Мы встретимся снова.

*От лица Жени* По возвращении домой Женя был промокшим до нитки. Капли, как тяжёлые слёзы, стекали с его мокрых волос, с подбородка, с намокших рукавов кофты, и с каждым шагом по коридору он оставлял за собой мокрый след. Материализовавшаяся из кухни тень в фартуке — мама — появилась в проёме, как и всегда, в нужный момент. — О господи, Женя! — всплеснула она руками, и в её голосе было больше привычного испуга, чем злости. — Ты чего, зонт с собой не брал? Ну-ка быстро иди переоденься, а то заболеешь, будешь потом с температурой валяться. Женя послушно, как нашкодивший щенок, кивнул, скинул промокшие кроссовки — те жалобно хлюпнули и оставили на плитке тёмные отпечатки, — и пошагал в свою комнату, волоча за собой тяжесть всего дня. Взял сухие вещи — не глядя, на ощупь — и направился прямиком в ванную. Каждая вещь, которую он снимал, была тяжёлой от воды. Джинсы встали колом, свитер налился свинцом. Но внутри у него было ещё тяжелее. Что-то тянуло вниз, к полу, будто к центру земли. Ему не хотелось вообще ничего: ни ужина, ни музыки в наушниках, ни бесконечного скролла ленты. Хотелось просто упасть на кровать, накрыться с головой и больше никогда не выходить из дома. Не видеть этой проклятой улицы, этих вечно мокрых деревьев, этой серой школы. И главное — не видеть Диму. Или… хотелось? Каждая новая мысль о нём сводила в груди новой, странной судорогой — уже не страха, а чего-то другого. Того, от чего перехватывало дыхание и хотелось то ли крикнуть, то ли спрятаться. Женя не мог понять, что это за чувство. Оно уже не подходило под «ответственность за новенького» или под обычную заинтересованность. Оно было глубже, болезненней, настырней. Как рана, которая не кровоточит, но ноет при каждом движении. И в довершение всего — это обещание. Он пообещал. Выпалил это в порыве отчаяния, схватив его за руку: «Я докажу, что мы сможем быть настоящими друзьями». А получится ли? Он же сам от него бегал весь день из-за одного дурацкого сна. Какой из него друг? Друг не пугается своих же мыслей. Друг не чувствует этого дикого стыда при одной только встрече взглядов. Женя повернул кран, и горячая вода хлынула, наполняя ванную комнату паром. Он стоял под почти обжигающими струями, пытаясь смыть с себя не только дождь, но и этот тягостный комок в горле, и стыд, и смутную, пугающую нежность, которая никак не хотела складываться в понятные слова. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с чем-то солёным, в чём он себе даже боялся признаться. --- Проснувшись утром, Женя почувствовал, как в голову вонзилась пронзающая боль — тупая, но настойчивая, пульсирующая где-то в затылке. Он попытался открыть глаза, и мир отозвался противным, тошнотворным гулом. Всё тело сковывало тяжёлой, ватной усталостью, будто ночью его выкручивали и выжимали, как ту самую мокрую кофту вчера. А горло раздирало при каждом вдохе сухим, колючим огнём, от которого хотелось кашлять, но кашель обещал быть ещё более мучительным. В голове, сквозь туман, пронеслось: «Заболел». За окном, как издевательство, моросил мелкий, противный дождь. Серое небо давило на глаза, напоминая о вчерашнем дне — о гараже, о разговоре, о руке Димы в своей ладони. Женя с усилием сел на кровати, голова качнулась, и комната поплыла перед глазами. Как бы ему ни хотелось — зарыться обратно в подушку, накрыться одеялом с головой и провалиться в спасительную пустоту, — он знал: уроки никто не отменял. Надо идти. Нельзя сдаваться сразу после того, как он пообещал. Особенно сейчас. Особенно когда Дима… когда Дима доверился. Он натянул одежду через силу, каждое движение давалось с трудом. В зеркале в прихожей мелькнуло отражение: бледное, с лихорадочным румянцем на щеках и мутными глазами. Вся семья уже ушла по своим делам. Мама заботливо оставила завтрак на столе, но Женя не мог проглотить ни куска — ком в горле мешал. Дорога до школы была как в тумане. Мелкие капли дождя били по лицу, смешиваясь с испариной, и Женя шёл, считая шаги, чтобы не упасть. --- Зайдя в класс, он почувствовал, как всё вокруг плывёт — словно густой, едкий дым наполнял сознание, размывая очертания парт, доски, лиц. Одноклассники гудели где-то на периферии, их голоса сливались в один неприятный, давящий шум. Женя грузно, почти на ощупь, добрался до их общей парты и медленно, тяжело опустился на стул. Тело было чужим, непослушным, а каждое движение отдавалось тупой болью в висках. Он повернулся к