Дело: Эхо Мигами. Гриф: секретно.

Поляна встретила их пронизывающим ветром, предвещавшим осеннюю бурю. Даже закатное солнце, которое окрасило небо в мягкий оранжевый цвет, не смогло притупить их нервный настрой. Тишина здесь уже не была для них священной — она была обжигающей, полной предчувствия. — Вы готовы? — спросил Саске, его голос был ровным, но в глазах читалось напряжение. Сакура кивнула, глотая комок в горле. Наруто лишь стиснул челюсть и протянул ей ракушки-трещотки. — Я не умею с этим, как с музыкой. Ты была ближе всего ко всему этому. Ты должна сделать это. Сакура взяла холодные ракушки немного трясущимися руками. Все на поляне ощущали страх, который исходил от каждого присутствующего. Она закрыла глаза, впуская в них тонкую струйку чакры. Ракушки в её ладони затрепетали, издав сухой, стрекочущий звук, похожий на скрежет насекомых. И тьма нахлынула. Видение первое: Тёмный сырой коридор в глубинах «Корня». Двое фигур в чёрном, масках совы и ину на лицах, идут навстречу друг другу. Им лет шестнадцать. — Снова с тобой. — голос Какаши из-под маски плоский, без эмоций. — Хоть кто-то должен быть дирижёром твоего хаоса, песик, — отзывается Мэй. В её голосе знакомая издёвка, но теперь она звучит устало, механически. – Твоя правда. – Согласился парень. – На самом деле я даже начинаю привыкать к твоему присутствию. Девушка в маске совы поворачивается, то ли недовольно , то ли игриво фыркнув, и направляется по направлению к выходу. Какаши отправляется за ней. Видение второе: Дождь. Грязь. Они лежат в промозглой канаве, замаскировавшись под гниющие бревна и трупы животных, на какой-то скотобойне. Команда 7 ощущает тошнотворный запах гнили и лютый холод, который доходит чуть-ли не до костей. Сколько они уже так лежат? Неизвестно. В метре от них проходят вражеские сапоги. Их лица под масками неподвижны, как-будто нет ни отвращения, ни окоченевших конечностей, которые чуть-ли не примерзли к земле, смешавшись с останками трупов каких-то коров. Это не подвиг. Это необходимость, унижающая достоинство. Видение третье: Деревня в стране, союзной врагу. Не военная база, а мирное поселение, где, по данным, скрывается шиноби-дезертир с ценными сведениями. Задание: получить информацию любой ценой. Они видят, как Мэй, её глаза за маской холодны как лёд, использует звуковые частоты, вызывающие невыносимую головную боль и галлюцинации у задержанных крестьян, пока Какаши методично проводит обыск. Ни криков, ни угроз — только тихие стоны и пустая, бесчеловечная эффективность. Видение четвёртое, последнее. Самое страшное: Глубокие катакомбы под вражеской крепостью. Цель: ликвидировать не командира, а его семью — жену и двоих детей, которых Данзо считал «потенциальными мстителями и носителями враждебной идеологии». «Корень» выкорчёвывал проблему с корнем, как бы иронично это не звучало. Ребята увидели семью: мать прижимающая к себе двух детей возраста семи и пятнадцати лет. Девочка и мальчик. Они видели страх на их лицах. Малышка плакала от страха, тихо всхлипывая. Мальчик послушно сидел рядом, что-то нервно перебирая руками. Они знали, что за ними идут. Точно знали. И не для того чтобы побеседовать или взять в плен. Нет. Для убийства. Мать пыталась успокоить ребенка: — Малышка, не плачь, пожалуйста. — Она гладила голову девочки, целуя ее в макушку и сама еле сдерживая слезы. — Все будет хорошо, папа обязательно нас защитит. Мы в безопасности. И тут из теней, выходят две фигуры, они были похожи… Нет они были смертью. И тут мальчишка вскочил и что-то закричав бросился на первого-попавшегося врага. Девушку с маской совы. В руках у него был небольшой клинок. — Ким! Стой! — Взревела отчаявшаяся мать, прижимая и закрывая младшую дочь своим телом. Одним движением руки Сова вызвала звуковую волну, которая выбила клинок из рук мальчика и повалила его на землю. — Кто вы?! Зачем вы это делаете?! — Продолжала кричать женщина. — Не трогайте хотя бы детей! Они ни в чем не виноваты! Парень с маской ину лишь вздохнул, но ничего не сказал и одним прыжком перепрыгнул всю комнату, оказавшись прям перед ней. Сова достала небольшую флейту черную, ту самую, которую ребята видели у Какаши в квартире, и произвела несколько нот. Глаза мальчика, женщины и девочки стали туманными, как-будто они погрузились в глубокий сон. Тогда Хатаке одним движением куная