Прах перерождённый

— Услуга за услугу, — мягко улыбается Чёрный Лебедь. Она не отказывает — уже хорошо. Не пытается высмеять — посмотрите, кто пришёл за советом карт. Неужели сам доктор Веритас Рацио, олицетворение прагматичности, материализма и рациональности? Не он ли в любое другое время сказал бы, что помощи у шарлатанов ищут только невежественные глупцы? И вот Рацио здесь — раздавленный отчаянием. В глазах Лебедя всполохи утреннего солнца на глади реки, в тихих словах ни капли упрёка. Улыбка её сочувствующая, всезнающая. Должно быть, хранительнице много известно о человеческом отчаянии. — Чего ты хочешь? — спрашивает Веритас, уже понимая, что готов выполнить если не всё, то очень многое. Лебедь на мгновение смеживает свои бездонные глаза. — Воспоминания, доктор. Ты наверняка наслышан, что их я ценю более всего. Поэтому скажи мне… Уперевшись локтями в стол, она склоняется чуть ближе. — …каким он был? «Был». Это слово режет Веритасу слух. Хочется сказать: какое же был, если он ещё жив. Но даже в мыслях Веритас осекается: наверное. Наверное, жив. Наверное, не забыл прочитать записку и удержался на грани. Будь у Рацио хоть капля уверенности в этом, он бы сюда не пришёл. Но у Рацио есть только задушенная тревога и депривация сна. Он сглатывает. — Хм. В нём было около ста пятидесяти сантиметров роста и… — Тише, — Лебедь качает головой. — Душу нельзя измерить линейкой. Я спрашиваю вовсе не об этом. Каким он был для тебя? Веритас откидывается на спинку стула — и вспоминает. Битое стекло глаз, светлые пряди волос, спускающиеся на белый воротник. «Эй, док». Баснословные выигрыши. Вечера, когда им не нужно было обсуждать работу и они говорили о посторонних вещах, — да, с Авантюрином всегда было, о чём поговорить. Раздражающий тычок локтя в бок. «Что ты читаешь?» «Я за кофе, захватить тебе?» Сумасбродство. Считать, что, если повезло уцелеть один раз, будет везти всегда, — ошибка выжившего. Авантюрин не совершает ошибок. Авантюрин выживает всегда. — Живым, — отвечает наконец Рацио, и в горле от этого почему-то становится горько. — Он был живым. Лебедь кивает, удовлетворённая услышанным. Карты шуршат в умелых руках — есть что-то завораживающее в том, как она их тасует. Это отвлекает Веритаса от неприглядного факта: он только что решил довериться нескольким кускам картона. Три из них в итоге блестят узорчатыми рубашками на столе. Лебедь берёт первую карту и переворачивает — осторожно, словно приоткрывает завесу великого таинства. — Смерть, — озвучивает она. Рацио чувствует, как вместе с этим заявлением что-то мертвеет у него внутри. Мысль о том, что вся затея всего лишь глупое развлечение в ожидании новостей, больше не помогает. — Смерть, — повторяет Лебедь, и Рацио непонимающе хмурится, а Лебедь запинается на мгновение, прежде чем открыть третью карту. — Смерть, — говорит Лебедь тише обычного, всё такая же непроницаемая и невозмутимая — но будто бы самую малость сбитая с толку. — Как такое возможно? — не выдерживает Рацио. На столе — картонки, которым он вверил всю свою надежду. Все три — одинаковые. — Я, конечно, не специалист в картах, но разве не должна быть каждая в единственном экземпляре? Лебедь кивает. — Я делала расклады на своей колоде множество раз и могу заверить, что аркан Смерть в ней лишь один. — Но как же… — Веритас потерянно смотрит на своё пророчество. Утроенная фатальность. — Когда дело касается Небытия, случиться может и не такое, доктор, — Лебедь задумчиво смотрит туда же. Три картонки на столе притягивают к себе всё внимание в комнате. — Однако этот аркан вовсе не значит физический конец. Распрощавшись, Веритас так и не может понять, стало ли ему легче и спокойней. Пожалуй, да. «Трансформация и перерождение» — звучит как нелёгкая задача, в тройном объёме — тем более. Но отринуть все свои принципы и искать утешения в чём-то настолько иррациональном и ненадёжном, как мантическая система, — тоже непросто. Однако я справился, думает Веритас, упрямо поджав губы, — значит, и тебе придётся.