Генератор Рекс. Новая история

Тишина, наступившая после отката волны, была звенящей и неестественной. Даже джунгли, казалось, затаили дыхание. Единственным звуком был прерывистый, хриплый вздох Рекса и сдавленные команды Энн. — Держится, но слабо. Пульс нитевидный, — сквозь зуба прошептала Энн побледнев, прижимала сложенную в несколько раз кофту к ране, ладони уже были алыми. — Бобо, статус! Бобо, стоявший на колене с поднятым дробовиком, не отрывал взгляда от поляны, где сиреневое свечение теперь пульсировало ровно и почти безмятежно. — Тишина. Ни шепота, ни движения. Как будто… удовлетворилась. Черт возьми, она думает, что убила его. Энн почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имевший ничего общего с сыростью джунглей. Удовлетворилась. Значит, система действительно воспринимала наниты Рекса как угрозу, а его самого — лишь как их носителя. Теперь, когда механизмы молчали, она сочла задачу выполненной. Это было ледяным утешением. Внезапно над кронами гигантских деревьев, раздирая низкую облачность, послышался нарастающий гул турбин. Не грубый рёв «Дельфина», а более высокий, стремительный звук. Секундой позже из-за верхушек вынырнул VTOL-самолёт «Провидения» с угловатыми формами и знаком красного креста на белом фоне. Он завис на месте, его двигатели, направленные вертикально вниз, поднимали ураган из листвы и влажной земли. Даже не дожидаясь полной остановки, из открытого люка на быстроспускаемых тросах один за другим спустились три фигуры. Двое в белых противохимических костюмах с медицинскими сумками и, между ними, Шестой. Он приземлился легче кошки, его зелёная форма даже не взъерошилась, но глаза, скользнувшие по сцене, мгновенно всё считывали: положение тел, расширенные зрачки Энн, багровое пятно на земле под Рексом. Он не тратил время на вопросы. Резким жестом указал санитарам на Рекса. — Прямая механическая травма, возможны повреждения селезёнки и почки, сильное кровотечение, — голос Энн прозвучал удивительно чётко, как будто она докладывала на плановом брифинге. — Наниты не реагируют. Полный отказ. Давлю на печеночную артерию, но нужно срочное переливание и ушивание. Шестой кивнул, его лицо было каменной маской, но в глазах мелькнуло что-то — не сочувствие, а холодная оценка ущерба. Он помог санитарам аккуратно, но быстро переложить Рекса на раскладные носилки. Тот издал стон, когда его оторвали от земли, и его веки дрогнули. — Не смотри, — тихо сказала ему Энн, шагая рядом и не отпуская давящую повязку, которую теперь заменил профессиональный гемостатический пакет из сумки санитара. — Всё под контролем. Просто держись. Поднявшись в салон самолёта, Энн на миг ослепла от стерильного белого света. Внутри пахло озоном, антисептиком и холодным металлом. Здесь уже был развёрнут мобильный реанимационный пост. И за ним, со скрещенными на груди руками, стоял тот самый медбрат с седыми висками. Его безэмоциональный взгляд упал на Рекса, затем на показания датчиков, которые мгновенно подключили санитары. — Гиповолемический шок. Готовим к переливанию O-отрицательной. Время до Нуэва-Эсперанса — двадцать две минуты, — произнёс он ровным, лишённым всяких интонаций голосом. Пока санитары суетились, накладывая жгуты для капельниц, Энн действовала на автомате. Её пальцы, ещё липкие от его крови, сами нашли в кармане её тактических штанов маленький автоинъектор с мощным синтетическим опиоидом — «последний резерв» для полевых условий. Они встретились глазами и Рекс понимал, что сейчас будет и просто смотрел ей в глаза. Она ловко сорвала колпачок и, не глядя, продолжая поддерживать с ним зрительный контак, вогнала иглу Рексу в бедро, поверх тактического костюма. Он даже не вздрогнул — его сознание было слишком занято борьбой с болью и шоком, чтобы зарегистрировать ещё один укол. Но его дыхание, ранее короткое и прерывистое, через несколько секунд чуть выровнялось, а мускулы лица слегка расслабились. Он оставался в сознании, но острая, рвущая на части боль отступила на шаг, дав ему передышку. — Доктор Вэйн, ваше участие в оказании первой помощи отмечено. Теперь прошу освободить рабочее пространство. Его тон был не грубым, но окончательным. Энн отступила на шаг, чувствуя, как её руки, липкие от запёкшейся крови, беспомощно повисли вдоль тела. Она была лишней в этом царстве высоких технологий и безупречного протокола. Шестой, сняв шлем, подошёл к ней, блокируя обзор, чтобы она не видела, как в Рекса вводят очередную иглу. — Отчёт, — сказал он коротко. Но в его голосе теперь не было требовательности. Это был запрос