Дело: Эхо Мигами. Гриф: секретно.

Архив времён Третьей Великой Войны Ниндзя был другим. Не пыльным складом отчётов, а строго упорядоченным, но от этого не менее мрачным местом. Воздух здесь пах не просто старостью, а озоном тревоги и чернилами, в которые, казалось, въелся дым сигнальных костров. Доступ сюда у команды 7 был формально ограничен, но Сакура, используя свой статус стажёрки в госпитале и благосклонность Сидзунэ под предлогом «историко-медицинского исследования по психологическим травмам ветеранов», смогла выбить временный пропуск. Они искали не Мегами. Теперь они искали Яно Мэй. И нашли. Отчёты о миссиях, подписанные её именем, выходили с пугающей регулярностью. Они были сухи, лаконичны, но между строк читалась железная хватка и холодная, отточенная эффективность.

«Отряд «Клинок»: Разведка в районе реки Кадзикава.

Сенсорное обеспечение – Яно Мэй.

Обнаружена засада 8 вражеских ниндзя. Агент Яно выявила диссонанс чакры в окружающей флоре за 15 минут до визуального контакта. Отряд избежал ловушки, предпринял контрнаступление.

Потери противника: 8.

Потери наши: 0.

Примечание:

Яно, М. получила лёгкое ранение, отказалась от эвакуации, продолжила обеспечение группы.»

«Миссия по зачистке коридора снабжения.

Яно Мэй.

Применена техника «Шёпот рассеивания» (классификация засекречена). Вражеские часовые в радиусе 500 метров нейтрализованы без звуковой сигнализации. Отряд прошёл незамеченным.»

Но были и другие пометки. В отчётах, где фигурировало и имя «Хатаке Какаши».

«Совместная операция отрядов «Клинок» и «Молния».

Цель: ликвидация вражеского командного пункта.

Задание выполнено.

Примечание:

Зафиксированы неоднократные нарушения субординации и конфликты между агентами Хатаке К. и Яно М. в ходе планирования и исполнения. Оба агента получили выговор от командующего сектором. Рекомендовано в дальнейшем не задействовать данные единицы в совместных операциях без крайней необходимости.»

«Миссия по сопровождению шиноби-шифровальщика.

Во время ночного перехода агент Яно, М. предупредила о приближении вражеского отряда-преследователя. Агент Хатаке, К. подверг сомнению её данные, что привело к задержке смены маршрута и попаданию в тактическую ловушку. В результате боя шифровальщик ранен, миссия под угрозой срыва. Конфликт исчерпан только после вмешательства командира отряда.

Агенты отстранены от совместных заданий на месяц.»

Ребята читали, и у них сводило челюсти от напряжения. Эти двое не просто ссорились. Они, казалось, вели свою личную войну на фоне большой, ставя под угрозы жизни и задачи. Но в то же время, в других отчётах, мелькало иное:

«Агент Яно М. прикрыла отход раненого агента Хатаке К., приняв на себя удар двух противников. Получила умеренное ранение. Отказалась от объяснений.»

Или:

«Хатаке К. нарушил приказ, вызволив из окружения отряд, в котором находилась Яно М., аргументировав это «тактической целесообразностью». Получил строгий выговор.»

Это был адский танец ненависти, переплетённой с чем-то неуловимым, что заставляло их, вопреки всему, не дать друг другу погибнуть. И вот, среди папок, Сакура нашла то, что искали. Отчёт о миссии, датированный периодом, когда им было около двенадцати лет. В нём было стандартное описание задания, но в графе «Примечания/Повреждения снаряжения» стояла запись:

«Агент Яно, М. вышла из строя по возвращении с миссии. Не контактна. Личное звуковое оружие (инструмент типа «кото», серийный номер 45-Y) выведено из строя – множественные трещины на корпусе, разрыв струн, очевидно, в результате физического воздействия (сжатия). Инструмент отправлен в мастерскую оружейника Акитоси для оценки возможности ремонта. Агенту выдан временный заменитель.»

