Мы встретимся снова.

Женя поднялся с кровати. В теле была странная, тягучая слабость, а внизу живота — тот самый смутный, стыдный дискомфорт, эхо ночного кошмара. На часах ярко горело 7:48. Пора вставать. Мысль о школе, об уроках, а главное — о необходимости встретиться взглядом с Димой, вызвала в нём почти физическую тошноту. Стыд накрыл с новой силой. Как он теперь будет смотреть на того, чей образ его же мозг использовал для такой... мерзости? За окном небо было затянуто плотной, свинцовой пеленой. Тучи, тяжёлые и налитые, копили темноту, готовясь обрушить её на город долгим, осенним дождём. Погода идеально соответствовала его внутреннему состоянию. В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, зашла мама. Женя вздрогнул — он так погрузился в свои мысли, что не слышал, как они вернулись. — Женечка, ты встаёшь? — спросила она, заглядывая в комнату. Женя удивлённо уставился на неё. — А вы... когда вернулись? — выпалил он, голос скрипел от невыспанности. — Поздно вчера вечером, — ответила мама, поправляя штору. — Заглянула к тебе, а ты уже спал, как убитый, даже не шелохнулся. — Она сделала паузу, и в её глазах появился знакомый, тёплый интерес. — Ну, как вы тут посидели с твоим новым другом? Всё прошло хорошо? Женя почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. «Друг». Это слово теперь звучало как издевка. Он тяжело выдохнул, сглотнув комок в горле. Солгать маме было невозможно, но и правду — ту самую, липкую и постыдную — говорить он не мог. — Всё... нормально, — с трудом выдавил он, уставившись в узоры на одеяле. — Много сделали. Я его... пирогом угостил. С чаем. Лицо мамы озарила довольная улыбка. — Молодец. А красивые цветы в вазе — это тоже твой Димочка? Он такой воспитанный. — А, да, цветы... — Женя машинально кивнул, мысленно проклиная эту любезность, которая теперь казалась частью какого-то дьявольского ритуала. — Он... тебе хотел подарить. — Я так и поняла, умница, — сказала мама, и её взгляд стал мягче. — Ладно, не залёживайся. Вставай, а то в такую погоду ещё и опоздаешь. — Ага... — буркнул Женя без всякого энтузиазма. Мама вышла, оставив дверь приоткрытой. Женя остался сидеть на краю кровати, слушая, как на кухне включается чайник. Ему нужно было вставать, одеваться, идти. Идти туда, где его ждал он. Настоящий. А не тот призрак из сна, чьи прикосновения всё ещё жгли кожу памятью. Он потёр лицо ладонями, пытаясь стереть остатки сна вместе с усталостью, и медленно, будто на каторгу, потянулся к стулу, где была навалена вчерашняя одежда. Впереди был не просто школьный день. Впереди было испытание на прочность — его собственное умение прятать глаза и делать вид, что ничего не случилось. А самое страшное было в том, что «ничего» — это как раз и было неправдой. Случилось очень многое. Только внутри него. Спускаясь по лестнице, Женя услышал, как первые тяжёлые капли с глухим стуком ударили по козырьку подъезда. Через секунду небо разверзлось, и начался не дождь, а настоящий ливень, густой стеной застилавший двор. «Вот чёрт», — пронеслось в голове, безнадёжное и злое. Возвращаться за зонтом — значит увидеть маму, отвечать на вопросы, тянуть время. У него не было ни сил, ни желания. Он лишь глубже натянул капюшон на голову, низко опустил её и рванул в серую, хлёсткую пелену. Вода мгновенно нашла щели, промочила джинсы до колен, холодными струйками побежала за шиворот. Он бежал, спотыкаясь о лужи, а дождь бил по капюшону, как будто пытался смыть с него ночной стыд. В школе царила сонная, влажная тишина. Взглянув на часы в раздевалке — 8:39 — Женя внутренне содрогнулся. Урок уже шёл. Промокшие кроссовки противно хлюпали, оставляя мокрые следы на плитке. Женя взлетел по лестнице и ворвался в класс. – Здравствуйте, Ерасов, — раздался ровный, как лезвие, голос Галины Петровны. Она прервала объяснение у доски и смерила его взглядом поверх очков. — Освежающий душ принял по дороге? Почему опаздываем? По классу прокатилась волна сдавленного хихиканья. Женя стоял в луже, стекавшей с его