Дырки

      Артём всегда был другим. Думал иначе. Всегда выбирал своё, ни на кого не ориентируясь. Он думал больше. Рос быстрее. Развивался активнее.       Извечный отличник с безупречной внешностью: родные белые волосики, голубые пронзительные глазки, утончённый носик, тонкие губки, ровные белоснежные зубки, завидная осанка, кубики пресса.       Он идеален во всём, неподражаем ни в чём. Великолепен во всех своих манерах, ослепителен всеми клеточками тела. Девчонки всю школу бегали за ним толпами. Мальчишки смотрели с завистью. Артём наслаждался популярностью, пользовался преимуществом, в тайне усмехался над остальными — неудачниками.       Но это лишь внешне.       Снаружи он улыбался, мило прикрывал глазки, якобы смущаясь очередному комплименту. Натягивал ослепительную улыбку, когда получал подарок от очередной девчонки. А внутри он усмехался. Он смотрел на окружающих его бездарей и думал: «Вот вы тупые уёбки». Все эти бесхребетные никчёмные слизни не были достойны его царской натуры. Все они — лишь грязь. Эти девушки, дарящие ему подарки — в будущем будут простыми давалками и домохозяйками, отсасывающими своим мужьям за зарплату. Половина одноклассников-парней сопьётся и сдохнет уже к тридцати.       Люди мерзкие.       Отвратительные говнюки.       Тупорылые овцы и бараны.       Внутри Артёма всегда, с самого его рождения горел недобрый огонёк. Скрежетал в его сознании сутками напролёт. Был с ним абсолютно каждую секунду его существования. Он теплился, напевал тихую колыбельную, набирался сил, чтобы однажды вспыхнуть бушующим вечным пламенем, которое сожжёт всё на своём пути.       И вот, когда Артёму исполнилось восемнадцать лет, внутри него что-то надломилось. Будто кость сломалась или разорвалась кишка. Будто лёгкое сдулось или лопнула селезёнка. Песня стала ярче. Колыбельная превратилась в рёв. Он будто впервые глянул на мир без призмы беспечности. Настоящим взрослым взглядом. Взглядом, прожигающим дыры в чужих телах.       Дырки.       Они повсюду.       В носах, в глазах, во ртах, в ушах, даже в жопах и пенисах. Но самые лучшие дырки в пиздёнках. Одна для мочи, другая для месячных и траха. Каждая тёлка — потенциальная дырка для ебли. Даже каждый яйценос может быть выебан, но девушки лучше. Беззащитнее, мягче, нелепее, не могут дать сдачи и трахнуть в ответ. Бесхуевы овцы. Половые насадки. Спермоприёмницы. Их можно ебать и в пизду, и в жопу, и в рот. Даже в нос, если сильно постараться. Накончать в их кишку склизкой спермой, чтобы та выходила через ноздри обильными белыми соплями. Заставить глотать. Заставить кричать и стонать.       Артём помешался на дырках, когда поступил в институт на факультет клинической психологии. Это помешательство не связано с поступлением, просто факт. Для мамы с папой — он хороший сын, для преподавателей — прилежный ученик, для девушек — идеальный парень, для парней — угроза, а для самого себя — единственная личность, достойная жизни. Он смотрел на всех этих сраных никчёмных людишек и удивлялся, как они могли находиться с ним в одном помещении, дышать с ним одним воздухом… Они недостойны. Они должны валяться у его ног, вкушать аромат его ступней, ползать под коротким каблуком его чёрных туфель. А не стоять наравне с ним и не смотреть ему в глаза. Будто они достойны. Его уже достала роль хорошего парня. Ему уже наскучило играть по правилам этого дерьмового общества. Но по-другому он не мог. Пока не мог.       Желание выебать несчастную Катю или Свету стало почти осязаемым. Артём иногда чувствовал, как может его касаться. Оно окутывало его, даруя каменный стояк в его узких брюках. Все эти нелепые девчонки, носящие такие коротенькие юбочки и обтягивающие блузки, просто хотели быть выебанными. Оттраханными во всех их дырки. Может, они и не признавали этого вслух, но точно в тайне мечтали о том, чтобы их унизили. Чтобы им накончали в их сочные ротики. Чтобы отымели в кишку. Чтобы сжали их дойки и оттянули соски.       Пару раз Артём кончал прямо во время лекций, без касаний, просто от мыслей.       