перерезал горло матери и девочки, а Мегами вонзила пару кунаев в жизненно важные точки пацана перед ней. Они выполнили приказ. Быстро. Но охранник поднял тревогу раньше, чем они смогли уйти. Их загнали в тупик, в подвал, заполненный запасами масла для факелов. Выход был один — прорываться через десятки солдат. И они сделали это. Не как ниндзя, а как демоны. Какаши с Чидори, рвущим плоть и камень, Мэй со звуковыми волнами, разрывающими барабанные перепонки и ломающими кости изнутри. Это была не битва, а бойня в замкнутом пространстве. Кровь, крики, хлюпающие под ногами внутренности, едкий запах гари и смерти. Они вырвались. Оба. Залитые чужой и своей кровью с головы до ног. Бункер. Спустя час. Они сидели на голом каменном полу в крошечной комнате убежища, похожей на ту, где Наруто нашёл ракушки. Маски сброшены. Лица, обычно скрытые под фарфором, обнажены и пусты. На них застыли брызги крови, которая уже начинала темнеть и засыхать. Они не смотрели друг на друга. Дышали тяжело, отрывисто. Тишину нарушила Мэй. Её голос был тихим, хриплым, лишённым всякой интонации. Она говорила, глядя в стену и обрабатывая рану Какаши на спине. он сидел спиной к ней, с голым торсом всем изрезанным чужими руками и своим собственным чидори. — Воля огня? – Очень тихо, шёпотом сказала Мэй, будто выдохнув разреженный воздух где-то в горах. – Двадцать лет я жила и верила в волю огня, несмотря на все, что происходило в моей жизни. А сейчас получается, что мы выполняем такие миссии. Мы падальщики Хатаке. Спина Какаши напряглась. Он сидел опустив голову вниз, с закрытыми глазами , как будто-то пытаясь не слушать ее бредни . – Мы не люди. Мы никогда ими и не были. Просто… существа. Инструменты. – Не останавливалась девушка, неосознанно затягивая повязку на его спине чуть туже, чем нужно. – Бездушные убийцы, которым плевать на мораль, на боль, на всё. Мы животные. Дикие, загнанные в угол и рвущие всех, кто рядом. Ты — животное. Я — животное. Её чакра, всегда такая чётко контролируемая, затрепетала. Отчаяние, гнев, самоотвращение — всё смешалось в один клубок и вырвалось наружу не звуком, а волной агрессивной, колючей энергии. Она ударила в Какаши, который сидел рядом. Он вздрогнул. Не от боли. От того, что эта чужая, ядовитая боль нашла отклик в его собственной, такой же чёрной и безысходной. Его собственная чакра, сжатая в кулак годами подавления, ответила рывком. Ярость, которую он держал в узде, сорвалась с цепи. Не на неё. Просто наружу. — Молчи! — его голос прорвался хриплым рёвом. — Ты думаешь, я не знаю?! Ты думаешь, я не чувствую то же самое каждый раз, когда мои руки пахнут чужими внутренностями?! Она вскочила, её глаза, обычно серебристые и холодные, пылали. — Ах, так ты всё-таки что-то чувствуешь?! Я думала, у тебя там только шестерёнки от тактик и правил! — У меня есть всё, что осталось после того, как мир отобрал у меня ВСЁ! — закричал он в ответ, тоже поднимаясь. — И ты… ты всегда была частью этого отбирания! Своими взглядами, своими намёками, своей проклятой способностью видеть, как я гнию изнутри! И теперь представь какого мне было, находясь с тобой в команде все это время?! Какого мне было понимать, что ты все время лезешь в мою голову?! Шутишь над этим?! Это был не спор. Это был взрыв. Год за годом копившаяся боль, ненависть, отчаяние и та странная, извращённая связь, что родилась в этом аду, выплеснулась наружу. Они кричали, обвиняли, швыряли друг в друга слова, острые как бритвы. Расстояние между ними сокращалось. Ярость искала выход не только в голосах. Их чакры сплелись в опасном, агрессивном танце, наэлектрезовав воздух. И потом тишина. Внезапная, оглушительная. Один из них сделал шаг. Неясно кто. Возможно, оба. И ярость, не найдя выхода в разрушении, сменилась другой, столь же примитивной, животной потребностью — почувствовать хоть что-то, кроме пустоты и холода. Чужое тепло. Чужое дыхание. Чужую боль, которая была зеркалом их собственной. Видение для команды 7 смазалось, цвета сплылись в агрессивные мазки, звуки заглушились. Они увидели лишь последний момент перед тем, как всё перешло грань: Какаши, схвативший Мэй за ремень штанов побокам, притянул ее к себе, а она в ответ вцепилась ему в изрезанные плечи. Их взгляды встретились — не с ненавистью, а с отчаянным, потерянным вопросом. И потом — темнота. Следующий кадр. Холодный, серый