Мы встретимся снова.

Договорившись о следующей встрече, парни наконец закончили. В прихожей царила тихая, уставшая от долгого дня, но удивительно мирная атмосфера. Женя проводил Диму до двери. – Ну, увидимся в школе, – протянул он, опираясь на косяк. – Пока, – коротко кивнул Дима, уже нажимая на ручку. – До встречи. – Пока, – тихо бросил Женя ему вслед в пустеющий подъезд. Дверь мягко захлопнулась, и Женя прислонился к ней спиной, с глубоким, дрожащим облегчением выдохнув. Всё прошло. Более чем нормально. Если, конечно, не считать тот странный, щемящий всплеск неведомых «желаний» и нелепый инцидент с футболкой. Но в целом — победа. Огромная, тихая победа. Он побрёл в комнату и рухнул на кровать, не раздеваясь. Тяжесть век была невыносимой, а в мышцах гудело приятное утомление. Глаза закрылись сами собой, будто кто-то выключил свет. Последней мыслью перед погружением в сон было тёплое, смутное чувство, что завтра всё будет по-другому. *Его разбудил стук в дверь. Не звонок, а настойчивый, почти нетерпеливый стук. Женя неохотно оторвался от подушки, мир вокруг плыл в предрассветных сумерках. Он побрёл к двери, зевая во весь рот и судорожно потирая глаза. Открыв, он ожидал увидеть маму с сумками, папу с ключами или сестрёнку. Но перед ним стоял он. Тот, кого он уже не ожидал сегодня увидеть. Дима. – Дима? – удивлённо, с хрипотой во сне, выдохнул Женя, моргая, чтобы убедиться, что это не сон. – Ты… что-то забыл? Дима не ответил. Он стоял, не двигаясь, и его взгляд был не таким, как всегда. Он был расфокусированным, пустым и в то же время невероятно интенсивным, будто смотрел сквозь Женю в какую-то внутреннюю бездну. Он был бледнее обычного, волосы слегка растрёпаны ветром. Женю, всё ещё сонного, пронзила острая тревога. Лёгкость и усталость моментально испарились. – Эй, Дим, – осторожно сказал он, шагнув вперёд. – Ты чего? Что случилось? Ты в порядке? Дима, словно не слыша его, переступил порог. Он скинул обувь небрежным движением, стянул с себя лёгкую куртку, бросил её на пол и, не сказав ни слова, направился вглубь квартиры знакомой ему дорогой — прямиком в комнату Жени. Женя замер в полном шоке, мозг отказывался обрабатывать эту картину. Он машинально закрыл дверь и, не в силах ничего понять, поплёлся за Димой. Дима уже сидел на его кровати. Сидел не так, как днём — на самом краю, выпрямив спину. Нет. Он сидел посередине, подавшись вперёд, локти на коленях, и смотрел в одну точку на полу. Это было грубо, бесцеремонно и совершенно на него не похоже. Женя, сердце которого колотилось теперь как бешеное, осторожно подошёл ближе. Дима не поднимал на него взгляд. Вместо того чтобы присесть, Женя наклонился, положив руку на край кровати рядом с бедром Димы, пытаясь заглянуть ему в лицо снизу вверх. – Дима, слушай, да что с тобой? – его голос дрожал от нарастающей паники. – Ты меня пугаешь. Скажи что-ниб… Он не успел договорить. Дима резко поднял на него глаза. В следующее мгновение его руки, быстрые и сильные, впились в складки Жениной футболки на груди и рванули на себя. Женя, не ожидавший такой резкости, потерял равновесие и тяжело рухнул на кровать рядом с ним, так что пружины жалобно заскрипели. Прежде чем он успел опомниться или оттолкнуть его, лицо Димы оказалось в сантиметрах от его собственного. – Да что с тобой такое?! – уже почти крикнул Женя, пытаясь приподняться на локтях. – Ты какой-то…! Слова застряли у него в горле. Потому что Дима, не слушая, не думая, движимый только этим всепоглощающим внутренним вихрем, резко наклонился вперёд. И его губы — холодные, дрожащие, отчаянные — впились в губы Жени, заглушая все вопросы, все крики, весь мир в одном стремительном, шокирующем, невероятном поцелуе. Женя от неожиданности и этой оглушительной близости инстинктивно рванулся назад, пытаясь отодвинуться, оттолкнуть, понять. Его разум, заспанный и сбитый с толку, отчаянно сигналил об опасности, о нарушении всех границ. Но Дима был в иной реальности — реальности слепого, всепоглощающего порыва. Он притянул Женю ещё сильнее, с такой силой, что у того хрустнули кости в спине, а те самые холодные, дрожащие губы вновь нашли его, но теперь уже не в отчаянном столкновении, а в чём-то ином. В чём-то страстном, властном и глубоко пленяющем. Этот поцелуй был не криком о помощи — он был самим пожаром, молчаливым и всепожирающим. Женя попытался вырваться, упереться ладонями в его грудь, но на удивление крепкие, жилистые руки Димы держали его в стальных тисках. С каждым движением Жени хватка только усиливалась, становясь почти болезненной, не оставляя пространства даже для глотка воздуха. Он чувствовал, как Дима тянет его ещё ближе, сливая их тела воедино в этой немой, отчаянной борьбе, а потом на мгновение отрывается, чтобы шумно, с надрывом вдохнуть. – Что ты творишь?! – вырвался у Жени сдавленный, хриплый крик, больше