Мы встретимся снова.

После выходных, которые тянулись как густая смола, Женя шёл в школу с одним навязчивым ожиданием. Галина Петровны прошлую пятницу сказала — «Одинцов выйдет в понедельник». — стучали в висках ритмичным, тревожным маршем. Ворвавшись в класс, он первым делом бросил взгляд на их парту — и выдохнул. Там, в своей идеальной позе, сидела та самая, долгожданная фигура. Облегчение волной накатило на Женю, смывая недельное беспокойство. Рука автоматически полезла в задний карман, где лежал, уже отглаженный и аккуратно сложенный, синий платок. Ткань теперь пахла не чужим, чистым порядком, а домашним кондиционером и чем-то неуловимо своим — Жениным. Он сжал его в ладони, чувствуя гладкую ткань, и почти побежал к парте, широко улыбаясь. — Наконец-то! Ты здесь! — его голос прозвучал громче, чем он планировал, от искреннего облегчения. — Я уж думал, ты никогда не придёшь. Ответа не последовало. Дима даже не пошевелился. Он просто продолжал листать страницы учебника с тем же мертвенным равнодушием, которое было между ними в самом начале. Женя замер, улыбка медленно сползла с его лица. Он осторожно опустился на свой стул и, наклонившись чуть ближе, уже тише, почти шёпотом спросил: — Эй, Дим... Ты как? Ты все ещё плохо себя чувствуешь? Только тогда Дима повернул к нему голову. И Женя увидел пустоту. Не холодную надменность, не раздражённую строгость. В его глазах не было вообще ничего. — Ты не мог бы не мешать? — прошипел Дима, и его голос был тонким, ледяным лезвием, лишённым даже прежней презрительной энергии. — Я повторяю материал. Удар пришёлся куда-то глубоко, в самое нутро. Это был не враг. Это был призрак. Женя молча кивнул, разжал ладонь и протянул между ними скомканный платок, который минуту назад был символом возвращения, а теперь стал просто куском ткани. — Вот... держи. Возвращаю. Дима взглянул на платок тем же пустым взглядом, медленно взял его и, не глядя, сунул в карман рюкзака, будто избавляясь от мусора. Мост был не то что разрушен — его будто и не строили вовсе. --- Урок начался, но время увязло в ледяной каше. Каждое неосторожное движение Жени, каждый взгляд в сторону соседа встречал не ответную искру, а глухую, непробиваемую стену холода. Ледяные осколки недоумения и обиды впивались всё глубже. «Что случилось? Что я сделал? Или... что с ним случилось за эту неделю?» – эти мысли повисли в голове у Жени. Звонок с урока прозвенел для Жени в полной тишине. Он не услышал его, пока Костя не толкнул его в бок. — Ты опять в облаках? — друг смотрел на него с нахмуренными бровями. — Вон, твой соседушка вернулся, а ты сидишь, будто на похоронах. Что стряслось? Женя медленно поднял взгляд. В его глазах стояла не злость, а растерянная, глупая боль. — Видимо, — тихо выдохнул он, глядя в пространство перед собой, — он опять меня ненавидит. Или... ему просто всё равно. Что, в общем-то, ещё хуже. Он сказал это так, будто констатировал факт, но в голосе дрожала та самая, едва зародившаяся и уже раненная надежда, что всё может быть иначе... А в это время кармане рюкзака у Димы, среди идеально сложенных тетрадей, теперь лежал скомканный синий комок — немой свидетель того, что мост, возможно, всё-таки был. Но перейти по нему теперь, кажется, было некому. Весь этот день был одним сплошным, тугим, сбившимся клубком. И Женя чувствовал себя не просто запутанным в нём, а затянутым так, что с каждым часом дышать становилось труднее. Каждый ледяной взгляд со стороны соседа, каждый отказ от контакта — как очередная нить, стягивающая петлю на горле. Он ловил себя на том, что краем глаза следит за профилем Димы, за движениями его рук — искал хоть какую-то щель, трещину в этом новом, безжизненном фасаде. Но там была только глухая стена. Он искренне хотел знать, что произошло. Если виноват он — был готов извиниться на коленях. Но Дима не давал ему даже шанса задать вопрос. После последнего урока Женя дёрнул Костю за рукав. — Давай где-нибудь пройдемся, мне отвлечься надо, — выдохнул он, и в голосе слышалась неподдельная усталость. Костя тяжко вздохнул, но кивнул. — Ты со своим Одинцовым меня скоро в психушку упрёшь, — пробормотал он, качая головой. — Что ты на нём так зациклился-то? А в самом деле — почему? Этот вопрос повис в воздухе между ними. Что такого было в этом холодном, странном парне, что не давало Жене просто махнуть рукой и успокоиться? Ответа не было. Было только тянущее, беспокойное чувство, которое не поддавалось ни какой логике. Парни договорились встретиться у их убежища и пойти вместе домой. Но по пути Костю