фактов, необходимых для планирования следующих шагов. Энн заставила себя собраться, отогнав образ бледного лица Рекса. — Волна была направленной. Она атаковала именно его, точнее, его наниты. Когда щит пал, а наниты отключились, активность прекратилась. Система оценила угрозу как нейтрализованную. Это даёт нам время. Но… — она перевела дух, — но она его «запомнила». Как источник помех. Если наниты снова активируются в пределах её досягаемости… — Она атакует снова, но уже без церемоний, — закончил Шестой. Он взглянул на неподвижную фигуру Рекса. — Ребекка уже в курсе. Она считает, что это не только проблема, но и возможность. Ключ, который можно использовать дважды. Сначала как приманку, потом — как отмычку. Но для этого ключ должен быть цел и… функционален. Взгляд его скользнул по застывшему, напряжённому лицу Энн. — Ваша задача сейчас — не медика. Ваша задача — быть его опорой. Когда он выплывет из этого, ему понадобится не врач, а… точка отсчёта. Вы — эта точка. Понимаете? Она кивнула, сжав губы. Понимала. Это была миссия. Не менее важная, чем остановка кристаллической чумы. Прибытие в клинику на Нуэва-Эсперанса было похоже на попадание в иной, слишком яркий и шумный мир. После давящей тишины джунглей здесь всё звенело, гудело и сверкало. Рекса на лету перегрузили на каталку и покатили по длинным, бесконечным коридорам в сторону операционных. Энн пыталась идти рядом, но её мягко, но настойчиво остановила женщина в строгом административном халате. — Извините, вы — родственница пациента? Энн замерла. — Я… я доктор Энн Вэйн. Я с ним в миссии. Я оказывала первую помощь. Мне нужно быть с ним… — Ваши полномочия и статус не внесены в базу данных клиники для допуска в хирургический блок, — женщина говорила вежливо, но её глаза были непроницаемы. — Вы не являетесь официальной супругой или ближайшей родственницей. Вы можете подождать в приёмной. Вас проинформируют о результатах операции. Это был удар ниже пояса. Бюрократия. Бумаги. Пока где-то там резали и зашивали человека, которого она только что держала на грани, ей указывали на её место в алфавитном порядке. Она увидела, как Шестой что-то говорит администратору, показывает какие-то коды на планшете, но та лишь качала головой. Даже его авторитет здесь, на чужой, хоть и дружественной территории, был ограничен. — Ждите, — коротко бросил он Энн, и в его голосе впервые за всё время прозвучало что-то похожее на досаду. — Это всё, что мы можем сделать сейчас. Ожидание длилось вечность. Энн сидела на жёстком пластиковом стуле в пустой, вылизанно-стерильной приёмной, уставившись в стену с плакатом о пользе здорового питания. Она не плакала. Она мысленно снова и сначела прокручивала последние минуты: могла ли оттащить его быстрее? Увидеть тот выступ? Предвидеть, что волна будет не просто давить, а отбрасывать? Разум холодно отвечал: нет. Но это не приносило облегчения. Рядом с ней тихо сел Шестой. Он не говорил ничего. Просто сидел, смотря в ту же точку. Его присутствие, однако, было неожиданной поддержкой. Он понимал. Он тоже оставлял своих людей на поле боя, иногда — навсегда. Через четыре часа (а по ощущениям — через четыре года) из дверей вышел хирург. Мужчина лет пятидесяти, с усталым, но спокойным лицом. — Агент Салазар стабилен. Операция прошла успешно. Разрыв мышц и фасций ушили, повреждение почки оказалось не таким серьёзным, как мы опасались — ушили, орган сохранён. Два нижних ребра треснуты, но срастутся сами. Основная проблема была во внутреннем кровотечении — мы его остановили. Перелили три единицы крови. Теперь главное — избежать послеоперационных осложнений. — А наниты? — спросила Энн, не в силах сдержаться. Хирург покачал головой. — Никакой активности. Полная инертность. С одной стороны, это помогло — они не мешали работе, не пытались «лечить» рану по-своему в самый неподходящий момент. С другой… заживление пойдёт обычным, человеческим путём. И это будет больно, долго, и он будет уязвим, как любой другой пациент. Очень уязвим. Его перевели в палату интенсивной терапии. Энн удалось пройти туда только благодаря Ребекке, которая вышла на связь с главврачом клиники. Аргумент «доктор Вэйн — ведущий специалист по биологической природе сопутствующего заражения, её наблюдения критически важны» сработал. Ей выдали стерильный халат, шапочку и разрешили сидеть в углу, при условии, что она не будет прикасаться к аппаратуре. Рекс лежал под простынёй, бледный, почти прозрачный. К его руке были подключены капельницы, к груди — датчики ЭКГ, под носом — кислородная канюля. Монотонный писк кардиомонитора