Мы встретимся снова.

Уроки тянулись бесконечно, как вязкое болото. Женя сидел, вцепившись в край парты, боясь, что если ослабит хватку — просто сползёт под неё. Щёки горели ярким, нездоровым румянцем, дыхание стало поверхностным и шумным, а каждое движение отдавалось ломотой во всём теле. Он то проваливался в какое-то полудремотное забытьё, то снова выныривал, чувствуя на себе взгляды Димы — те становились всё тяжелее, всё подозрительнее, всё тревожнее. Женя старался отвести от себя внимание: при каждом очередном «ты как?» он вяло отмахивался рукой, как от назойливой мухи, и повторял, как заезженная пластинка: — Всё в порядке... Всё в порядке... Я нормально... Но пластинка явно врала. Голос с каждым разом звучал всё тише, всё сиплее, и даже Дима, который обычно не лез с расспросами, перестал верить этим механическим отмашкам. --- После очередной такой отговорки — когда Женя, не глядя на соседа, буркнул очередное «нормально» и уткнулся лбом в ладонь, пытаясь унять головокружение, — взгляд Димы стал куда более строгим. В нём мелькнуло что-то новое: не просто беспокойство, а принятое решение. — Всё. Женя опешил. Это короткое, отрезанное слово прозвучало как финальный аккорд. Он с трудом повернул тяжёлую голову и уставился на Диму мутными, непонимающими глазами. — Что всё? — голос сорвался на сиплый, почти неузнаваемый шёпот. Горло саднило так, что каждое слово давалось с трудом. — Ты. — Дима сделал тяжёлый вздох, и в этом выдохе смешалось всё: усталость от борьбы с упрямством Жени, переживание, которое он уже не мог прятать, и какая-то тихая, отчаянная решимость. Его глаза, обычно такие сдержанные, сейчас были переполнены — тревогой, заботой, даже тенью страха. — Пошли домой. Я тебя провожу. Женя, повинуясь рефлексу, уже собрался привычно махнуть рукой и бросить дежурное «да всё хорошо», но не успел. Тёплая, но настойчивая ладонь перехватила его локоть — и потянула вверх, заставляя подняться. — Но ведь ещё два урока... — попытался возразить Женя, но аргумент прозвучал жалко даже для него самого. — Я нас уже отпросил, — твёрдо сказал Дима, не отпуская локоть. В его голосе звучала та самая стальная нота, которая не терпела возражений. — Что? Когда ты успел? — Женя действительно не заметил. Время для него сейчас текло рваными кусками. Дима на секунду прикрыл глаза, будто собираясь с силами, чтобы не сорваться. Когда он открыл их, в них читалась усталая нежность, которую он даже не пытался скрыть. — Пока ты тут стоял и дрожал, как осиновый лист, — тихо сказал он. — Ты даже не заметил, что я из класса выходил? Женя опустил голову. Ему стало стыдно — и от своей беспомощности, и от того, что Диме приходится всё решать за него, и от того, как сильно этот парень за него переживает. Спорить дальше не было ни сил, ни смысла. Дима, не дожидаясь новых возражений, осторожно, но настойчиво потянул его за собой. Женя, списывая это на температуру и слабость, позволил себя вести. Через пустой коридор, мимо раздевалки, к выходу. Он чувствовал на своём локте тёплую, уверенную хватку — и впервые за сегодня ему стало чуточку легче дышать. За спиной остался гул голосов, шум перемены, привычный школьный фон. Впереди — мокрый асфальт, мелкий дождь и Дима, который шёл рядом, чуть придерживая его за локоть, готовый подхватить, если ноги подкосятся. И Женя вдруг подумал: может, быть слабым рядом с кем-то — это не так уж и страшно? Особенно если этот кто-то смотрит на тебя с такой отчаянной, спрятанной за внешней строгостью, нежностью. --- По дороге домой сердце Жени заходилось всё быстрее и быстрее — не только от слабости и температуры, но от полного, оглушающего осознания всей ситуации. Дима. Прямо сейчас. Держит его под руку. Провожает домой. Заботится. Переживает. Смотрит на него вот этим взглядом, от которого внутри всё переворачивается. От этих мыслей ноги переставали слушаться всё сильнее. Не потому что подкашивались от болезни — хотя и поэтому тоже, — а потому что реальность казалась слишком яркой, слишком плотной, слишком настоящей. В голове, как заезженная пластинка, крутилась одна и та же мысль: «Он рядом. Он правда рядом. Ему не всё равно». Женя почти не замечал дороги — только холодные капли дождя на лице, только тёплую, надёжную ладонь на своём локте, только мерный шаг Димы рядом, под который он невольно подстраивался. Город плыл мимо серыми разводами, а Женя просто шёл, позволяя себя вести, и впервые за долгое время ему не хотелось никуда бежать, ничего доказывать, ничего скрывать. Только