Диме, который уже сидел на своём месте, и выдавил из себя вязкое, сдавленное: — Привет... Голос сел, сорвался на хрип, и Женя тут же почувствовал, как внутри всё сжалось от неловкости. Он не хотел выглядеть жалким. Особенно сейчас, когда между ними только-только начало что-то выстраиваться. Дима мгновенно повернулся. Его взгляд — обычно такой сдержанный, даже отстранённый — сейчас скользнул по лицу Жени, задерживаясь дольше обычного. Вчерашний вечер ещё висел между ними невысказанным обещанием, тем самым хрупким «я тебе доверяю», которое Дима выдавил из себя, как последнюю надежду. И сейчас, увидев Женю — бледного, с липкой испариной на лбу и мутным взглядом, — Дима внутренне сжался. Но привычная броня сработала автоматически: он не позволил тревоге выплеснуться слишком явно. Слишком открыто. Это было бы... уязвимо. Он сдержанно, но с отчётливой ноткой беспокойства в голосе спросил: — Ты чего такой? — Дима чуть наклонил голову, вглядываясь в лицо Жени, будто сканировал его состояние. — Выглядишь больным. В его голосе, за внешней ровностью, угадывалась тревога — та самая, которую он вчера разрешил себе почувствовать. Но разрешил только чуть-чуть. Как пробу. Как шаг навстречу. Женя через силу дёрнул плечом — жест, который должен был означать «всё в порядке», но вышел каким-то жалким, оправдывающимся. Он не знал, как себя вести. Вчера он чуть не разрушил всё своим побегом, а сегодня предстаёт перед Димой в таком виде. Он отвёл взгляд, уставившись куда-то в парту. Внутри всё кипело: от температуры, от стыда, от неловкости. — Да не знаю... — голос Жени снова сорвался, и он откашлялся, поморщившись от боли в горле. — Вчера промок, наверное. Я в порядке. Дима молчал секунду, глядя на него. Он видел, что тот не в порядке. Видел этот лихорадочный блеск в глазах, слышал хрипоту, замечал, как Женя мелко вздрагивает, будто от озноба. И внутри Димы что-то дрогнуло — то самое, вчерашнее, хрупкое, что он разрешил себе почувствовать. Рука потянулась сама — помимо привычного контроля, помимо всех правил, которые он выстроил за годы. Пальцы нежно, почти несмело, коснулись лба Жени. Кожа горела. Сухим, тревожным жаром. — Ты весь горишь, Женя, — выдохнул Дима, и в его голосе прорвалось то, что он так старался сдерживать, — откровенная, почти паническая тревога. — Тебе надо домой. От этого прикосновения — такого прямого, такого интимного — Женю будто током ударило. Он резко отшатнулся, вскинув руки в защитном жесте, замахал ими, пытаясь создать барьер между ними. — Нет-нет, со мной всё в порядке! — выпалил он, и голос сорвался на хриплый фальцет. Щёки, и без того раскрасневшиеся от температуры, вспыхнули ещё сильнее — от неожиданности, от смущения, от того, что это прикосновение обожгло его сильнее любой болезни. В груди сердце забилось с новой, пугающей силой. — Правда! Тебе не стоит беспокоиться. Он отвёл взгляд, уставившись в стену, в окно, куда угодно, лишь бы не видеть лицо Димы. Лицо, на котором только что было столько искреннего, незащищённого страха за него. Этот страх, прорвавшийся сквозь вечную Димину сдержанность, был... ошеломляющим. И пугающим. И безумно дорогим. Но Женя не знал, что с этим делать. Как принимать эту заботу. Как не провалиться в неё с головой. Дима замер, глядя на его реакцию. Рука, коснувшаяся лба, медленно опустилась. Парень коротко выдохнул, сбрасывая напряжение, и тихо, но твёрдо произнёс: — Ладно. — Он кивнул сам себе, будто принял решение. — Тогда я сижу с тобой до конца уроков. Если станет хуже — скажешь сразу. Не скажешь — сам увижу. В его голосе не было приказа — в нём была забота, обёрнутая в тихую настойчивость. Единственный способ, которым Дима умел её выражать, не распахиваясь слишком сильно. Он не стал снова тянуть руки, не стал настаивать. Он просто сел чуть ближе, чем обычно — не касаясь, но ощутимо рядом. И отвернулся к доске, давая Жене пространство, но своим молчаливым присутствием создавая тот самый невидимый щит. Женя хотел что-то возразить — может, сказать, что он в порядке, что не надо, что сам справится, — но в этот момент в класс зашла учительница, и на переговоры больше не было времени. Он только покосился на Диму краем глаза. Тот сидел прямо, глядя перед собой, но Женя почему-то знал: каждую секунду, каждым своим нервом Дима всё равно здесь, с ним. Рядом. И от этого знания внутри разливалось что-то тёплое, несмотря на жар, несмотря на стыд, несмотря на всё. --- Продолжение следует...