Никаких объяснений, почему. Только сухой факт поломки. Но дата… она совпадала с временным промежутком, когда, как они знали из обрывочных данных, на войне погиб её старший брат, Яри. — Она сломала его, — тихо сказала Сакура, представляя себе эту сцену: тринадцатилетняя девочка, только что потерявшая последнего близкого родственника, сжимающая в бессильной ярости и горе свой инструмент, пока тот не треснет. — Но они не написали почему, — заметил Саске. — Только факт поломки. И то, что его отправили к мастеру. — Мастер Акитоси… — Наруто вгляделся в имя. — Он, наверное, старый уже. Если он ещё жив. Может, он помнит? Может, инструмент так и остался у него? Она могла не забрать. Мысль витала в воздухе. Сломанный инструмент, оставшийся у мастера, мог быть ещё одной капсулой памяти. Более личной, более болезненной, чем окарина. В нём могла быть запечатлена не детская обида или гордость, а взрослое, всепоглощающее горе. — Нужно найти этого Акитоси, — решил Саске, закрывая папку. — Если он всё ещё в Конохе. — Оружейники, особенно те, кто работал на Анбу, — люди осторожные, — предупредила Сакура. — Но у нас есть имя и причина. Мы можем сказать, что изучаем историю снаряжения времён войны. Для того же «проекта». Они покинули архив, унося с собой тяжёлый груз новых знаний. Они увидели Мэй не просто как странную девочку или таинственного агента. Они увидели её как солдата. Блестящего, беспощадно эффективного, одинокого и до безумия упрямого. И увидели, как её путь, полный потерь, с пугающей точностью зеркалил путь Какаши: гениальность, раннее взросление, смерть близких, погружение в службу как в единственный смысл. Теперь им нужен был мастер Акитоси. Человек, который держал в руках сломанное сердце Мэй Яно, пусть и выраженное в виде музыкального инструмента. Они не знали, что в тот самый момент, на другом конце деревни, седовласый старик с руками, покрытыми шрамами от раскалённого металла и острых струн, как раз вытирал пыль с витрины, где среди прочих раритетов лежало изящное, многострунное «кото» с тонкой паутиной трещин на тёмном лаке корпуса. Инструмент ждал своего хозяина много лет. И, возможно, был готов рассказать свою историю тем, кто придёт его слушать.