быть здесь. Только чувствовать это. --- Подойдя к дому, Дима снизил и без того неторопливый темп. Остановился, повернулся к Жене, и в его глазах снова была та самая нежная, обеспокоенная тревожность, от которой у Жени подкашивались колени. — У тебя дома кто-то есть сейчас? — спросил Дима тихо, но серьёзно. Вопрос прозвучал буднично, но Женю бросило в жар. В голове за долю секунды пронеслась тысяча сюжетов: Зачем ему это знать? Почему он спрашивает? Он что, хочет зайти? А если... Щёки, и без того пунцовые от температуры, вспыхнули ещё сильнее. Женя мотнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение, и заставил себя вернуться в реальность. — Эм... вроде да. — Он замялся, на секунду прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. — Мама должна быть дома. Дима едва заметно выдохнул — то ли с облегчением, то ли сбрасывая напряжение, которое держал в себе всю дорогу. — Хорошо. — Он чуть крепче сжал локоть Жени и мягко, но настойчиво потянул вперёд. — Пошли. «Пошли». Не «иди», не «ты заходи», а «пошли». Вместе. Женя сглотнул — в горле тут же отозвалось болью — и послушно шагнул за ним. Внутри всё дрожало: от температуры, от слабости, от того, что Дима сейчас войдёт в его дом снова. И от этого дрожь была почти приятной. --- Поднявшись на нужный этаж, Дима на секунду замер перед дверью. Женя, тяжело опиравшийся на его плечо, чувствовал, как сквозь ткань куртки проступает напряжение — Дима поправил съехавший рукав своей рубашки, одёрнул край свитера и только потом, глубоко вздохнув, нажал на кнопку звонка. Внутри что-то щёлкнуло, зашуршало, и через несколько секунд замок повернулся с характерным лязгом. Дверь распахнулась. На пороге стояла невысокая женщина в лёгком домашнем платье, которое мягко облегало её фигуру. Но Женя, даже сквозь туман в голове, узнал бы её из тысячи — огненно-рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, и удивлённые зелёные глаза, которые сейчас расширились до невозможного. — Женя? — вырвалось у мамы. Взгляд заметался: от бледного, раскрасневшегося сына к незнакомому парню, который держал его под руку с такой осторожностью, будто Женя был сделан из хрупкого стекла. — А это... Дима, мягко, но уверенно подтянул Женю ближе к себе, принимая основную тяжесть его тела на своё плечо. Взгляд его был спокойным, но в нём читалась та самая собранная серьёзность, с которой он обычно решал всё в своей жизни. — Здравствуйте, — голос Димы звучал ровно, но с той вежливой твёрдостью, которая не оставляла сомнений в его намерениях. — Я Дима Одинцов. Мама моргнула. Имя явно было ей знакомо — Женя в последнее время слишком часто упоминал его за ужином, сам того не замечая. Но увидеть его вот так, на пороге своего дома, с больным сыном под руку... — Ах, Димочка! — всплеснула она руками, и в её голосе смешались тревога, удивление и какая-то тёплая, материнская благодарность ещё до того, как она поняла, за что именно. — Что случилось? Заходите, заходите скорее! Она затащила их в прихожую, суетливо освобождая проход, чтобы парни могли пройти. Женя тяжело вздохнул, набирая воздух для ответа, но в горле запершило, и он только открыл рот, собираясь с силами. Но Дима опередил его — мягко, но уверенно. — Женя вчера промок под дождём, — объяснил Дима, бережно придерживая друга за локоть, пока тот пытался устоять на ногах. — Сегодня ему стало хуже, я отпросил его с уроков и проводил домой. Пожалуйста, позаботьтесь о нём. В его голосе не было ни капли пафоса или желания выслужиться. Только ровная, твёрдая забота, которая звучала как самая естественная вещь на свете. Мама перевела взгляд на сына, и в её глазах вспыхнуло что-то среднее между тревогой и мягким, но ощутимым недовольством. — Женя, — голос её дрогнул, но в нём явственно послышались железные нотки, которые Женя знал с детства. — Ты мне сам сказать не мог? Я же просила... И снова Дима ответил первым — быстро, но без навязчивости, словно защищая Женю даже от материнского выговора. — Не ругайте его, пожалуйста. — Дима чуть заметно наклонил голову, и в его глазах мелькнула та тихая, спрятанная мягкость, которую Женя уже немного успел узнать. — Мы с ним работаем над одним проектом, и Женя очень переживает за результат. Наверное, поэтому он о себе совсем не думал. Мама замерла на секунду, глядя на парней. Удивление в её глазах сменилось чем-то другим — тёплым, почти растроганным. Она смотрела на этого серьёзного, собранного мальчика, который так трогательно заботился о её сыне, и внутри у