Дело: Эхо Мигами. Гриф: секретно.

Поляна вновь встретила их леденящей тишиной, будто само место затаило дыхание в ожидании. На этот раз они пришли подготовленными. Сакура раздала им по крошечному, засушенному лепестку лунных слёз, который они должны были держать под языком — минимальная доза для стабилизации восприятия, без риска сенсорного перегруза. Саске держал в руках окарину. Тёмная глина казалась почти живой, поглощая скудный дневной свет. — Так, — сказала Сакура, обращаясь к Наруто. — Ты единственный, кто начал осваивать стихию ветра. Эта окарина — духовой инструмент. Попробуй подуть в неё, вкладывая чакру. Очень осторожно. Не силу, а намерение. Намерение услышать. — А если у меня намерение — сдуть крышу с этого валуна? — попытался пошутить Наруто, но тут же сник под взглядами товарищей. — Ладно, ладно. Попробую. Он взял окарину, почувствовав её неожиданную тяжесть и холод. Сделал глубокий вдох, сосредоточив чакру в лёгких и на губах, как учили на базовых уроках контроля. И подул. Первый звук был тихим, сдавленным, похожим на плач заблудившегося ветра. Потом тон выровнялся, зазвучал чисто, но с какой-то странной, двойственной нотой. Мелодия была простой, даже детской, но в её глубине таилась трещина — то ли грусть, то ли гнев, то ли болезненная гордость. Воздух вокруг них снова задрожал. Свет померк, звуки леса растворились в нарастающем гуле. Они снова попали в поток чужой памяти. Первый мираж. Академия, двадцать четыре года назад. Они стояли в знакомом, но более новом, пахнущем свежей краской классе. За партами сидели дети. Их взгляд сразу выхватил знакомые лица: маленький, хмурый Какаши с отстранённым видом, ушастый и громкий Ирука, кричащий что-то Гай с уже намечающейся бровью, невозмутимый Асума, жующий леденец. Все они, их будущие наставники и герои, были просто шестилетками. Дверь открылась. Вошла учительница, а за ней — девочка. Та самая Мэй из первого видения, но чуть младше. Её песочные волосы были аккуратно заплетены, большие серебристые глаза смотрели на класс с робкой надеждой и сдержанным достоинством. Она улыбалась, стараясь быть дружелюбной. — Дети, познакомьтесь, это Яно Мэй, ваша новая одноклассница. — Всем привет! — сказала она, и её голосок прозвучал звонко и чисто. На секунду в классе воцарилась тишина. Потом по рядам пополз шёпот. Не громкий, но колючий, как иголки. «Яно… это те самые…» «…слышат всё, что думаешь…» «…мама говорила, с ними нельзя дружить…» «Странная… глаза как у призрака…» Улыбка на лице Мэй дрогнула, потускнела и медленно сползла, сменившись маской вежливой отстранённости. Её плечи чуть ссутулились. — Присаживайся на свободное место и начинаем урок! — рявкнула учительница, стукнув указкой по столу. — Замолчите и хватит нарушать тишину! Мэй молча прошла к единственной свободной парте у окна, подальше от всех. Она села, глядя перед собой, но команде 7 было видно, как она сжимает руки под столом, и как её глаза становятся стеклянно-пустыми, будто она отключает слух от этого шёпота, уходя в какую-то свою, внутреннюю тишину. Второй мираж. Тренировочный зал, несколько месяцев спустя. Звук окарины дрогнул, и видение сменилось. Практическое занятие по тайдзюцу. Мэй и Какаши в центре зала. Их бой был яростным, но неравным. Какаши, уже прозванный гением, двигался с устрашающей для его возраста точностью и скоростью. Мэй была ловкой и нестандартной, её движения были скорее увёртливыми, танцующими, но против холодной эффективности Какаши этого не хватило. Он поймал её на ошибке, провёл бросок и прижал к татами, уперев локоть рядом с её горлом. Он дышал ровно, его глаза смотрели на неё без злобы, но и без всякого сочувствия, лишь с холодным удовлетворением от хорошо выполненной задачи. — Чего и следовало ожидать, — сказал он тихо, только для неё. Под ним Мэй, запыхавшаяся, со вспыхнувшими от ярости и унижения щеками, не стала вырываться. Она замерла, и её серебристый взгляд стал острым, как лезвие. — Поздравляю