Дело: Эхо Мигами. Гриф: секретно.

Они пришли к нему не как ученики, а как делегация. Три пары глаз, в которых уже не было детского любопытства, а лишь взрослая, тяжелая решимость. Они стояли в дверях его квартиры, и Какаши, взглянув на них, понял — игра окончена. Предупреждение Мэй сбылось. Он опустил книгу. — Мы всё видели, — тихо сказала Сакура, без предисловий. — Академию. Войну. Кото. «Корень». Бункер. Всё, кроме конца. Нам нужна последняя часть. Какаши молчал. Он смотрел на них, на этих выросших за год детей, которые прошли по следам его личного ада, и чувствовал не гнев, а глухую, всепоглощающую усталость. Стены рухнули. Скрывать было нечего. — Почему? — наконец спросил он, и его голос прозвучал хрипло. — Зачем вам это? Чтобы пожалеть меня? Понять, как всё плохо кончается? — Чтобы она не осталась просто строчкой в отчёте, — ответил Саске. Его взгляд был неумолим. — И чтобы ты перестал быть просто хранителем могилы. Какаши закрыл глаза. Потом кивнул — коротко, почти неосязаемо. — Хорошо. Но не здесь.

***

Поляна в сумерках была красива и безжалостна. Лунные слёзы мерцали, как слёзы самого места, которое вспомнило причину их появления на свет. Какаши стоял перед валуном, держа в руках флейту «Тишина перед рассветом». Она казалась темнее, живее, будто чувствовала близость развязки. — Этой флейтой она пела последний раз, — сказал он, не оборачиваясь. — Её песню жизни. Ту, что слышат перед концом. Теперь услышите и вы. Мужчина сел на колени — Я не музыкант, не судите строго. Он поднёс флейту к губам. И подул. Звук был не таким, как от окарины или камертона. Он не врывался в сознание, а вплетался в него, как туман. И туман этот становился картиной, чувством, прямой памятью Какаши. Воспоминание первое. Улица Конохи, спустя непродолжительное время после «Корня». Какаши, выглядящий более молодым, нежели знают его ученики, решительно шагает по узкой улочке, не обращая внимания абсолютно ни на что вокруг. В его голове крутилось только несколько мыслей. Он останавливается у скромного дома, стучит. Дверь открывается. Мэй, в простом платье, смотрит на него без удивления. — Песик. Заблудился? — Правда ли, что ты уходишь в отставку? И что ты беременна? Тишина. Она хищно с долей недовольства отводит взгляд. — Слухи в этой деревне быстрее звука. Что тебе до этого? — Это мой ребёнок? — его голос выдает нервный хрип. Она смеётся, но смех сухой, безрадостный. — А какая разница? У тебя есть план, Какаши? «Отец-одиночка, специалист по убийствам»? Ребёнок заслуживает большего. Чем мы. — Ты не можешь решать это одна! — Я уже решила! — её голос становится острым. — Я решила, когда вышла из «Корня». Решила жить тихо. И я сделаю это. Без тебя. Без нашего проклятого прошлого. — Наше прошлое — это всё, что у нас есть! — выкрикивает он. — Вот потому-то и ничего не будет! — парирует она своим устрашающим шепетом, и дверь захлопывается перед его носом. Воспоминание второе. Тот же дом, неделю спустя. Какаши сидит на крыше напротив, наблюдая. Он не движется , как-будто статуя. Его лицо даже под маской на пол лица нельзя было назвать очень довольным. Дверь открывается, Мэй выходит с корзиной для белья. Она замечает его, вздыхает. — Не надоело уже торчать тут, как привидение? Ты больше суток тут сидишь. Даже ливень пройти успел, а ты нет. — Не могу уйти, — говорит он просто, без эмоционально. — И что ты собираешься делать? Каждую ночь дежурить? — Если понадобится. Она качает головой, но в её глазах — не гнев, а усталая досада. — Идиот. Ладно. Можешь зайти. Выпить чаю. Но если скажешь хоть слово о… — она жестом указывает на живот. — Ни слова. — Понял правила игры Какаши и спрыгнул с крыши. Воспоминание третье. Внутри дома, месяц спустя. Они сидят за столом друг напротив друга. Чай уже остыл, но никто из них не притронулся к кружкам. Молчание уже не такое враждебное, но в воздухе очень чувствуется неловкость. — Тошнит? — не глядя, спрашивает он, как будто узнает происходящее на поле боя. — Перестало. — Точно так же отвечает Мэй смотря в окно. — Он слушает. — Слушает? — Всё. Сердцебиение. Шум улицы. Мои мысли, наверное. — Она не сдвинулась с места ни на миллиметр, как