Добро или зло

Из носа потекла тоненькая струйка крови. Во взгляде Кацуки отразилось непонимание и удивление, но в следующий миг в глазах заполыхала ненависть и ярость. - Да как ты смеешь беспричудный ублюдок?! - тихо, но четко прошипел Бакуго, и через мгновение Изуку обдало жаром от взрыва. Щека взорвалась болью, Мидория хотел закричать, но кулак Кацуки ударил под дых , выбивая воздух и заставляя осесть на деревянный пол. Изуку пытается вздохнуть, но только хватает ртом воздух. Кацуки подходит, ударяет по лицу ногой, опрокидывая на спину, и начинает с остервенением бить. Никто вокруг даже не шелохнулся - все с интересом смотрели на дерущихся. Никто не собирался останавливать драку. Даже если бы Кацуки избил Изуку до смерти , этому нашли бы оправдание, ведь Изуку - человек без причуды, отброс общества. И человек ли он вообще? Может быть он вещь, кукла с которой можно делать все что угодно?.. В зал зашел учитель физкультуры. Он посмотрел взволнованно на драку, и, видимо боясь за свою карьеру, если Изуку все таки убьют, оттащил Кацуки от безвольно лежащего парня. - Ты иди в кабинет директора. А его, - он с отвращением быстро взглянул на Изуку.- отведите в медкабинет.

***

Серые стены и потолок медпункта навевали тяжёлые, неприятные воспоминания. Изуку сидел на стуле, а медсестра - единственный человек в этой школе, кто не смотрел на него с открытым презрением, - аккуратно обрабатывала рваные раны на его лице. - За что это тебя так? - мягко спросила она, и в её голосе звучала неподдельная жалость. И правда, за что? Изуку не знал ответа. Чем он провинился в прошлой жизни, что в этой его так ненавидят все? Тётя, одноклассники, учителя... Кацуки. Они с Бакуго когда-то были лучшими друзьями. Или Изуку один так считал? Он всегда прощал, всегда поддерживал, всегда восхищался. Когда у Кацуки проявилась причуда, Изуку смотрел на него с восторгом, отчаянно желая быть с ним наравне. Кацуки стал для него воплощением Всемогущего - Героя, которого они вместе любили. Или он был важен только Кацуки, а Изуку, стремясь во всём походить на друга, просто принял его любовь за свою. Он отдавал этой дружбе всего себя, без остатка. Но Бакуго, узнав, что у Мидории никогда не будет причуды, отдалился. А потом начал издеваться. Сначала Изуку не понимал причины. Он искал её в себе, ломал голову, что сделал не так. Но с каждым днём слова о его ничтожестве, как раскалённые гвозди, вбивались в сознание. И в конце концов он и сам начал в них верить…

***

Изуку дали освобождение от остальных уроков. В школе Изуку мельком услышал, что директор ничего не сказал Бакуго о произошедшем. Конечно, а на что он надеялся? Что Кацуки исключат и он сможет вздохнуть полной грудью?.. Дома никого не было, и Изуку с облегчением пошел в свою комнату. Живот опять напомнил об отсутствии пищи, но парень лишь отмахнулся. Сейчас не до еды, и в любом случает нет денег. Изуку устало лег на кровать и, включив телефон, увидел вчерашнее сообщение от той странной девушки, имя которой он уже успел забыть.

Вчера

22:55 Хочешь кое с кем познакомлю? Ты не пожалеешь) Изуку не хотелось ни с кем общаться, а тем более знакомится, так что он оставил сообщение без ответа. Парень пошел на кухню и, заварив чай из старого покетика, который лежал в грязной чашке, включил телевизор. Среди нескончаемых новостей и скучных передач самым приемлемым Изуку нашел какой-то клишированный ситком, который теперь играл на фоне, пока Изуку пил свой невкусный напиток. После чая есть захотелось немного меньше, чему парень был очень рад. Часы на стене громко отбивали каждую секунду, совпадая с ритмом сердца. Изуку пытался вникнуть в сюжет сериала, однако беспокойные мысли настойчиво лезли в голову, воспоминания проносились с огромной скоростью…

