что если уж выбирать из нынешних отческих фигур, которые внезапно появились в жизни Гарри, то Люпин нравился ему больше, но... Они были разными. Сириус был всем тем, что Рон давно забыл, что в нем, как члене семьи Уизли есть. Он был куда большим гриффиндорцем, чем Рон когда-либо мог стать, но почему-то тихое понимание, которое они развили между собой за те пару встреч, которые они провели летом до тех пор, пока он не вызволил Гарри из дома Уизли. Это было совсем неизящно и Рон бы самостоятельно ни за что не стал бы так поступать. Он позволил его семье править ситуацией, во-первых потому, что это было весело, а во-вторых потому, что такие напыщенные снобы, как Дурсли, заслужили встретиться с самым хаотичным и беспокойным представлением о магах, которое только было в распоряжении Рона. Было ли это мелочно? Определенно. Испытывал ли Рон за это стыд? Ни минуты. Было лишь жаль, что к этой идее пришел именно Сириус, а не он сам. Блэк, даже не обладая большими возможностями в виду собственного положения беглого преступника, умудрялся делать жизнь Гарри счастливее с каждым днем и Рон мог бы подружиться с ним хотя бы на этих условиях - потому что они оба видели в своей жизни главной целью сделать Гарри счастливым. Насколько это было возможно. Сириус выглядел плохо, когда Рон отвел его в глубины леса около его дома, но он смотрел на него взглядом, который заставлял что-то в душе Рона гореть с особенной силой. Сириус сказал ему: "Ты достойно защищаешь его, щенок", но это было совсем не обязательно (ни слова, ни дурацкое собачье прозвище, которое Блэк использовал только потому, что знал, что оно раздражает). Честно говоря, это чувство, которое Рон сохранил в своей груди, когда человек, которого Гарри в настоящее время любил больше всего на свете, говорил, что Рон был достоин находиться рядом с его крестником, было одним из тех, что наконец позволило Рону освоить заклятие Патронуса. Вместе с несколькими другими, которыми с ним поделился Сириус, позволяя ему пользоваться той палочкой, которую он украл месяцами ранее у одного из неосмотрительных жителей Хогсмида. "Никогда не помешает знать больше, если ты собираешься использовать их ради хорошего дела", - с хриплым смехом заявлял он. "Я покажу все эти вещи Гарри, когда мы будем там, где будет можно колдовать", - возвращал любезность обратно Рон, прекрасно зная, что Сириус учил этому его лишь потому, что не мог научить научить этому Гарри. Когда Рон говорил, что они с Сириусом хорошо понимали друг друга, он имел это в виду. Поэтому, сколько бы Фред с Джорджем не пытались, им не было суждено заставить Гарри согласиться поехать с ними на Чемпионат - хотя Рон все еще чувствовал что-то горячее и скользкое в животе от мысли, что его братья умудрились заполучить доверие Гарри настолько, чтобы тот вообще соглашался отвечать на их письма (у Драко не было такой привилегии и Рон получал эпистолярные извращения о дюжине страниц каждое, каждый раз, когда Гарри отказывался отвечать на письма Малфоя). Он старался оттолкнуть от себя глупое детское собственничество, потому что, если подумать рационально, он понимал, что Гарри нужны союзники, и его братья, которые обладали куда большими талантами, чем желали показать, были хорошими кандидатами на то, чтобы стать фундаментом для возможных сил, которые они с Гарри теперь уже без всякого сомнения должны были собрать. Взрослые были хороши лишь тогда, когда они были компетентными, и пока что Рон с сожалением насчитывал куда меньше многообещающих взрослых, чем достойных внимания и доверия детей. Но все это было лишь мелочными размышлениями о будущем, которые Рон с силой отталкивал от себя теперь, когда он мог наслаждаться временем, которое они проводили с Гарри в палаточном лагере. Сириус добыл билеты, палатку, портал - все, чтобы Гарри смог получить впечатления от того, как проходят настоящие магические мероприятия. Пускай Рон и считал, что недели в палаточном лагере было много и он бы предпочел провести время в покое собственной комнаты наедине с Гарри - но в его комнате Гарри не мог бы играть в аппортировку с Бродягой, а в лагере ничего этому не мешало. Как не мешало им вдвоем отделываться от внимания взрослых (их представлял его отец, Ремус Люпин и живущий на соседнем месте Амос Диггори) и просто гулять по округе. До этого момента Рон, к своему стыду, не осознавал, как много Гарри терял, живя в немагическом доме с немагическими родственниками. Хогвартс мог научить его пользоваться палочкой, мог бы рассказать ему обо всех волшебных растениях, сделать его способным "закупоривать смерть и даже почувствовать себя внутри социальной динамики магов, но ничего из этого не могло передать того настоящего чувства сообщества, которое нельзя было изобразить в миниатюре на масштабах школы. Потому что в школе были только они, дети и подростки, которые лишь делали вид, что понимают что-то в мире. В школе нельзя было увидеть, как ирландские маги говорят на родном языке и делают такие волшебные вещи, которые кажутся обыденными Рону, но не Гарри - как люди в лагере сушат одежду, готовят полевую еду в миллионах самых волшебных и необычных котелках, на разноцветных магических кострах. В школе нельзя услышать, как болгарские волшебницы с маленькими детьми собираются вместе и поют свою колыбельную на незнакомом языке, который приносит даже в самую беспокойную душу покой и тепло, сравнить которое ни с чем