будто дает отчет о миссии. — Он тихий. Совсем не такой, каким должен быть наш ребёнок. — Наш, — повторяет Какаши, и это слово звучит странно на его языке. Она вздрагивает, но не поправляет его. Воспоминание четвёртое. Маленький чайный домик. Они пьют чай. Это почти что свидание. Почти. Не хватает цветов и самого главного, чувства влюбленности. — Я подал заявление на службу связанную с архивными делами. — говорит он. — Зачем? — Чтобы быть… доступнее. — Глупость. Ты сойдёшь с ума от скуки. — Я уже сошёл с ума. От других вещей. — Он смотрит на неё. — Можно… можно попробовать? Не как раньше. Не как в «Корне». — С опаской спрашивает молодой мужчина, исподлобья поглядывая на девушку напротив. Она долго молчит, вертя чашку в руках. — Боюсь. — признаётся она шёпотом. — Я тоже. — Ладно, песик. Попробуем. Но медленно. Очень медленно. Воспоминание пятое. Поляна, днём. Они гуляют. Её живот ещё едва заметен под свободной одеждой. — Он толкается, — внезапно говорит она и берёт его руку, прикладывает к своему животу. — Чувствуешь? Какаши замирает. Под его ладонью — лёгкое, едва уловимое движение. Новая жизнь. Его жизнь. Их жизнь. — Да, — выдыхает он. — Я назову его Яри, если это мальчик, — говорит она тихо. — В честь брата. — А если девочка? — Не знаю. Может, дашь ей имя? Только какое-нибудь нестрашное. — Я подумаю, — говорит он, и его рука не отрывается от её живота. Они стоят так долго, слушая тишину и будущее. Воспоминание шестое. Дома, вечер. Ссора. — Я не позволю тебе идти на патруль в горы! Ты же… — Какаши жестом указывает на её живот. — Я на четвёртом месяце, а не на сносях! — огрызается Мэй. — Я шиноби Конохи! И слышу опасность за милю! Если деревне угрожают, я не буду сидеть сложа руки! — А если что-то случится? Я не переживу этого! — Ты что, теперь будешь меня контролировать? Мы только начали выстраивать что-то, а ты уже строишь клетку! — Это не клетка! Это забота! Чёрт возьми, я только начал… начал любить тебя! Находить нас! Я не потеряю это снова! Они замолкают, тяжело дыша. Он произнёс слово «любовь». Пусть и в отрицании. В воздухе повисло что-то хрупкое и важное. — Ладно, — сдаётся она первой, голос мягче. — Я буду осторожна. Обещаю. Но отсиживаться в тылу не стану. Это мой дом тоже. Воспоминание седьмое, последнее. День нападения. Хаос. Дым и крики над Конохой. Воздух дрожит от взрывов где-то в деревне. На Коноху напали вражеские шиноби. Атака была неожиданной и застала всех врасплох. Коноха горела, войны сражались и защищали мирных жителей. Темный густой дым заслонял небо. Какаши в своем костюме джонина отдаёт короткие команды своему отряду в южном секторе. Внезапно он замирает. Он чувствует её чакру — яркую, яростную, бьющуюся где-то на северо-восточных подступах, со стороны ее дома. Их дома. Там прорвалась группа вражеских ниндзя, и она вступила в бой. Он бросается туда, сердце колотится в панике. Обещала быть осторожной. Обещала. Она, конечно, сдержит свое обещание. Всегда сдерживала. На нее можно положиться. Он мечется по крышам, молнии рвут воздух, прочищая путь от врагов. каждая секунда на счету, он успеет, точно успеет. Около дома он видит следы боя: обожжённые звуковыми волнами стены, тела врагов с разорванными барабанными перепонками. Она сражалась отчаянно. Талантливо. Путь следов бойни ведет в мемориальный лес. Он не думая летит в него все дальше и дальше. Он выбегает на поляну, ту самую. которая уже так знакома, на которой они изредка гуляли, общались о настоящем, о будущем, но никогда о прошлом. И вот он видит её, около большого валуна. Она стоит на коленях, опираясь одной рукой о землю. Дыхание тяжёлое. Светлые волосы в некоторых местах пропитаны кровью, уже непонятно чьей ее или противников. Её куртка разорвана, через разрез видна кольчуга, но и она пробита в нескольких местах — тёмные, страшные пятна расползаются по ткани. Перед ней лежат три тела в чужих доспехах. Она сделала своё дело. — МЭЙ! Он приземляется рядом, подхватывает её, чтобы не упала. Её лицо бледное, губы побелели. Она слабо улыбается, увидев его. — Песик… опоздал… на финальный акт… — Молчи, не говори! — Он судорожно пытается прижать ладони к ранам, но