***

Мастерская Акитоси оказалась неприметной лавчонкой в старом ремесленном квартале. За стеклом, покрытым тонким слоем пыли, были выставлены отремонтированные кунаи, старинные катаны и несколько необычных инструментов. Сам мастер, седой как лунь, с пальцами, изуродованными шрамами и мозолями, смотрел на них подозрительно. Их легенда о проекте по истории снаряжения сработала лишь отчасти. Старик кивал, показывал некоторые нейтральные экспонаты, но когда Сакура осторожно спросила о «кото времён войны, возможно, сданном на ремонт агентом Яно», его глаза сузились до щелочек. — Не помню, — буркнул он, отворачиваясь и начиная наводить порядок на верстаке. — Старых заказов было много. Да и чужие истории копать — дело неблагодарное. Проходите. Они поняли — здесь добровольно ничего не добьёшься. Но Наруто, пока мастер возился, успел мельком увидеть в дальнем закутке, за занавеской, футляр необычной формы. Этого было достаточно. Ночью, когда деревня погрузилась в сон, а мастерская охранялась лишь простейшими сигнальными печатями, которые после ожесточенных тренировок сенсея представляли никакой опасности. они проникли внутрь. В футляре из тёмного дерева лежало оно. Кото. Небольшое, многострунное. Его корпус из тёмного, почти чёрного лакированного дерева был украшен изящной резьбой — летящими совами и волнами. Но красота была изуродована: паутина тонких трещин расходилась от центра, несколько струн были порваны, другие — ослаблены. Инструмент выглядел как прекрасная, но мёртвая птица. К футляру была прикреплена бирка с номером «45-Y» и пометкой: «Ремонт невозможен. Ожидает решения владельца. 12 лет.» Они забрали его и осторожно вынесли футляр на поляну, в святилище тишины, где, как надеялись, сломанный инструмент заговорит. — Нужно действовать быстро и успеть вернуть ее на место. — Проговорила Сакура укладывая футляр на землю. Поляна вновь поглотила звуки мира. На этот раз они даже не использовали «Лунные слёзы», лишь положили раскрытый футляр с кото на мох перед валуном. Саске, как самый точный, прикоснулся кончиками пальцев к натянутой, неповреждённой струне. И тишина взорвалась не мелодией, а голосами. Яростными, острыми, как лезвия. Видение первое: Лагерь на передовой. Двое подростков лет тринадцати, в потрёпанной униформе, стоят нос к носу. Какаши, с гневно горящим глазом, и Мэй, её серебристые глаза холодны, как ледниковые озёра. — Твоя «сверхчувствительность» чуть не угробила весь отряд! Ты слышала не тех, кого нужно! — кричал Какаши. — А твоя слепота, застрявшая в правилах, как раз и ведёт в могилу! — парировала она, не повышая тона, но каждое слово било точно в цель. — Я слышала страх тех «не тех». Страх, который ты проигнорировал, гений. И этот страх сейчас идёт за нами по пятам с отрядом убийц. Они чуть не сцепились в драке, но их растащили сослуживцы. В воздухе висела непробиваемая стена взаимного презрения. Видение второе: Тренировочный полигон уже в Конохе, короткая передышка между миссиями. Они дрались не на жизнь, а насмерть. Не тайдзюцу, а полным арсеналом джонинов. Молния Какаши против сфокусированных звуковых волн Мэй, разрывающих землю. Они парировали, уворачивались, бросались в атаку с лицами, искажёнными не ненавистью, а какой-то отчаянной, яростной потребностью доказать что-то. Себе? Друг другу? В конце, оба измотанные, сидели на земле в десяти метрах друг от друга, не глядя, тяжело дыша. — В этот раз ты все таки решил прислушаться ко мне верный песик? — Все еще с одышкой сказала Мэй — Ты это к чему? — Все так же не глядя на нее кинул вопрос Какаши. — Ну как же, ты наконец-то начал пользоваться своей гениальностью! — С небольшим восхищением промурлыкала девушка. — Раньше ты просто просчитывал свои действия, как ритм, и тебя было легко предугадать. А сейчас, ты начал прислушиваться к своей внутренней балладе, и двигаться как хочешь, а ненужно. — И в чем же я тогда лучше раз от усталости перестаю держать контроль над своими действиями? — Ха-ха-ха. — Она рассмеялась из-за того, что юный гений перед ней не понимал, как ей казалось даже самых простых вещей. — Глупенький, маленький, испуганный щеночек. Ты ведешь начнаешь вести бой так же, как и мыслить, хаотично, резко и непонятно. Это усложняет задачу по твоему обезвреживанию. — Глупости. — Как скажете, Глупыш. Между ними лежала пропасть, но какая-то невидимая нить натягивалась всё туже. Видение третье: Похоронка. Маленькая, сжатая в кулаке бумажка. Комната в казарме. Мэй, ей тринадцать, стоит у окна, спиной к двери. Она только что получила известие. Сначала об отце. Потом, через несколько недель — о брате, Яри. В её руке, сжатой в белом каменном кулаке, болтается странный амулет на шнурке — грубый деревянный знак в виде переплетённых струн. Амулет её брата, который она, видимо, носила с собой. Второй рукой она держала кото. Она не плакала. Она смотрела в стену, а её плечи тряслись от беззвучных, страшных спазмов. Потом её взгляд упал на инструмент. На прекрасное, отполированное дерево, на струны, которые могли петь о жизни, о чувствах, о всей той боли, которую она была вынуждена слушать. И эта боль вырвалась наружу. Не криком. Не слезами. Она сжала гриф кото. Сжала так, что костяшки пальцев побелели. Из её горла вырвался сдавленный, животный звук. И в ответ инструмент взвыл. Не музыкой, а пронзительным, искажённым визгом чакры, вырвавшейся из-под контроля. Волна невидимого, но физически ощутимого звука ударила от неё во все стороны. Стены задрожали, на столе разбилась кружка. А потом — треск. Чистый, сухой, невыносимый. Паутина трещин побежала по лакированному корпусу. Струны лопнули одна за другой, щёлкая, как кости. Мэй вздрогнула, разжала пальцы. Инструмент выпал у неё из рук и глухо стукнулся о пол. Она смотрела на него, на свои дрожащие руки, на амулет брата. Её лицо было пустым. В нём не было ни злости, ни горя. Только абсолютная, всепоглощающая пустота. Тишина после взрыва. Волна от того давнего звукового выброса, запечатлённая в памяти инструмента, докатилась и до них, в реальном времени. Воздух на поляне сгустился, затрепетал. Команде 7 ударило в уши, в виски, в грудь той же тошнотворной вибрацией. Сакура, действуя на инстинктах, бросилась вперёд и прижала ладони к порванным струнам, глуша их остаточный вой. Саске и Наруто, оглушённые, присоединились, сжимая корпус, гася вибрацию чакрой. Тишина вернулась. Резкая, оглушающая. Они тяжело дышали, уставившись на сломанное кото. Теперь они понимали. Это не было просто поломкой. Это было ритуальное убийство собственного голоса. В момент, когда мир отнял у неё всё, она отняла у себя право выражать боль через музыку. И оставила этот сломанный осколок своей души у мастера, потому что забрать его — значило снова прикоснуться к тому ужасу. — Надо возвращать, — хрипло сказал Саске, первым приходя в себя. — Скоро рассвет. Мастер откроет лавку. Они, всё ещё потрясённые, осторожно уложили кото обратно в футляр, стараясь повторить его прежнее положение. Вернулись в мастерскую, поставили футляр точно на то же место за занавеской, восстановили печати. Они ушли за мгновение до того, как первые лучи солнца упали на витрину. Сидели в своём укрытии, не в силах говорить. Теперь они видели сломленного человека. И видели, как рядом, в том же аду, ломался другой — Какаши, теряя Рин и Обито. Две параллельные трагедии, две одинокие души, которые в своей боли только отталкивали друг друга ещё сильнее. — Они были одинаковыми, — наконец прошептала Сакура. — И поэтому не могли быть вместе. Пока… — Пока что? — спросил Наруто, у него в голове не укладывалась вся эта взрослая, жестокая сложность. — Пока что-то не сломалось окончательно, — мрачно закончил Саске. — Или, наоборот, не склеилось. В Анбу. Там, куда их отправили после… после всего. Они понимали, что подходят к самой тяжёлой части. К периоду «Мегами» и совместной службе в Анбу. К тому, что случилось между ними там, а это что-то потом заставило их разойтись навсегда. И к тому, что привело Мэй на ту поляну в последний раз. У них больше не было артефактов. Теперь единственным источником информации оставалась… живая память. Память Какаши. И они знали, что рано или поздно им придётся поднять глаза от следов прошлого и посмотреть в лицо настоящему. Лицу своего сенсея, которое, как они теперь понимали, скрывало не только улыбки, шутки и рассеянность, а тайну. Точнее целую вселенную немой боли.