неё что-то таяло. — Спасибо тебе большое, Дима, — сказала она уже совсем другим тоном — мягким, благодарным, с нотками той самой материнской теплоты, от которой Жене всегда хотелось спрятаться, но сейчас почему-то захотелось остаться. — Не переживай, я его быстро вылечу. — Благодарю, — коротко, но искренне ответил Дима. И в этот момент Женя, всё это время стоявший в полном ступоре, наконец осознал, что происходит. Он не понимал. Совершенно не понимал, почему Дима — такой сдержанный, такой закрытый, такой "непроницаемый" — вдруг говорит за него, защищает его перед мамой, объясняет, оправдывает, заботится. Почему он так легко и естественно взял на себя эту роль — роль того, кто рядом. В груди жгло. От температуры. От непонимания. От того, что Дима смотрел на его маму с этим своим серьёзным, но таким человечным взглядом, и казался при этом самым надёжным человеком на земле. Женя сглотнул, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но в горле застрял ком. Он только переводил взгляд с мамы на Диму и обратно, чувствуя, как щёки пылают ещё сильнее, а сердце колотится где-то в ушах. «Почему он это делает? Почему он так... заботится? Почему ему не всё равно?» Ответа не было. Только тёплая ладонь, всё ещё поддерживающая его под локоть. Только тихий, уверенный голос Димы, который продолжал звучать в голове: «Пожалуйста, позаботьтесь о нём». Его мысли прервал следующий диалог, ворвавшийся в реальность голосом Димы: — Что ж, я пойду, — уже более сдержанно, почти отстранённо сказал Дима. Вся та нежность, что была в нём всю дорогу, вдруг спряталась обратно под панцирь. — Ох, уже? — всплеснула руками мама. Её голос звучал искренне расстроенно. — Может хотя бы чаю выпьешь? Устал небось, пока шли. Я быстренько. — Нет-нет, благодарю, — Дима мотнул головой чуть резче, чем стоило бы. Рука, всё ещё придерживающая Женю за локоть, заметно напряглась. Мама только рукой махнула — мол, что с тобой поделаешь — и уже разворачиваясь обратно на кухню, быстро бросила через плечо: — Какой ты скромный, Димочка. Подожди секунду. Следом её взгляд, цепкий и заботливый, переместился на сына. И тон мгновенно сменился с гостеприимного на командно-материнский: — Женя, ты чего стоишь столбом? Иди уже в кровать, я сейчас лекарства принесу. Живо! Женя, всё это время стоявший как в тумане, медленно оттаял от этого окрика. Он перевёл взгляд вниз — на свою руку. Точнее, на Димину руку, которая всё ещё поддерживала его за локоть. Дима, проследив за его взглядом, удивлённо моргнул — кажется, он и сам забыл, что так и не отпустил его — и быстро, даже испуганно отдёрнул ладонь, будто обжёгся. Воздух между ними стал вдруг ощутимо плотнее. Женя открыл рот, пытаясь что-то сказать — но слова путались, цеплялись друг за друга, разбегались, как тараканы. В горле пересохло, в голове гудело, а в груди колотилось так, что, казалось, Дима должен это слышать. В отчаянии он сделал единственное, что смог — наклонился ближе, почти касаясь губами уха Димы, и тихо, едва слышно прошептал: — Спасибо... за всё. Воздух замер. Время замерло. Мир замер. Дима резко повернул голову и посмотрел на него в упор — так, что у Жени перехватило дыхание. В этом взгляде было столько всего, что невозможно было разобрать: удивление, растерянность, что-то тёплое и... смущение? Да, точно. Дима смутился. Он быстро, почти панически отвёл глаза в сторону, и на его бледных обычно щеках проступил едва заметный румянец. — Да не за что, — буркнул он куда-то в пол, голос сел почти до шёпота. — Выздоравливай скорее. Женя переминался с ноги на ногу, чувствуя, как пол уходит из-под пяток. Ему отчаянно хотелось ещё что-то сказать, ещё хоть минуту побыть рядом, но сил не осталось. Ни физических, ни моральных. — Понял, — выдохнул он, и это прозвучало как обещание. — Увидимся, Дима. Он развернулся и, стараясь не шататься слишком сильно, поплёлся в свою комнату. Сзади, краем уха, он ещё слышал, как мама что-то настойчиво всучивает Диме — кажется, пирожок или яблоко, — и что-то быстро-быстро шепчет, наверное, благодарит или расспрашивает. Голоса сливались в один далёкий, неразборчивый гул. А потом — щелчок двери. И тишина. Женя рухнул на кровать, не в силах даже переодеться. В комнате было темно, и только с улицы пробивался лучик света из-за щели плотных штор. Он закрыл глаза и провалился в липкое, горячечное забытьё, но даже там, в этом странном полусне, он чувствовал на своём локте тепло его руки. И это тепло было лучшим лекарством. --- Продолжение следует...