-Изуку, поехали в Дзуси на выходных? - Инко нежно треплет сына по голове. - Искупаемся. - Конечно, мам! - Мидория рад возможности передохнуть от учебы. Он все еще надеется стать Героем и поступить в Юэй. Изуку из будущего бы жесткого посмеялся над такими мечтами, но Изуку из прошлого еще тешет себя неоправданными надеждами. Выходные наступили быстро, и вот они уже на пляже в Дзуси. Изуку подставляет лицо солнцу. Что может пойти не так? Дует теплый морской ветер, растрепывая волосы мальчика, и Изуку счастливо улыбается, закрывая глаза. Вокруг слышен детский смех и непринужденные разговоры. Хочется, чтобы время остановилось, и этот день продолжался целую вечность. Изуку прогоняет все мысли о прошлом и будущем, и просто наслаждается моментом. Неожиданно он слышит испуганный вздох матери и чей-то истошный крик…

***

- Да что ты пристала, стерва, - Бакуго со злостью ударил по столу, - этот тупой Деку сам виноват, он меня ударил так-то… Мицуки схватила его за ухо и резко дернула на себя: - Ты вообще с катушек слетел?! А если бы тебя отчислили? - Ну не отчислили же. Да отцепись же ты! - Бакуго наконец извернулся и высвободился из цепкой хватки матери. - А теперь отвали, мне надо готовиться к поступлению. Бакуго ушел в комнату и с силой захлопнул за собой дверь. Он потрогал нос и его лицо исказилось злобой. «Убью придурка», - подумал Кацуки и с силой ударил кулаком о стену, за что ему прилетело «не смей бить стены, убью» от матери. После этого гнев немного прошел, и Бакуго сел за учебу. Но мысли продолжали крутиться вокруг Изуку. Он неожиданно для стал другим, не похожим на себя. И Кацуки даже не понимал, чем это спровоцировано. Он слышал от матери, что Изуку пытался покончить с собой, и смутное чувство вины за это поднималось из самых глубин души, несмотря на все попытки затолкать его как можно дальше и не признавать своей причастности. Кацуки Бакуго всегда знал, кем он станет. С самого детства этот путь был высечен в камне его собственной волей и неоспоримым талантом. Вершина - вот единственная точка на карте его жизни, достойная того, чтобы к ней стремиться. Все остальное было либо инструментом для восхождения, либо мусором, который остается далеко внизу. Поэтому он выработал в себе жесткую, как алмаз, дисциплину: никаких привязанностей. Чувства к другим людям - это якоря. Они тянут вниз, заставляют оглядываться, сомневаться, тратить время на то, что не ведет к цели. Команда? Всего лишь средство. Друзья? Обмен любезностями, который отнимает силы. Кацуки шел вперед один, и это был осознанный выбор идеального оружия, которое не должно иметь изъянов в виде лишних эмоций. Изуку Мидория был идеальным доказательством правоты этого принципа. Беспомощный, вечно путающийся под ногами, лишенный даже искры причуды. Он не мог быть конкурентом. Он не мог быть угрозой. Он должен был стать просто частью фона, статистикой, одним из тех, кого Бакуго даже не замечает на своем пути к величию. Именно поэтому ярость, которая захлестывала Кацуки каждый раз при виде Изуку, была настолько чудовищно, невыносимо иррациональной. Это не было похоже на спортивный азарт перед сильным противником. Это было что-то другое. Хуже. Когда Изуку тянул руку, чтобы помочь упавшему, или когда в его глазах загорался этот тупой, наивный огонек восхищения чужими подвигами, внутри Бакуго словно срабатывал взрыватель. Злость была мгновенной, слепой и абсолютной. Он не мог ее контролировать, не мог объяснить. «Почему ты смотришь на меня? Почему ты еще здесь? Почему ты не исчезнешь?» - эти вопросы бились в голове, вырываясь наружу оскорблениями и угрозами. И только глубоко внутри, в темноте, куда Кацуки запрещал себе заглядывать, жило то, что делало эту злость такой невыносимой. Это было не презрение. Это был страх. Изуку Мидория, этот никчемный Деку, одним