их слишком много. Жизнь уходит через них слишком быстро. — Бесполезно… — она хрипит. — Чувствую… он ещё жив… но ненадолго… после меня… Какаши смотрит на её живот, на едва округлившуюся форму под разорванной тканью, и его мир рушится. Снова. Но теперь — окончательно. — Нет… — это даже не слово, а стон, вырвавшийся из самой глубины. Какаши уже много раз терял своих сослуживцев, многие умирали у него или на руках, или на глазах. Но почему-то именно сейчас стало невыносимо больно и страшно видеть эту картину. Видеть умирающей девушку, которую любил, любил всегда, но не мог признать из-за своей упрямости и страха. Девушку, которая носит твоего ребенка. Вашего ребенка. С которой вы собирались начать жить заново. Ту которая знала и понимала тебя лучше чем кто-либо другой, и далеко не только из-за своих способностей. — Слушай… — её голос слабеет, но в глазах — странный, чистый свет. Она с усилием поднимает руку. В пальцах — флейта «Тишина перед рассвета». — Возьми… Моя песня… она сейчас оборвётся. Но… я успела её дописать. Всю. От начала… до этого почти-рассвета… Возьми и услышь. Услышь нас… какими мы могли бы быть… Он, дрожа, берёт флейту. В тот же миг её чакра, последняя искра, вплетается в инструмент. Он не играет. Он просто держит её, и воспоминание, её последний дар, обрушивается на него. Он видит не прошлое, а будущее, которое она сочинила для них в последние секунды: их ссоры из-за имени, его неловкость с пелёнками, её улыбку, полную усталости и счастья, первую улыбку малыша, его первые шаги к ним обоим… И свою любовь к ней. Такую ясную, такую простую, такую опоздавшую. И её любовь. Без колкостей, без защиты. Настоящую. Видение гаснет. Флейта в его руках тёплая, живая. — Я… люблю… — шепчет она, глядя на него. — Жаль… что… так поздно… сказала… Её взгляд тускнеет. Рука безвольно падает. Она обмякает у него на руках. Он сидит, прижимая её тело к себе, не в силах крикнуть, не в силах даже дышать. Он уткнулся носом в ее волосы, вдыхая в последний раз ее запах, напоминающий смолу сосны или кедра, который он всегда ощущал находясь рядом с ней. Весь ужас, вся боль, весь мираж счастья, который она подарила ему в последний миг, навсегда врезаются в его душу. Через пару часов, когда солнце давно зайдёт за горизонт, а нападение будет прервано, на этой поляне с трупом Мэй его найдут Гай и Асума. – Какаши! Вот ты где мой вечный соперник! Мы уж думали, что тебя... – Мужчина в зелёном трико запнулся на полуслове. На его плечо положил руку Асума и снял свою повязку. Настоящее. Звук флейты смолк. Какаши стоял на коленях, голова опущена, плечи напряжены. Семь лет он нёс в себе не только её смерть и смерть их ребёнка, но и этот ослепительный, жестокий подарок — видение той жизни, которая была украдена. Наруто плакал, уткнувшись лицом в колени. Сакура сидела с закрытыми глазами, по её щекам текли слёзы. Саске смотрел в землю, его кулаки были сжаты до белизны. И тогда, как в тот раз, на валун села сова. Большая, серебристая с оттенком песка. Она посмотрела на Какаши своими бездонными глазами. В них не было укора. Не было боли. Была лишь бесконечная, мирная тишина. Тишина после долгой песни. Тишина после рассвета, который наступил только для одного из них. Если бы сова могла улыбаться, скорее всего она бы это сделала, но сейчас остаётся только немного прищуриный взгляд, который появился всего на миг. Она медленно взмахнула крыльями и взлетела. Птица сделала прощальный круг над ними и растворилась в темноте наступающей ночи, унося с собой последний отзвук мелодии. Какаши медленно поднялся. Он повернулся к ученикам. Его лицо не выражало никаких эмоций, оно было спокойным. Едва можно было заметить покраснение в единственном видимом глазе. — Она научила меня слушать тишину, — тихо сказал он. — А вы… вы научили меня, что в ней можно не остаться наедине. Спасибо. Они встали и подошли к нему. Не говоря ни слова обняли его, из-за чего Наруто и Сакура начали рыдать еще больше только уже вслух. Четверо людей, связанных теперь не только долгом или учебой, а общей, страшной и прекрасной тайной, и тишиной, которая больше не была одинокой. Расследование было закончено.