кофты, чувствуя, как жар стыда смешивается с холодом мокрой одежды. Он не смотрел ни на кого, уставившись в пол. – Извините… за опоздание. Можно войти? — пробормотал он так тихо, что учительница едва расслышала. – Проходи, занимай место. Только лужи вытри, а то поскользнёшься на собственной безалаберности. Женя, съёжившись, поплёлся к своей парте. На своём месте, как и ожидалось, сидел Дима. Аккуратный, сухой, с учебником открытым на нужной странице. Контраст был болезненным. Женя с громким, мокрым шлепком уселся на стул, стараясь не задеть соседа. Он не глядя вытащил из сумки смятую тетрадь, промокший учебник — всё отдавало сыростью и беспорядком, как и он сам. Сбоку послышалось лёгкое движение, а затем тихий, ровный голос, предназначенный только для него: – Привет. Проспал? Женя не повернул головы. Он лишь резко, почти судорожно, кивнул, уставившись в разводы на обложке учебника. Его щёки горели. Казалось, Дима должен видеть сквозь мокрую ткань его кофты, сквозь кожу — ту грязь, что натворило его воображение ночью. Каждое слово соседа, каждый его спокойный вдох отдавались внутри щемящим, стыдным эхом. Сидеть так близко было пыткой. Он чувствовал исходящее от Димы тепло, и это тепло обжигало сильнее, чем ледяной дождь за окном. Он был здесь, в самом эпицентре своего кошмара, и всё, чего он хотел, — это провалиться сквозь землю вместе со своими мокрыми следами. После урока Женя вскочил с места так резко, что стул завизжал по полу. Не глядя на соседа, он сгрёб вещи в рюкзак одним движением и почти побежал к выходу, оставляя Диму одного за партой. Тот даже не успел что-то сказать — только поднял на него удивлённый, вопросительный взгляд, который Женя почувствовал спиной. Весь день превратился в изнурительную игру в прятки. Женя петлял по коридорам, замирал у окна в дальнем конце холла, прятал лицо в учебнике в столовой. Его взгляд машинально выискивал в толпе знакомый силуэт, но не для того, чтобы подойти, а чтобы увернуться. И каждый раз, когда он краем глаза замечал Диму — спокойного, собранного, погружённого в свои мысли, — в голове вспыхивал тот самый, пылкий и искажённый образ из сна. Тело отзывалось на него не желанием, а спазмом стыда и той самой, глубокой, ноющей болью внизу живота. Он ненавидел эти вспышки. Ненавидел своё тело за эту память. После последнего урока Женя, уже почти поверив, что сегодня ему удалось избежать катастрофы, быстро собрался и двинулся к выходу, надеясь раствориться в потоке учеников. Он уже протянул руку к двери, когда сзади, чётко и спокойно, прозвучал голос, разрезавший шум толпы: — Жень. Женя замер на мгновение, будто его ударили током. Сердце ёкнуло и застучало с новой силой. Он сделал вид, что не расслышал, и резко толкнул дверь, вырываясь на улицу. Там всё ещё лил тот же бесконечный, холодный дождь. Он сделал несколько шагов, и ледяные струи снова начали заливать капюшон, лицо, проникать под кофту. И вдруг дождь над ним прекратился. Вернее, его закрыл тёмный зонт. А чья-то тёплая, сильная рука обхватила его запястье, и кожа под ней мгновенно вспомнила тот же жар, те же цепкие пальцы из сна, заставив Женю вздрогнуть всем телом. Женя обернулся. Перед ним стоял Дима. Женя снова увидел ту же напряжённую сосредоточенность, что была в его ночном кошмаре. Но сейчас в глубине этих глаз не было слепой страсти — только тревожная, живая вопросительность. И это было в тысячу раз страшнее. Лицо Димы было серьёзным, брови слегка сведены. На нём была аккуратная непромокаемая куртка, и он держал зонт так, чтобы укрыть их обоих от ливня. — Что случилось? — тихо, но очень чётко спросил Дима. Его голос звучал не как упрёк, а как требование объяснений. В его глазах читалась не злость, а настороженное, напряжённое недоумение. Он явно видел, как его весь день избегают, и теперь требовал ответа. Капли дождя стекали с козырька зонта, создавая хрустальную завесу между ними и остальным миром, загоняя их в тесное, приватное пространство, из которого Жене было не сбежать. --- Продолжение следует...