Генератор Рекс. Новая история

Ритм больницы стал его новым, извращённым распорядком дня. Он был привязан к нему не хуже, чем к капельнице, чьи пластиковые трубки уходили ему в вену. Каждое утро начиналось с визита дежурной медсестры — разной, но всегда с одинаково профессиональным и безличным выражением лица. Звучали шаги по коридору, скрип двери, и появлялась она — с маленьким стальным подносом, где в ряд лежали шприцы. — Время уколов, мистер Салазар. Противовоспалительное и антикоагулянт. На живот, пожалуйста. Он молча отворачивался на бок, сжимая зубы заранее. У них была тяжёлая рука. Игла входила резко, с размаху, будто в цель для дартса. Жгучая боль от лекарства смешивалась с тупым ударом от самого укола. Он не издавал звука, только мышцы спины и плеч напрягались в струну. Через час-два на месте укола неизменно проступал сине-багровый синяк, безжалостно яркий на его бледной коже. Он ненавидел эти синяки почти так же сильно, как сам процесс. Они были немыми свидетельствами его пассивности, его беспомощности. Маркеры того, что с ним можно делать что угодно, а он может лишь стиснуть зубы. «Сегодняшняя медсестра — чемпион по метанию копья, — однажды утром пробормотал он, глядя на свежий фингал на боку, когда Энн помогала ему умыться. — Могла бы и в «Провидении» работать. В отделе… допросов.» Энн лишь поджала губы, аккуратно вытирая его лицо тёплым полотенцем. Она видела эти синяки. Каждый день. И каждый день внутри неё кипела тихая, бесполезная ярость. Она, с её лёгкой, точной рукой, знавшей каждую мышцу на его теле, могла бы делать эти проколы так, что он бы едва почувствовал. Но правила, страх больницы перед судебными исками — всё это ставило между ней и ним непреодолимую стену. Она могла быть рядом, но не могла помочь в самом простом, физическом смысле. Капельницы были другим испытанием. Долгие, монотонные часы, когда он был прикован к постели, чувствуя, как холодная жидкость ползёт по его вене, наполняя тело не живительной силой, а ощущением зависимости. Иногда вены «убегали» от иглы, и приходилось звать процедурную сестру. Та искала новое место для укола, похлопывая его по руке, и снова вонзала иглу — иногда с первого раза, иногда со второго или третьего, оставляя после себя не только синяк, но и мелкие гематомы. Однажды, после особенно долгой и мучительной попытки установить катетер, когда его левая рука уже была похожа на географическую карту страданий, он поймал взгляд Энн. Она стояла в углу, сжав кулаки так, что костяшки побелели. В её глазах горело холодное, ясное пламя. Не жалость. Гнев. За него. «В следующий раз, — тихо, но очень чётко сказала она процедурной сестре, — если у вас не получится с двух попыток, я потребую сменить специалиста. Или позволю ему использовать свою, здоровую руку, чтобы самому выдернуть эту иглу. Понятно?» Сестра, опытная и видавшая виды, на мгновение опешила от такого тихого, ледяного напора, но кивнула. После этого уколы ставили чуть аккуратнее, но синяки всё равно оставались. Силы сопротивляться процедурам у него не было. Физически — он с трудом мог поднять руку, чтобы попить воды. Морально — туман боли, лекарств и унижения был слишком густым. Он позволял всё это делать с собой, погружаясь в своего рода трансовое состояние, глядя в потолок и мысленно отключаясь от происходящего. Единственным мягким местом в этом жёстком мире, была она. Энн. Она не могла ставить уколы, но делала всё остальное. Помогала ему повернуться, когда тело не слушалось и боль пронзала, как нож. Подносила специальную соломинку к губам, чтобы он мог пить, не поднимая головы. Читала вслух сводки от Бобо, которые приходили каждое утро — отчёты о «войне с кактусами», как он теперь называл кристаллическую угрозу. И всегда, всегда её рука находила его — крепко сжимала его ладонь, когда было особенно больно, или просто лежала на его плече, когда он пытался уснуть, напоминая о том, что за пределами этой койки, боли и синяков существует мир, и в нём есть место, где он не пациент, а просто Рекс. Однажды ночью, когда тиканье часов на стене казалось невыносимо громким, а боль в боку обрела тупую, ноющую постоянность, он не выдержал. «Я не могу так больше, — прошептал он в темноту, не зная, спит ли она. — Эти уколы… эта беспомощность… Я лучше десять раз схвачусь с Химерой…» В кресле рядом шевельнулась тень. Энн не спала. «Знаю, — её голос был тихим, как шёпот. — Знаю, Рекс. Но ты должен пройти через это. Чтобы снова стать тем, кто может схватиться. Это часть пути. Самая паршивая часть. Но она конечна.» «Они… они оставляют на мне отметины. Как на… как на вещи.» Тишина. Потом скрип кресла, и её тень приблизилась. В темноте он почувствовал, как её пальцы легонько, едва касаясь, обводят контур свежего синяка у него на плече от утреннего укола. «Это не отметины, — сказала она твёрдо. — Это шрамы от битвы, которую ты ведёшь прямо сейчас. Самой важной. За собственное тело. И каждый из них — доказательство, что ты её пока не проиграл. Даже когда лежишь и не можешь пошевелиться.» Он ничего не ответил. Но напряжение понемногу ушло из его плеч. Её слова не убрали боль, не растворили синяки. Но они поместили это страдание в другую рамку. Не пассивное мучение, а борьбу. Узкую, грязную, окопную — но борьбу. На пятый день ему разрешили встать. Ненадолго. С помощью. Это был новый уровень агонии — гравитация давила на свежие швы, заставляя их гореть огнём. Он стоял, опираясь на Энн и раму для капельницы, головокружительно слабый, пот струйками скатывался по вискам. Но он стоял. И в конце того дня, когда вечерняя медсестра пришла делать укол, он не отвёл глаз. Смотрел, как игла входит в кожу, чувствовал жгучую волну лекарства, видел, как на её лице промелькнуло лёгкое удивление от его прямого взгляда. Синяк, конечно, появился и на этот раз. Но когда она ушла, он посмотрел на Энн. «Завтра, — хрипло сказал он, — попроси её колоть в другое место. Это… это уже заживает.» В её глазах, усталых и тёмных от недосыпа, вспыхнула крошечная, но яркая искра — торжества, гордости, надежды. Это была первая, робкая команда, отданная им за много дней. Первый шаг обратно к себе. Да и на удивление он не боялся сейчас никаких иголок, а просто хотел снова встать на ноги без боли.