свет пробивался в бункер через вентиляционную решётку. Какаши лежал на полу, на сброшенном в кучу плаще-накидке. На нём были наспех натянутые штаны. Он смотрел в потолок, его лицо было маской пустоты ещё более совершенной, чем любая маска Анбу. Мэй стояла у противоположной стены. Она застёгивала рваную куртку, её пальцы дрожали. В одной руке она сжимала те самые ракушки-трещотки, будто пытаясь в них вцепиться, найти опору. Волосы спадали ей на лицо, скрывая выражение глаз. Тишина была густой, тяжёлой, как свинец. — Это была ошибка, — проговорил Какаши. Его голос был безжизненным, лишённым даже намёка на ту ярость, что была час назад. Мэй услышала, но не обернулась. — Да… — её голос едва долетел. — Забудем об этом. Мы больше никогда не пересечёмся. Ни здесь, нигде. Финальный кадр. Коридор штаба «Корня». Двое людей в чистой, но простой одежде, без масок, без знаков различия. Они молча подают идентичные листки бумаги через окошко дежурному. Тот, долго и с удивлением смотрел на них, то на одного, то на другую, но поставил печати. Дело закрыто. Они выходят в длинный, пустой коридор. На мгновение оба замирают. Какаши поворачивает голову, его единственный глаз скользит по её профилю. Мэй чувствует этот взгляд, её пальцы сжимаются в кулак. Она медленно поворачивается, и их взгляды встречаются в последний раз. В этих взглядах нет ни любви, ни ненависти. Есть лишь бесконечная усталость, горькое понимание и нечто, похожее на прощание — не друг с другом, а с теми людьми, которыми они могли бы стать, если бы мир был иным. Он разворачивается и уходит налево. Она — направо. Их шаги эхом отдаются в пустом коридоре, постепенно затихая, пока не растворяются в полной тишине.

***

На поляне ракушки в руках Сакуры замолкли, потрескавшись на мелкие кусочки, рассыпавшиеся у неё между пальцев. Они стояли, бледные, потрясённые до глубины души. Не со слезами, а с немым ужасом. Они увидели не любовь, рождённую в страсти. Они увидели последний акт самоуничтожения двух людей, которые, пытаясь ощутить хоть что-то человеческое в нечеловеческих условиях, совершили акт, окончательно похоронивший для них саму возможность быть людьми вместе. Теперь они знали «почему». Почему они разошлись. Почему молчали. И почему всё закончилось так, как закончилось. Оставался только последний вопрос: как и почему она умерла. И почему и при каких обстоятельствах она оказалась здесь с на этой поляне, встретив свой последний вздох. К финалу они были ближе, чем когда-либо. Но цена этого знания теперь казалась невыносимо высокой.

***

Тишина на поляне была уже не той. После видений, обрушившихся на них из потрескавшихся ракушек, она казалась не священной, а похоронной. Будто само место выдохнуло и замерло, не в силах вынести тяжести показанного. Сакура сидела на мху, обхватив колени, и смотрела в никуда. Перед ее глазами все еще мелькали устрашающие картины прошлого: лицо женщины в истерике, кровь на руках их сенсея, взгляд Мэй, когда она говорила о своих переживаниях. Её пальцы, ещё державшие крошки от ракушек, слегка дрожали. Она видела слишком много боли в госпитале, но та боль была чистой, следствием битвы или болезни. Но то, что они только что пережили — было гнилым, разъедающим душу изнутри. Не смертью, а медленным самоубийством души. Наруто стоял, сжав кулаки, его лицо было искажено не злостью, а отвращением и глубокой, детской растерянностью. Он верил в силу воли, в то, что можно преодолеть всё. Но как преодолеть это? Как простить себя за то, что сделал, даже по приказу? Его простые категории добра и зла трещали по швам. Саске молчал дольше всех. Его чёрные глаза были прикрыты, лицо стало каменной маской. Но внутри кипело. Он искал силу, любую силу, чтобы отомстить. А здесь была сила, которая не возвышала, а уничтожала. Которая превращала людей в животных, а потом заставляла их ненавидеть себя за эту метаморфозу. Это была не сила Учих. Это была сила отчаяния, и она пугала его больше всего. — Они… они сломались, — наконец прошептал Наруто, срываясь на хрип. — Окончательно. И поэтому всё так и закончилось. Они просто разошлись, чтобы никогда не видеть друг друга. Потому что это напоминало бы о том, кем они стали. — Не совсем, — тихо сказала Сакура, поднимая голову. Её глаза были сухими, но в них горел холодный, медицински точный анализ. — Они сломались как