***

Спор в укрытии зашёл в тупик. — Саске! Мы должны просто спросить у Какаши-сенсея! — Наруто размахивал руками, его голос звенел от отчаяния. — Мы всё равно уже всё почти знаем! Ну, кроме самого главного! Он же сам, наверное, хочет рассказать! — Нет, — холодно отрезал Саске, скрестив руки. — Мы дали слово. Играем в его игру. Он показывает, что верит нашему отказу, и наблюдает. Первый, кто дрогнет и полезет с вопросами, признает, что всё это время лгал. И тогда он не расскажет. Он запретит. Окончательно. И мы потеряем последний шанс узнать правду из первых уст. — Но что нам ещё делать? — Наруто плюхнулся на ящик. — Архивы Анбу? Туда нас даже близко не подпустят. У сенсея есть флейта, но её теперь не взять — он наверняка усилил защиту после нашего визита. Сова молчит. Мы всё обшарили! Сакура сидела, поджав ноги, и смотрела в пустоту. Её ум, обычно такой острый и аналитичный, был пуст. Они выжали из материальных следов всё, что могли. Камертон, окарина, кото — каждый артефакт подарил им кусочек пазла, и картина была ужасающе ясна: два сломанных детства, две параллельные трагедии, ненависть, выросшая из боли и страха. Но что было после? Как из этой ядовитой смеси могло родиться что-то иное? И как это «иное» привело к гибели? — Саске прав, — тихо сказала она наконец. — Мы не можем спрашивать. Не сейчас. Он начеку. Любой наш неверный шаг заставит его захлопнуть дверь. Нам нужна пауза. — Пауза? — недоверчиво переспросил Наруто. — Да. Мы отступаем. Возвращаемся к нормальной жизни. Становимся самыми прилежными, послушными, обычными учениками на свете. Тренируемся, смеёмся, делаем вид, что нас больше не гложет любопытство. Мы даём ему расслабиться. И наблюдаем. — Наблюдаем за чем? — спросил Саске, но в его глазах уже мелькало понимание. — За ним. За его привычками, маршрутами, за тем, куда он ходит, кроме поляны. Может, он общается с кем-то, кто знал Мэй? Может, хранит что-то ещё, кроме флейты? Может… — она замолчала, подбирая слова, — может, он сам начнёт что-то делать. Если он почувствует, что опасность миновала, что мы успокоились, он, возможно, снизит бдительность. Или наоборот, начнёт действовать. И мы это увидим. План был тонким, почти отчаянным. Игра на опережение, где главным оружием было терпение. Они договорились. С завтрашнего дня — образцовые гении. Ни тени интереса к прошлому. Только настоящее: миссии, тренировки, шалости в рамках дозволенного.