с победой над девочкой, песик, — выдохнула она, и в её голосе зазвенела та самая, знакомая им по ночным встречам, язвительная сталь. — Надеюсь, это греет твоё одинокое эго, пока ты считаешь потолок в своей пустой комнате. Какаши вздрогнул, как от пощёчины. Его надменное выражение сползло, сменившись на мгновение чистой, детской болью. Он резко отпустил её и встал, отворачиваясь. Третий мираж. Палисадник у Академии, полдень. Музыка окарины стала чуть громче, перетекая в следующую сцену. Мэй сидела на скамейке в уединённом палисаднике. Она держала в руках ту самую окарину и играла. Мелодия была красивой, сложной, но одинокой. Мимо группами проходили другие ученики. Кто-то бросал на неё быстрый взгляд и ускорял шаг, кто-то намеренно громко смеялся, делая вид, что её не замечают. Она играла, глядя в землю, будто стена звуков защищала её от мира. И только один остановился. Какаши. Он стоял в нескольких шагах, с сумкой для сюрикенов в руке. — Ты мешаешь мне тренироваться в метании своей музыкой, — сказал он без предисловий, его голос был ровным, но раздражённым. — Можешь прекратить? Мэй не подняла головы, лишь закончила фразу. — Как же гений Хатаке будет кидать сюрикены на поле боя, если он даже под музыку это делать не может? — она наконец посмотрела на него, и на её губах играла та самая ехидная улыбка, которая так бесила его. — Не мешай мне практиковаться тоже. — На игре на твоей флейте? — фыркнул он. — Это не флейта, невежда, а окарина. — её глаза сузились. — А так я не просто играю. Я могу заставить тебя уйти отсюда. — Не верю. Это всё бредни. Как… Она не стала ждать. Она поднесла окарину к губам и извлекла один-единственный, пронзительный, высокий звук. Не мелодию, а сфокусированный кинжал звука. Какаши ахнул. Он не почувствовал боли в ушах. Он почувствовал, как звук прошёл сквозь него, вызвав в груди внезапную, острую тошноту и чувство глухой, физиологической тревоги, будто все внутренности на мгновение сжались. Он инстинктивно отшатнулся, сделав два неуверенных шага назад. — Я же сказала, песик, — произнесла Мэй, опуская инструмент. В её голосе не было торжества, только усталое превосходство. Какаши выпрямился, лицо его побелело от злости и шока. — Не называй меня так, ненормальная, — прошипел он. Развернулся и ушёл, стараясь идти твёрдо, но команде 7 было видно, как дрожат его сжатые кулаки. Видение дрогнуло и стало расплываться. Мелодия окарины оборвалась на высокой ноте, перешедшей в болезненный писк. Наруто отнял инструмент ото рта, кашляя. — Фух… тяжёлая штука… Они стояли на поляне, снова в своём времени. Воздух был тих. Окарина в руках Наруто потускнела, её серебристые узоры казались выцветшими, а от скола пошла тонкая трещина. Энергия, хранимая в ней, была израсходована. Сакура тяжело дышала, глотая комок в горле. Она видела не просто сцены из прошлого. Она видела рождение одиночества, зерно вражды, которое упало в самую благодатную почву детской жестокости и страха. — Они с самого начала были такими, — прошептал Наруто. — Все её боялись и отвергали. И Какаши… он тоже. — Он был таким же изгоем, но по-другому, — добавил Саске холодно. — Гений, которого все ставили на пьедестал и в то же время сторонились из-за его холодности и истории с отцом. И вместо того чтобы найти в ней родственную душу… он стал её главным противником. — Потому что она видела его насквозь, — сказала Сакура. — С самого начала. И он этого не выносил. А она защищалась так, как умела: колкостями и демонстрацией силы, которая пугала других ещё больше. Они молчали. Окарина, выполнив свою миссию, была теперь просто черепком. Но она дала им нечто большее, чем факты. Она дала им понимание. И это понимание было тяжёлым, как тот валун на поляне. Они всё глубже погружались не в конспирологическую тайну, а в настоящую, неприукрашенную человеческую драму. И следующая часть этой драмы, они чувствовали, будет ещё болезненнее. Ведь детство закончилось. Впереди была война.