инструменты «Корня». Как убийцы. Но то, что произошло между ними в том бункере… это была попытка. Ужасная, извращённая, но попытка ощутить что-то человеческое. Даже через ненависть и боль. И они не смогли этого вынести. Потому что если бы признали в этом что-то, кроме ошибки им пришлось бы признать, что даже в этом аду между ними было что-то. А это было страшнее, чем просто расстаться врагами. — Значит, всё закончилось там? — спросил Саске, открывая глаза. — Они ушли и больше не встречались. История кончена? Но даже произнося это, он чувствовал фальшь. Они все её чувствовали. — Нет, — сказала Сакура твёрдо. — Не кончена. Мы знаем, что было до. Детство, война, «Корень». Знаем перелом. Знаем разрыв. Но мы не знаем, что было после. Как она умерла. И… — она замолчала, собираясь с мыслями, — мы не знаем, как из этих двух сломленных, ненавидящих себя людей родилась та Сова. Та, что говорила с нами. Та, что до сих пор хранит свою песню в этом камне. Между их уходом из «Корня» и её смертью что-то должно было случиться. Что-то, что изменило всё. — У нас нет больше артефактов, — констатировал Саске. — Ракушки уничтожены. Окарина — пустой кусок глины. Кото — сломан и лежит у мастера. Камертон — молчит. Осталась только… — Флейта, — закончил за него Наруто. — «Тишина перед рассветом». Та, что у Какаши-сенсея. — Та, что он ни за что не отдаст и не активирует сам, — добавил Саске. — Единственный ключ к последней части — он сам. Его память. Его боль. Последние слова дались ему не легко. Он как-будто прогнал через себя все чувства, которые испытывал их учитель. Такой веселый и рассеянный человек, который всегда читает похабные книги, состязается с Гаем, отшучивается от их вопросов. Но который несет на себе груз истории, конец которой они пока не могут узнать. Они снова замолчали, осознавая тупик. Они выжали из безмолвных свидетельств всё. Теперь единственным хранилищем оставшейся правды был живой человек. Человек, который больше семи лет носил эту правду в себе, как осколок в ране. — Нам нужно пойти к нему, — тихо сказала Сакура. — Не как ученики, требующие ответов. И не как сыщики. А как свидетели. Мы видели почти всё. Мы прошли по её следам от самого начала. Мы имеем право… нет, не право. Мы обязаны теперь выслушать конец. Чтобы всё это обрело смысл. Чтобы её жизнь и его боль — не остались просто забытой историей. Не просто так Яно Мэй нам дала такую возможность. — Он не захочет, — мрачно сказал Наруто. — Он будет отнекиваться, шутить, прятаться за книгой. — Тогда мы скажем ему правду, — возразил Саске. Всё его существо было настроено на решимость. — Скажем, что мы видели. Всё. Детство в академии. Смерть её брата. Войну. «Корень». Тот бункер. Всё. И скажем, что теперь нам нужен только финал. И что только он может его показать. Их взгляды встретились. В воздухе висело понимание, что этот шаг будет самым трудным. Они не просто нарушат негласное перемирие. Они ворвутся в самое сердце его крепости, в ту комнату, где он хранил флейту и всё, что с ней связано. Они заставят его вскрыть самую страшную, самую свежую рану. Но отступать было нельзя. Они зашли слишком далеко. Они уже не могли просто вернуться к тренировкам, делая вид, что ничего не знают. Призрак Мэй Яно шёл за ними по пятам, и его молчаливое ожидание последней ноты песни было громче любого звука. — Сегодня, — сказал Наруто, и в его голосе не было прежней безрассудной отваги, а была тяжелая, взрослая решимость. — Пока у нас есть силы. Пока мы не струсили. Они поднялись с холодной земли. Их трое: девочка, ставшая почти женщиной и познавшая глубины человеческой психики; мальчик, ищущий силу и столкнувшийся с её самой тёмной стороной; и другой мальчик, верящий в доброту и увидевший, как она может быть растоптана. Они были уже не теми наивными генинами, что нашли старый отчёт. Они были свидетелями целой жизни, прожитой в боли. И теперь они шли за её завершением. Они покинули поляну, оставляя за спиной валун, лунные слёзы и тишину, которая больше не хранила тайн. Все тайны теперь были впереди. В деревянном ящике в квартире их сенсея. И в его сердце, которое им предстояло бережно, но неумолимо вскрыть, чтобы услышать последний, самый пронзительный аккорд песни Мэй Яно — песни, которая, они теперь это знали, навсегда изменила и Какаши Хатаке. Их путь вёл к его порогу. К последней главе.