окликнули, и он, махнув рукой, крикнул Жене: «Иди без меня, я щас!» Женя кивнул и побрёл дальше один, погружённый в свои тяжёлые мысли. Повернув за угол последнего гаража, он замер. Перед ним стоял последний человек, которого он ожидал здесь увидеть. Дима. Но это был не тот Дима. Это была его тень, его сломанное отражение. Парень стоял, сгорбившись, держа в трясущихся, почти судорожно бьющихся пальцах сигарету. Он пытался прикурить, но зажигалка выскальзывала, а сигарета дрожала так, что попасть по ней пламенем было невозможно. Он весь бился мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Его всегда безупречная рубашка была мятой и вылезла из брюк, волосы — взъерошенной, грязной соломой. А по его бледным, заострившимся за неделю щекам, беспрерывно, молча текли слёзы. Он не рыдал. Он источал их, словно из него вытекала вся накопленная боль. — Дима? — имя вырвалось у Жени шепотом, полным абсолютного шока. Парень резко обернулся. Его глаза, обычно такие пустые и холодные, были огромными, полными животного ужаса, боли и стыда. Увидев Женю, он резко отвернулся, пытаясь грубо, рукавом, стереть предательские слёзы, но это только размазало влагу по лицу. — Дима?! — Женя сделал шаг вперёд, голос окреп от тревоги. — Что случилось?! — Уходи! — хриплый, сорванный крик вырвался из груди Димы. Он был полон такой отчаянной ярости, что звучал почти как мольба. — Только тебя здесь не хватало! Уходи! Но Женя не слушал. Инстинкт был сильнее любых обид. Оставлять его здесь, в таком состоянии, одного, было немыслимо. Он медленно, осторожно, стал приближаться. — Уходи! Пошёл вон! — Дима закричал уже во весь голос, отчаянно и безумно, отшатываясь. Слёзы текли ещё сильнее. Женя, не колеблясь, в два шага преодолел оставшееся расстояние, ловко выхватил у него из пальцев тлеющую сигарету и раздавил её о бетон. — Тебе это сейчас совсем не нужно, — тихо, но твёрдо сказал он, пытаясь поймать его взгляд. — Нет, нужно! — Дима закричал, и в его голосе прорвалась настоящая истерика, долго сдерживаемая и теперь вышедшая из-под контроля. — Я стану как он! Во мне течёт его кровь! Я буду как он! — Он судорожно полез в карман за пачкой, пальцы не слушались, рвали картон. Женя был быстрее. Он выхватил и эту сигарету, а затем и всю смятую пачку, и швырнул её далеко в сторону, в груду мусора. — О ком ты говоришь?! — почти крикнул Женя, хватая его за трясущиеся запястья. — Об отце! — вырвалось у Димы, и это слово прозвучало как проклятие. В голове у Жени вспыхнула та самая фотография: счастливая семья, улыбающийся мужчина в очках. — Об отце?.. Дима с неожиданной силой рванулся и толкнул Женю в грудь, но тот устоял. Истерика достигла пика. — Я стану как он! Буду бухать и бить своего ребенка, а потом сдохну как собака! Он так и сдох! В своей блевотине! Мёртвый! Понял?! Он мёртвый! Мир вокруг Жени на секунду перевернулся. Он понял. Не просто болезнь. Смерть. Тот самый источник всего его страха и боли... исчез. И это исчезновение не принесло облегчения — оно обнажило ужасные последствия. — Нет! — Женя встряхнул его, заставляя слушать. Его голос дрожал, но звучал с невероятной убеждённостью. — Ты не станешь. Ты не такой. Ты самый умный, самый... самый сильный парень, которого я знаю. Ты пережил это. Слышишь? Ты пережил. Он не знал, что ещё говорить. Не было правильных слов. Он просто притянул Диму к себе, крепко обхватив его руками, не давая вырваться. Дима сначала сопротивлялся, бился в этой хватке, но потом его тело вдруг обмякло, и он просто уткнулся лицом в плечо Жени. Судорожные, глухие рыдания наконец вырвались наружу — не тихие слёзы, а настоящие, душераздирающие всхлипы, от которых вздрагивало всё его хрупкое тело. Женя, сам в шоке, не отпускал его, машинально гладя по спине, по взъерошенным волосам, бормоча что-то успокаивающее и бессвязное: «Всё уже позади... Всё кончилось...» Через какое-то время, казавшееся вечностью, рыдания стали тише. Дима, всё ещё прижавшись к Жене, прошептал в ткань его промокшего от слез свитшота, голосом, полным изнеможения и пустоты: — Я боялся его... Каждый день... Он издевался, унижал... А теперь...Теперь я даже не живу с ним, но я... я не знаю, как жить спокойно. Я не умею. Они стояли так среди серых стен и мусора — один, сломленный горем и страхом, и другой, который только что понял, что его собственная боль и обиды — всего лишь царапины по сравнению с этой пропастью. И что он, теперь не может просто уйти. Женя осторожно, чтобы не нарушить хрупкое затишье произнес: – Давай, я провожу тебя до дома? --- Продолжение следует...