дневник

утро наступило слишком быстро. я не спал. просто лежал на кровати, сжимая подушку, и смотрел, как серый свет ползёт по стене. во рту до сих пор был его вкус — соль, мыло, металл. на затылке до сих пор невидимым грузом лежала его ладонь. хороший. я улыбнулся в темноте. один. сам себе. потому что это слово теперь моё. потому что он его сказал. потому что я сидел на полу, между его ног, и он смотрел на меня сверху вниз и говорил это — не кому-то, а мне. я встал. подошёл к столу. дневник лежал там, где я его вчера оставил — на углу, рядом с пустой кружкой. я провёл пальцами по обложке, по страницам, где он вчера читал про пальцы и про собачку. теперь он знает. теперь он всё знает. и ничего не разрушилось. наоборот. я вышел в коридор. запах кофе тянулся из кухни, и сердце вдруг ударило часто-часто, но не от страха. от жадного, дикого интереса. что он скажет? как посмотрит? будет ли вчерашнее в этом утре или придётся начинать сначала? он сидел за кухонным столом. обычный. спокойный. в той же футболке, волосы влажные после душа. в одной руке — кружка, в другой — телефон. листал что-то, попивал кофе, смотрел в экран. на нём были мягкие домашние штаны — тёмно-серые, свободные. услышал шаги — поднял глаза. — доброе, — сказал он. я остановился в дверях. смотрел на него. просто смотрел. он выдержал мой взгляд легко, как выдерживают взгляд котёнка. — доброе, — ответил я наконец. я прошёл к своему стулу. сесть? нет. я встал на колени рядом с ним. и пополз. под столом было тесно. я двигался медленно, чувствуя, как линолеум холодит колени, как край столешницы задевает спину. я прополз под столом от своего места к его ногам. вынырнул прямо между его коленей. поднял голову. он смотрел на меня сверху вниз. в его глазах не было удивления. было то самое — узнавание. принятие. — с утра пораньше, — сказал он тихо. не осуждая. констатируя. я молчал. руки на его коленях. лицо в нескольких сантиметрах от его пояса. я чувствовал тепло его тела через мягкую ткань домашних штанов, слышал дыхание, видел, как медленно поднимается и опускается его грудь. — ты дневник где держишь? — спросил он вдруг. вопрос упал как камень в тишину. не то, не сейчас, не об этом. я моргнул. — на столе оставил, — ответил я. голос сел, пришлось прокашляться. — ты же всё равно всё знаешь. прятать смысла нет. он чуть приподнял бровь. Усмехнулся уголком губ. — умный, — сказал он. — но мама твоя не знает. напомни когда она прийдет? — завтра утром. — значит, так. — он говорил спокойно, будто мы обсуждали погоду, а я сидел у его ног под столом. — дневник этот она найти не должна. ни сегодня, ни завтра, никогда. ты понял? я кивнул. — если она узнает раньше времени, — продолжал он, — всё разрушится. ты хочешь, чтобы всё разрушилось? — нет. — правильно. — он провёл рукой по моим волосам — коротко, почти невесомо, как вчера. — поэтому прячь хорошо. или уничтожь. или пиши так, чтобы только ты понимал. но чтобы ни одной случайности. я молчал. смотрел на него снизу вверх. его пальцы всё ещё лежали у меня на затылке. тёплые, тяжёлые. — договорились? — спросил он. вместо ответа я уткнулся лицом в его колено. просто прижался щекой к мягкой ткани, закрыл глаза и выдохнул. он понял. он всегда понимает. тишина висела в воздухе, густая, как сироп. слышно было, как тикают часы в коридоре, как где-то за стеной едет лифт, как его дыхание — ровное, спокойное — отсчитывает секунды. я поднял голову. посмотрел на его руки. на пальцы, которые вчера были у меня во рту. на пояс домашних штанов, на ткань, скрывающую то, что я пока не смел даже назвать про себя. я перевёл взгляд на его лицо. он смотрел на меня. ждал. — хочешь? — спросил он. не надо было объяснять, что именно. всё было в этом слове. я сглотнул. — да , — сказал я. и потянулся к поясу его штанов. пальцы дрожали. не от страха — от того, что это наконец происходит. то, ради чего я сижу здесь, на коленях, под столом, между его ног. мягкая ткань