своим существованием ломал всю стройную теорию Кацуки. Он был слабым, но упрямо цеплялся за ту же мечту. Он не имел причуды, но его глаза горели ярче, чем у многих героев. Он не должен был ничего значить, но он был единственным, кто помнил Кацуки не как будущего героя, а как просто мальчишку из их общего детства. Бакуго злился на Изуку за то, что тот заставлял его чувствовать. Он заставлял его видеть то, что Кацуки так старательно вычеркивал из своей картины мира: связь. Связь, которая возникла сама собой, без спроса, основанная на годах, проведенных рядом. Это была привязанность. Самая грязная, самая липкая и самая опасная вещь для того, кто хочет быть лучшим. И от этого хотелось взорвать все вокруг, лишь бы стереть проклятое чувство, которое Деку будил в нем одним лишь своим пристальным взглядом. Но однажды Кацуки Бакуго понял, что ошибался. Что привязанность - это не всегда якорь. Иногда это единственное, что удерживает тебя на плаву, когда рушатся все ориентиры. Он заметил это не сразу. Сначала были лишь мелкие детали, которые его обостренное, вечно сканирующее окружение сознание отказывалось пропускать мимо. Изуку перестал смотреть на него. Не отворачивался демонстративно, не прятал взгляд - он просто смотрел сквозь. Как сквозь пустое место. Как на одного из многих. В этих глазах, которые раньше горели таким раздражающим, наивным светом, теперь не было ничего. Пустота. Серая, выжженная степь без единого признака жизни. Тот дурацкий огонек надежды на счастливое будущее, который Изуку носил в себе вопреки всему - вопреки отсутствию причуды, вопреки насмешкам, вопреки самому Кацуки - этот огонек погас. Словно кто-то задул его грубым, безжалостным движением. «Наконец-то», - приказал себе поверить Кацуки. Он сжал это слово в кулаке, как гранату. Наконец-то этот отголосок прошлого перестанет мозолить глаза. Наконец-то не будет этого раздражающего, тягучего «Каччан», которое резало слух хуже стекла. Наконец-то не будет никаких связей, никаких лишних якорей. Только он и его цель. Чистое восхождение. Но внутри, там, где жила его самая темная и самая честная часть, что-то взбунтовалось. Это чувство не было похоже на привычную, понятную ярость. Ярость - это топливо, это сила, это огонь. А это было похоже на холодный, тошнотворный ком где-то под ребрами. Он ловил себя на том, что его взгляд сам выискивает в толпе зеленую макушку. Что мысли сворачивают не туда, цепляясь за образ Изуку, который теперь двигался как тень, говорил как тень, существовал как тень. «Мне плевать, - твердил он себе, сжимая кулаки так, что костяшки белели. - Мне всегда было плевать. Это просто привычка.» Но это была ложь, и Кацуки ненавидел ложь больше всего на свете. Особенно ту, которую пытался скормить себе сам. Его бесило не отсутствие Деку как раздражителя. Его бесило то, что Деку исчез. Тот самый Деку, который, несмотря ни на что, умудрялся сохранять эту дурацкую веру в лучшее. Который смотрел на него, Бакуго, не как на будущего героя №1, а как на Каччана. Тот Деку, который был живым. А этот, новый, с пустыми глазами... он был чужим. И эта пустота эхом отдавалась в груди самого Кацуки, заполняя ее чем-то липким и тяжелым, чему он отказывался давать имя. Он думал, что избавился от помехи. Но вместо облегчения пришла эта грызущая, липкая тревога, от которой хотелось бить кулаками в стену, лишь бы заглушить мысль, пульсирующую где-то на грани сознания: «Что они с тобой сделали, Деку? Кто посмел погасить этот свет?» И это бесило больше всего. Потому что означало только одно - назло всем его принципам, назло его выстроенной крепости одиночества, Изуку Мидория все-таки сумел пробраться внутрь. И теперь, когда он перестал стучаться, Кацуки вдруг осознал, что в этой крепости стало слишком тихо. Слишком пусто. Слишком похоже на взгляд Деку.