нельзя. (и если Рон видит, как Гарри украдкой вытирает слезы, когда они уходят от чужого костра, он ничего не говорит) Гарри дышит этой магией обыденности также, как все остальные дышат праздником, которым представляется Чемпионат Мира. Рон смотрит на него даже не украдкой, потому что Поттер слишком увлечен, чтобы заметить, и он чувствует, как его сердце сжимается, когда он видит в глазах Гарри вместе с радостью от познания трепещущую в уголках его глаз тоску. Потому что, конечно, Рон понимал, что Гарри был лишен всего этого, но никогда прежде он не мог по-настоящему оценить то, что значило то, что его лишили этих вещей. Он никогда не мог представить, что могло это значить, но увидев это лишь один раз в его глазах, он попытался представить это и ужаснулся. Люди могли бы сказать, что эмоций нельзя было прочитать по собачьим мордам, но когда Рон ночью делал вид, что задремал у костра, уткнувшись в лохматую шерсть Бродяги, он знал, что если бы собаки могли плакать, то не только шерсть была бы мокрой. Его сердце сжималось от мысли, что кто-то мог решить, что Гарри стоило бы жить вдали от всего этого, когда было так очевидно, что он дышал магией. Дети были по большей степени волшебными вне зависимости от того, обладали они магией или нет (так говорила мать Рона, и хотя он не мог согласиться с этим взглядом), но Гарри определенно был особенным даже среди волшебных детей. Дело было даже не в том, что он был Мальчиком-Который-Выжил, или в том, что он мог говорить на парселтанге, или в том, что он продолжал противостоять одному из самых мучительно помешанных на нем Темному Волшебнику или в прочей чуши, которую можно было подумать, когда речь заходила о том, каким Гарри был особенным. Дело было в том, что, как и в случае с полетами, Гарри умел растворяться в магии. Рон весь первый курс не мог заставить Гарри ложиться спать раньше полуночи, потому что тот не мог оторваться от книг, которые рассказали бы ему обо всем магическом мире - он был единственным человеком во всем Хогвартсе, если не на всей планете Земля, который совершенно серьезно спрашивал у Гермионы Грейнджер совета насчет того, что ему стоило почитать (и даже не сбегал от нее после того, как она продолжала и продолжала показывать свои ужасающе подробные списки). Дело было в том, как Гарри, несмотря на все издевательства Снейпа, продолжал находить Зельеварение очаровывающим и продолжал пытаться понять его, даже если было болезненно очевидно, что у него нет к нему совершенно никакой предрасположенности. Дело было в том, как Гарри продолжал раз за разом заглядывать в глаза своему страху, своему чувству неполноценности и продолжал двигаться, даже там, где другие казалось бы, сдались. Рон отказывался встречаться со своим боггартом, потому что он считал, что это слабость, которая будет выдана другим, и что он не хочет, чтобы эту слабость выдавала какая-то тварь из пыльного шкафа в учительской. Гарри хотел узнать, что его ограничивает. Он хотел заглянуть в глаза самому страху и узнать, что будет, когда он сможет переступить его - и вот это было волшебно, а вовсе не какие-то там бесполезные взмахи палочкой, заклинания или тот факт, что Фред и Джордж научились вызывать крошечные взрывы, не используя ничего, кроме собственной проказливой натуры. "Хотя возможно, если бы он всегда был в магическом мире, он никогда не смог бы быть настолько волшебным", - думал про себя Рон, с улыбкой обмениваясь с Гарри омниноклями, которые они купили друг другу, чтобы не пропустить ни секунды предстоящего матча и иметь возможность не только обсудить его после, но и оценить по достоинству все стратегии (для Рона) и финты (для Гарри). Поттер сиял, и Рон не мог понять, было ли дело в том, что на него падал свет от стадиона, который впервые за неделю горел столькими огнями в наседающем на холмистую местность вечере, или в том, что тот мягко улыбался, крутя в руках забавный артефакт. Это не была улыбка во все зубы, навроде той, которой сверкал сейчас Людо Бэгмен, пытаясь заставлять глупцов делать ставки, но Рон находил ее практически ослепительной. Бродяга пнул его в бок, заставив его пошатнуться и только тогда Рон понял, что совершенно беззастенчиво пялится. К счастью, Гарри этого не заметил, и слегка рассеянно потрепал пса по высокой холке. -Да-да, Бродяга, мы уже идем, - пробормотал он весело, закатывая глаза. - Можешь представить себе настолько нетерпеливую собаку? -Он большой фанат квиддича, - пожимает плечами Рон, пристраиваясь сбоку от Гарри так, чтобы они слега ударялись плечами (и это лишь отчасти нужно потому, что вокруг них сворачивается удушающим узлом толпа). - Вспомни его на трибунах в Хогвартсе. Они смеются, и Рон предпочитает делать вид, что не замечает того, что на собачьей морде должно обозначать ехидный взгляд - вне зависимости от того, считает ли он вообще возможным то, чтобы у собаки был ехидный взгляд - и слегка хватает Гарри за рукав рубашки, когда толпа вдруг начинает двигаться быстрее и на мгновение разделяет их. -Возьми меня за руку, Уизли, - ехидно отзывается Гарри, хватая его за пальцы. - Если так боишься потеряться. Мы впервые находимся в месте, где твои рыжие волосы не будут приметным символом, чтобы найти тебя. Рон фыркает и закатывает глаза, на автомате бормоча какую-то ответную ехидную глупость. И если он сжимает руку Гарри крепче? То это только потому, что он действительно боится потерять его в этой толпе.