похожий на стон. В его голосе звучали паника и непонимание. Дима не ответил. Ответом было его тело, всей тяжестью навалившееся на Женю, пригвоздившее его к кровати. Мир на мгновение перевернулся, запрыгал перед глазами. Затем Дима с резким, почти грубым движением сдернул с себя очки и нацепил их на лицо Жени. Мир поплыл, расплылся в мутных, неясных пятнах. А Дима, лишённый теперь этой последней защиты, казался ещё более обнажённым, опасным и невероятно близким. Он устроился сверху, продолжая свой немой, жаждущий поцелуй. И тогда пришли руки. Горячие, нервные, влажные от пота или может быть от слёз. Пальцы впились в бока Жени, рванули ткань футболки вверх и пролезли под неё. Каждое прикосновение было как удар током, обжигающим и парализующим. Кожа под ними вздрагивала, покрываясь мурашками. Женя почувствовал, как пламя, зажжённое на его губах, стремительно разливается по всему телу — в живот, в грудь, в дрожащие кончики пальцев. Он горел. Горел от этого вторжения, от этой немой боли в глазах Димы, от собственного парализующего страха и… чего-то ещё. Чего-то тёмного, запретного и пугающе отзывчивого, что начинало тлеть глубоко внутри в ответ на каждое это отчаянное, неправильное прикосновение. Дима отпрянул. В тишине комнаты, нарушаемой лишь ритмичным тиканьем часов, гулко бились два сердца. Горячее, тяжёлое дыхание веяло в промежутке между их лицами, смешиваясь в одном тревожном облаке. Дима медленно наклонился к самому уху Жени. Тёплый, влажный выдох ударил по чувствительной коже, пробежав по ней новой, ледяной волной мурашек, противоречащей пылающему телу. И тихо, губами, почти касаясь мочки уха, прошептал хриплым, чужим голосом: – Ну что? Ты закончил?..* Женя распахнул глаза. Перед ним был не Дима, а знакомый, тёмный, усеянный тенями от уличного фонаря потолок его комнаты. Давящая тишина. Он лежал на спине, сжатый в комок под тяжёлым одеялом, один. Совершенно, оглушительно один. В голове всё перевернулось и смешалось в липкую, горячую кашу. Ощущения были настолько реальными — хватка на плечах, жжение губ, обжигающие ладони на коже, тяжесть чужого тела, — что мозг отказывался признавать очевидное. Где Дима? Он только что был здесь, его дыхание ещё витало в воздухе, его вес ещё давил на грудь. Женя резко сел, откидывая одеяло. Движение отозвалось внизу живота тупой, ноющей, тянущей болью — физическим эхом несуществующего контакта, смутным и стыдным напоминанием. Он оглядел комнату дикими, ничего не видящими глазами. Пустой стул у стола. Приоткрытая дверь в тёмный коридор. Ничего. Ни звука, ни движения. Только его собственное прерывистое, сбитое дыхание разрывало ночную тишину. И тогда, медленно, как холодная вода, заполняя каждый уголок сознания, поползло осознание, от которого внутри всё оборвалось и замёрзло. Это был сон. Словно щелчок, после которого мир, наконец, встал на свои места — пустые, одинокие и до ужаса безмолвные. Весь жар, вся страсть, вся борьба и эта пронзительная, запретная близость — всё это было лишь игрой его спящего разума. Продуктом усталости, неразберихи чувств. Женя медленно, с тихим стоном, снова опустился на подушку и прикрыл глаза, пытаясь заглушить бешеный стук сердца в ушах. Темнота вокруг была уже не уютной, а зыбкой, как граница между мирами, которая только что рухнула. Сон отступил, оставив после себя не просто смутное беспокойство, а тяжелое, неудобное, горячее знание. Знание о том, что где-то в самых потаенных уголках его души живет не просто дружба или ответственность. Живет жажда. Дикая, пугающая, всепоглощающая. И теперь, когда он увидел её лицом к лицу, ощутил её кожей и губами, обратно в тёмный ящик её уже не спрятать. Она теперь была частью его. Самая непрошенная и самая правдивая. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок, который постепенно светлел с приближением утра. Мысли путались, но одно было ясно: сегодня в школе ему предстоит смотреть в глаза настоящему Диме. Тому, который ничего не знает о ночном шторме в его голове. Тому, с которым надо будет говорить о проекте, об уроках, о чём угодно, только не об этом. Как ему теперь смотреть на эти губы, которые во сне были такими реальными? Как скрыть эту странную вину, это смутное влечение, смешанное со страхом? Первые лучи рассвета, бледные и холодные, прокрались в комнату. Они не принесли утешения, только чётко высветили знакомые очертания — пустой стул, разбросанную одежду, тишину. Он был один со своей тайной. Своим открытием. Своим страхом. Женя глубоко вздохнул, собираясь с духом. Сон кончился. Но его отголоски только начинались. И новый день, медленно вползающий в окно, казался самым сложным испытанием за последнее время. Потому что теперь ему придётся жить с этим знанием. И встречаться с Димой, зная, что где-то внутри него самого тлеет этот странный, жгучий, запретный огонь. --- Продолжение следует...