***

Семь вечера. Изуку моргнул, возвращаясь из темноты собственных мыслей в темноту комнаты. За окном давно стемнело, а он так и не включил свет. Скоро должна была прийти тетя. Если она вообще придет сегодня. Изуку не хотел видеть ее - она была напоминаем о том дне, когда мир Мидории разрушился с громким треском. Все напоминало. Любые действия, слова, предметы были эхом его прошлой счастливой жизни. От этого не получится сбежать или спрятаться, но и продолжать так жить невозможно. Сидеть в темноте, боясь включить свет и увидеть знакомые стены, которые перестали быть родными после случившегося. Ждать человека, которого боишься увидеть. Дышать воздухом, который стал слишком тяжелым для легких. Мидория резко встал и направился к двери - хотелось прогуляться. Мысли кишели в голове как черви - они жрали его изнутри. Он быстро оделся и вышел. Тетя, если вообще придет сегодня, что очень маловероятно, не будет его ждать или тем более волноваться. Изуку надел наушники - они помогали отвлечься, не слышать суеты города и своих собственных мыслей. Изуку нажал play наугад, даже не глядя, что включилось. Из динамиков полилась бодрая, совершенно дурацкая попса - та, что обычно крутят в торговых центрах и супермаркетах. Навязчивый ритм, жизнерадостный голос. «Sun is shining, the weather is sweet, make you wanna move your dancing feet...» Изуку шел, не разбирая дороги, ноги сами несли его куда-то. Изуку не сопротивлялся - все равно все дороги ведут в никуда. Музыка в ушах грохотала, пытаясь заглушить червей. Иногда получалось. Он шел, считая трещины в асфальте. Одна, две, три, четыре… Крик матери и кровь, кровь, кровь… Изуку сбился со счета. Пришлось считать заново. «Don’t worry, be happy» Очень смешно.