***

Какаши наблюдал. Он видел, как трое его учеников вновь обрели слегка натянутую лёгкость. Наруто снова носился с идиотскими идеями, Саске ворчал, но выполнял задания безупречно, Сакура старалась ещё усерднее. Они смеялись над его шутками, не задавали лишних вопросов, вовремя ложились спать. Идеальная команда. И это бесило его больше всего. Его натренированный в Анбу мозг видел подвох. Это была слишком резкая смена тактики. От ночных вылазок и тайных расследований — к почти карикатурной нормальности. Они играли. И играли неплохо. Но он играл дольше и лучше. Он тоже вернулся к своему привычному я: опаздывал, читал, лениво комментировал их успехи. Но внутри всё было натянуто, как струна. Он проверял квартиру каждый день, находя новые, едва заметные следы чужих прикосновений. Пыль на полке с ящиком теперь лежала идеально ровно, замок на ящике он не менял, но добавил на него почти невидимую чакровую метку-сигнализацию. Тронь — и он узнает. Он стал чаще появляться в учительской, болтать с Ирукой и Асумой, будто случайно. — Твоя команда что-то притихла, — как-то заметил Асума, выпуская кольцо дыма. — Исправились? — Кажется, устали от собственного любопытства, — ответил Какаши с лёгкой усмешкой, но его глаз внимательно следил за реакцией Ируки. Ирука, обычно такой открытый, на секунду замер, перебирая бумаги. — Дети… они часто увлекаются, а потом бросают, — пробормотал он, избегая взгляда. Он стал чаще бывать на крышах, на деревьях, в тени — невидимым наблюдателем. Он видел, как они после тренировок расходились по домам, не сбиваясь в кучу для тайных совещаний. Видел, как Саске иногда замирал, глядя в сторону северо-восточного квартала, или как Сакура в библиотеке машинально перелистывала старые медицинские журналы, не останавливаясь на статьях о психологических травмах. Они ждали. И он ждал. И это ожидание было хуже любого действия. По ночам сны не отпускали. Они стали ярче, отчётливее. Теперь это были не просто воспоминания из Анбу. Это были обрывки их совместных миссий в «Корне». Молчаливые переглядывания в темноте, когда слова были опасны. Случайные прикосновения при уходе от погони, от которых по спине бежали мурашки. Взрывы ярости после проваленных заданий, когда они кричали друг на друга, стоя в разрушенном безопасном доме, а потом внезапно замолкали, потому что дальше были только слова, которые нельзя было взять назад. А однажды ночью ему приснилось то, чего он старался не помнить. Их первая и последняя совместная миссия после перевода в обычный отряд, уже не под крылом «Корня». Ссора из-за тактики, перешедшая в жестокий, беспричинный бой на пустыре за пределами деревни. Потом тишина, тяжелое дыхание, кровь на губах. И взгляд. Не ненависть. Не злость. Что-то бесконечно усталое, потерянное и понимающее. И потом её тихий голос: «Мы же убьём друг друга, песик. Рано или поздно». Он проснулся с холодным потом на лбу и с чётким, леденящим осознанием: его ученики идут не просто по следам мёртвой женщины. Они идут по следам бомбы замедленного действия, которую он и Мэй когда-то закопали поглубже в своих душах. И они вот-вот докопаются до детонатора. Он встал, подошёл к окну. Где-то в городе спали трое детей, которые считали, что играют в сыщиков. Они раскапывают могилу. И что из этой могилы может выйти не только призрак, но и всё то ядовитое, что он и Мэй когда-то в неё заложили: боль, предательство, гнев и та любовь, которая была такой же разрушительной, как и всё остальное. Он смотрел на спящую Коноху и впервые за многие годы чувствовал себя не защитником, а миной на пути тех, кого должен был оберегать. И самое страшное было то, что он не знал, как её обезвредить. Потому что для этого пришлось бы разобрать её по винтикам, а винтиками были его собственная душа и душа той, чей призрак, казалось, уже шагнул из прошлого в настоящее, чтобы дирижировать этим опасным оркестром воспоминаний.