Иногда он видел дырку и в матери. Её влагалище так и просило Артёмкин хуй… Она нагиналась перед ним раком, подставляя оттарабаненные отцовским хером пизду и жопень, даже не представляя, что сынок мог бы что-нибудь с ней сделать. Она просто копошилась в грязном белье или подбирала что-нибудь со стола, а Артём стоял сзади, и хуй его поднимался, желая залезть туда, где уже не раз бывал папка.       Иногда Тёма хотел, чтобы и его выебали. Пенисом или страпоном — не важно. Он просто хотел почувствовать себя изнасилованным. Отпердоленным в своё узкое очко. Выебанным во все свои возможные дырки.       Ему было стыдно, он ненавидел себя за эти мысли… Но почему же от мыслей о чьём-то большом хуе в своей заднице его член мгновенно наливался кровью и истекал смазкой…       Иногда он дрочил, представляя, как какой-нибудь мужик шпехает его, раздвигая его кишку, расширяя сфинктер, вдалбливаясь в промежность и кончая внутрь. А он после этого лежит униженный и весь в сперме у всех на виду и кончает от того, что его трахнули.       Артёма успокаивал лишь тот факт, что всё это было лишь мыслями, лишь плодом больного извращённого воображения, не более. Настоящей его целью было насилие с его собственной стороны. Насилие над слабым полом. Над второстепенным полом. Над женщинами.       Он мечтал насаживать на свой хуй большесиськовых дур. Мечтал прокалывать их плевы, лишать целок девственности, мечтал рвать их до крови. Чтобы они кончали от боли, чтобы получали удовольствие от унижений. Чтобы чувствовали, что они ниже мужчин, слабее, нелепее. Отсутствие пениса отобрало у них преимущество, сделало второсортными. А мужчинам природа дала всё: мускулы, рост, силу, хуй, отсутствие месячных и девственной плевы. Что ещё нужно, чтобы быть лучше этих жирных беременеющих самок с целлюлитом и кровавыми излияниями из воняющих рыбой пёзд, неспособных защититься от вставляемого в их вагину члена. Сама природа унизила их, дала возможность насиловать их, дала возможность причинять им боль. Чтобы тёлки орали, чтобы подчинялись, чтобы молили о пощаде.       Но несмотря на всё это, Артём, достигнув девятнадцати лет, всё ещё оставался девственником. Не то чтобы у него не было вариантов, наоборот, целок и шлюх было предостаточно, и многие из них сами шли на контакт. Но ему не нужна была добровольная подачка, он хотел взять кого-то силой. Хотел изнасиловать одну из этих доверчивых дам. Но пока что не нашлось ни одной особы, не желающей его. Не было ни одной порядочной девушки, не смотрящей на внешность или в кошелёк. Все эти соски были влечимы вещами материальными, все они готовы были отсосать за новый телефон. Тёме это было чуждо. Ему было противно отдавать свой первый раз какой-нибудь очередной потребляди. Он хотел встретить достойную, ту, которая не повелась бы на его внешность, статус и деньги. Он намеревался войти к ней в доверие, претвориться хорошим, а затем трахнуть против воли. Изнасиловать в кустах или же подготовить тщательный план по поимке рыбки на крючок…       Он ждал, берёг себя, выслеживал… И однажды его терпение окупилось сполна.       Настя.       Впервые эта девственница (у неё на лице написано) проскользнула в аудиторию серой мышкой в начале весны. Она была настолько невидимой, что никто, включая Артёма, её не заметил. И лишь благодаря её неуклюжести Тёма повернул к ней голову. Она села чуть ниже и справа. Артём мог видеть её русые волосы, заплетённые в хвост, её серый кардиган и заушник очков. Раньше он никогда её не замечал, поэтому она его заинтересовала.       На перерыве он прошёл мимо неё так, чтобы увидеть её лицо. Он ожидал увидеть всё что угодно, но то, что он лицезрел, крайне его поразило. Ненакрашенная. С прыщом на лбу и по-ботански большими очками на носу. Кардиган хастёгнут на все пуговицы, а на ногах длинная юбка ниже колен. Поток людей сдвинул Артёма вперёд, и ему пришлось двинуться вслед за стадом.       Впервые кто-то смог его заинтересовать.       Впервые он искренне захотел пообщаться с человеком.       Образ Насти так и стоял перед его взором.       Он обязательно трахнет её, но сначала надо познакомиться.