стал саундтреком её нового, тревожного бытия. Она взяла его свободную, неповреждённую руку в свою. Она была холодной. Она сидела так часами, изредка вполголоса что-то говоря ему, не зная, слышит ли он. Он очнулся глубокой ночью. Сначала — только мучительное пробуждение в тумане наркоза и боли. Он застонал, и Энн моментально была на ногах. — Тихо. Всё хорошо. Ты в безопасности, — её голос был тихим, но твёрдым. Он смотрел на неё мутными, невидящими глазами. — …вода… — прохрипел он. — В вертолёте… течёт… — Какого вертолёта, Рекс? — Наш… он же… на мель сел… и вода… холодная… — он снова закрыл глаза, его дыхание стало чуть ровнее. Через минуту он снова заговорил, уже о другом: — Энн… там… в углу… апельсины Шестого… они смотрят… Энн сжала его руку, чувствуя, как по её щеке катится предательская слеза, но на губах дрожит улыбка. Он был жив. Его мозг, отравленный наркозом и болью, порождал абсурд, а не кошмары. Это было хорошим знаком. — Я их прогоню, — пообещала она шёпотом. — Все апельсины. — Молодец… — он пробормотал и снова погрузился в забытьё. Утром он пришёл в себя по-настоящему. Боль обрушилась на него во всей своей ясной, неоспоримой реальности. Он попытался пошевелиться и застонал уже осознанно, от отчаяния и слабости. Его взгляд упал на Энн, сидевшую в кресле с планшетом. — Как… долго? — каждый звук давался ему усилием. — Сутки. Операция прошла хорошо. Ты на острове Нуэва-Эсперанса, в клинике. — Наниты… — Молчат. Но ты стабилен. — Позор… — он отвернул голову к стене, и его плечи напряглись от сдерживаемых эмоций. — Нет, — её голос прозвучал резко. — Это не позор. Это доказательство. Доказательство того, что ты выжил там, где любой другой, даже с нанитами, давно бы стал частью пейзажа. Ты жив, Рекс. Всё остальное — временно. В этот момент на планшете Энн, лежавшем на тумбочке, замигал запрос на связь. Бобо. Она показала экран Рексу. Он кивнул, с трудом. На экране возникло закопчённое, усталое, но неизменно озорное лицо Бобо. На заднем плане виднелись мешки с песком и антенны полевого командного пункта. — А, нашй дорогой пациент проснулся! — рявкнул Бобо, но сразу понизил голос, увидев бледность Рекса. — Эй, смотри-ка, цветочек полевой! Как самочувствие, боец? Нога не отвалилась? А, там же бок… Ну, бок на месте? — На месте… — хрипло ответил Рекс. — Скучаю… по твоей болтовне… — О, значит, не всё так плохо, коль сарказм на месте! — Бобо оживился. — Слушай сюда. Пока ты валяешь дурака на белых простынях, мы тут развлекаемся. Эта сиреневая стерва после твоего… перфоманса затихла, но не уснула. Выпускает иногда пробные щупальца — мы их режем, жжем, разносим в пыль. Лия прямо расцвела в бою, злость на тебя за твою рану вымещает на кристаллах — жуткое зрелище! Шестой строит какую-то хитроумную антенну — говорит, будем глушить её «мозги» на дистанции. А Ребекка… о, Ребекка вообще чудит! Говорит, что пока ты в отключке, она нашла в старых чертежах «Часового» аварийный протокол. Типа, «спящий режим». Так что вылеживай бока побыстрее, без тебя скучно — некому геройствовать самым идиотским способом! Связь прервалась, оставив в палате лёгкое, почти осязаемое эхо бодрости. Рекс слабо улыбнулся. Это помогало. Напоминало, что он всё ещё часть команды, даже вот так, прикованный к кровати. Но когда пришла медсестра сменить повязку и помочь ему повернуться, чтобы поставить еще один укол обезболивающего, улыбка сошла с его лица. Боль была унизительной. Он стиснул зубы, чтобы не закричать, чувствуя, как по его виску скатывается предательская слеза от чисто физической, невыносимой агонии. Он смотрел в потолок, ненавидя свою слабость. Энн не вмешивалась в процедуры профессионалов, но все контролировала. Когда медсестра ушла, она подошла, смочила водой уголок полотенца и осторожно провела ему по лбу, смывая пот и следы слёз. — Один день за раз, — сказала она просто. — Сегодня ты пережил перевязку. Завтра — попробуешь сесть. Послезавтра — сделать шаг. Мы идём по плану. По моему плану. Я никуда не отпущу тебя, пока он не будет выполнен. Понятно? Он посмотрел на неё, в её зелёные, усталые, но неотступные глаза, и слабо сжал её пальцы в ответ. Это был не рывок супергероя. Это было крошечное, человеческое усилие. Но в нём была вся его решимость. Вне палаты, за тысячу километров, бушевала странная война. Но здесь, в этой стерильной комнате, под мерный писк аппаратов, шла другая — тихая, упорная битва за каждую крупицу силы, за каждый шаг назад к себе. И у него был свой личный, неутомимый медик, стратег и якорь, который не собирался отступать ни на дюйм.