домашних штанов поддалась легко. я стянул её вниз, и под ней оказались трусы. чёрные. обычные. самые простые, какие носят все. от этой обычности почему-то ударило током. я замер. просто смотрел на него сквозь тонкую ткань. видел очертания. чувствовал тепло, которое шло оттуда, даже через этот последний слой. провёл пальцем по ткани — легко, почти невесомо. он был твёрдым под моим прикосновением. я наклонился и прижался губами. через трусы. вдохнул — запах стал резче, горячее, роднее. ткань намокла от моего дыхания, от слюны, которая уже текла по подбородку. я водил по члену губами, носом, щекой — тёрся, как собака, как зверь, как тот, кем я и был для него. он молчал. не торопил. только рука на моём затылке сжалась чуть сильнее — разрешая, поощряя. я отстранился. посмотрел на него снизу вверх. он кивнул. я стянул трусы вниз. и его член оказался передо мной — совсем близко, совсем настоящий. не в мыслях. здесь. в моём рту ещё жил вчерашний вкус его пальцев, а теперь будет это. я наклонился. первый вдох — и внутри всё перевернулось. запах. горячий, живой, его. тот самый, что я ловил на его коже, на пальцах, на одежде, — теперь здесь, в чистом виде. густой, мужской, с примесью мыла после душа. я втянул его носом, и голова закружилась. я коснулся губами. просто прикоснулся. невесомо. проверить, не сон ли. он был тёплым.настоящим. я открыл рот и взял его. вкус появился сразу — солёный, чуть горьковатый, такой правильный, будто я всегда его знал, просто ждал, когда вспомню. я закрыл глаза и позволил себе провалиться в это ощущение. он заполнял мой рот. тяжело, плотно, до самого горла. я не умел, я делал в первый раз, но тело знало само — подстраивалось, втягивало глубже, находило ритм. я двигал головой вверх-вниз, медленно, пробуя на вкус каждый сантиметр. слюна потекла по подбородку. мне было всё равно. я слышал его дыхание. сверху, надо мной. ровное, но чуть чаще, чем должно быть. чуть глубже. каждый вдох отдавался во мне электричеством. он живой. он дышит. он чувствует. я открыл глаза и посмотрел на него снизу вверх. он смотрел на меня. прямо в глаза. кружка с кофе застыла в воздухе, он даже не пил — просто смотрел, как я беру его в рот, как стараюсь, как отдаюсь этому полностью. — хорошо, — сказал он тихо. слово упало мне прямо в макушку, и внутри всё вспыхнуло. я задвигался быстрее. глубже. жаднее. хотел, чтобы он знал — я умею. я хочу. я для этого создан. для него. он отставил кружку. обе руки легли мне на голову. пальцы вцепились в волосы, направляя, задавая ритм. не больно. властно. собственнически. — смотри на меня, — сказал он. я посмотрел. и в этом взгляде — сверху вниз, сквозь полумрак кухни, сквозь утренний свет, сквозь мои слёзы, которые вдруг потекли сами — было всё. власть и принятие. жестокость и нежность. он брал то, что я отдавал. и это было правильно. я мычал. издавал какие-то звуки, вбирая его глубже, чувствуя, как напрягаются мышцы его бёдер, как сбивается дыхание, как пальцы сжимаются на моих волосах сильнее. — сейчас, — выдохнул он. я замер. ждал. он кончил мне в рот. горячо, густо, солёно. я глотал, не задумываясь, не брезгуя, не останавливаясь. это был он. часть него. внутри меня. самое интимное, самое грязное, самое желанное. я проглотил всё до капли. он сидел, тяжело дыша, откинув голову назад. его пальцы всё ещё лежали у меня на затылке — расслабленно, собственнически. я остался на коленях. смотрел на него снизу вверх. во рту был его вкус. солёный, густой, чужой. мой. он открыл глаза. посмотрел на меня. чуть наклонил голову, рассматривая моё лицо, мокрые глаза, припухшие губы. — хороший, — сказал он. то же слово. теперь оно значило больше. всё. он потянулся, заправил свою одежду обратно, встал. поднял кружку, допил остывший кофе одним глотком. — убери дневник, — сказал он, проходя мимо. — и подумай, что ещё хочешь написать. я остался на полу. под столом. с его вкусом во рту и диким, бешеным счастьем в груди.