Изуку не заметил как пришел обратно к дому. Он криво усмехнулся - если это место можно было назвать домом. Здесь не было дома с тех пор как его мать умерла. В наушниках все еще играли какие-то популярные песни, но теперь плей-лист сменился - теперь звучало что-то про любовь до гроба. Изуку стянул наушники, и тишина ударила по ушам больнее, чем любой звук. Где-то вдалеке лает собака и сигналит машина, но здесь у подъезда тихо. Как у него в душе. Он медленно поднялся по лестнице и открыл дверь. В прихожей стояло несколько пар обуви. Три пары мужских ботинок, грязных, дешёвых, брошенных как попало. Изуку скривился. Опять. Опять эти пьяные рожи, опять громкий смех из кухни, опять тётя с её "новыми друзьями", которые к утру исчезнут вместе с деньгами из кошелька и тем, что плохо лежит. Он быстро скинул кроссовки, даже не развязывая шнурки - лишь бы проскочить в свою комнату, закрыться, исчезнуть. Рука уже легла на ручку двери, когда чьи-то пальцы грубо сжали его запястье. - Куда собрался, малец? Голос был пьяным. Липким. Таким, от которого внутри всё сжимается. Изуку резко обернулся, вырывая руку. Перед ним стояли трое. Мужики лет под сорок, с мутными глазами, дешёвым перегаром и ухмылками, от которых тянуло тошнотой. Тёти нигде не было. - Я здесь живу, - выдавил Изуку, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Где тётя? - Аико-то? - Тот, что схватил его, шагнул ближе. Лысый, с щетиной и золотым зубом, блеснувшим в полумраке прихожей. - Да она нам ключи дала. Сказала: располагайтесь, мальчики, как дома. - Он хохотнул, и двое других подхватили - гнусно, пьяно. - А мы и не знали, что у неё такой племянничек имеется. Хорошенький. Изуку попятился, упёрся спиной в дверь своей комнаты. - Пойдём с нами посидишь, - второй, тощий, с длинными сальными волосами, облизнул губы. - Выпьешь, повеселишься. Чего ты всё один да один? - Идите нахуй. Слова вылетели раньше, чем Изуку успел подумать. Злость - та самая, давно похороненная, - на секунду вспыхнула в груди. Но тут же погасла, потому что вместо обычной реакции - окрика, удара, хоть чего-то - мужики переглянулись. И улыбнулись. Медленно. Хищно. - Ого, - третий, самый молчаливый, до этого просто стоявший у стены, шагнул вперёд. Коренастый, с короткой стрижкой и руками, похожими на кувалды. - А он с характером. Люблю таких. Изуку дёрнулся к двери, но ручка предательски выскользнула из вспотевшей ладони. А в следующую секунду лысый схватил его за плечо и с силой развернул к себе. - Не рыпайся, мелкий,- его дыхание ударило в лицо - перегар, дешёвый табак и что-то ещё, сладковато-гнилостное. - Мы ж по-хорошему предлагаем. Посидеть, выпить, поболтать. А если по-плохому... Он не договорил. Вместо слов его рука скользнула с плеча на шею, сжала, погладила большим пальцем кожу под ухом. Изуку передёрнуло, как от удара током. - Не трогай меня. Он попытался вырваться, но лысый держал крепко. А тощий уже подошёл сзади, прижался к спине, дыша в затылок. - Какой нежный, - протянул он. - И пахнет вкусно. Аико говорила, племянник у неё тихий, незаметный. А она не говорила, что такой сладкий. - Отвалите! Изуку рванулся с такой силой, что лысый на секунду ослабил хватку. Этого хватило, чтобы отскочить к стене, в угол, где вешалка и старое зеркало. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие жгло, в голове билась одна мысль: «бежать, бежать, бежать». Но бежать было некуда. Входная дверь за их спинами. Комната заперта. Тёти нет. И даже если она дома - она не поможет. Она никогда не помогает. - Куда ты, маленький? - Тощий двинулся к нему, растягивая губы в улыбке, от которой внутри всё переворачивалось. - Не бойся, мы хорошие. Мы тебя научи кое-чему. Взрослые дяди знают, что нужно таким хорошеньким мальчикам. Изуку вжался в стену, сжимая в руке первое, что попалось - старый зонт, забытый кем-то ещё неделю назад. Бесполезное оружие. Смешное. - Не подходите. Лысый и молчаливый засмеялись. А потом лысый кивнул, и тощий рванул вперёд. Изуку взмахнул зонтом, но его перехватили на полпути, вырвали, отбросили в сторону. Удар по лицу - не сильный, скорее пощёчина, но от неожиданности Изуку мотнул головой, на секунду потеряв ориентацию. Этой секунды хватило, чтобы его схватили за руки, прижали к стене, заломили запястья за спину. - Держи его, - голос лысого стал тише, сосредоточеннее. - Чтоб не дёргался. Тощий держал, вжимая Изуку лицом в обои, а лысый подошёл вплотную. Его рука легла на поясницу, скользнула ниже, сжала ягодицу. Изуку дёрнулся, забился, но хватка только усилилась. - Тише, тише, - лысый наклонился к самому уху, дыша тяжело и влажно. - Не хочешь по-хорошему - будет по-плохому. Нам без разницы. Мы не гордые. Его рука полезла под футболку, грязные пальцы поползли по голой коже, выше, выше, к груди. Изуку зажмурился, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, как всё тело покрывается липким холодным потом, как внутри что-то обрывается и падает в чёрную пустоту. - Нравится? - прошептал лысый, сжимая сосок, выкручивая, заставляя выгнуться от боли. - Расслабься, малыш. Будет больно только сначала. А потом тебе понравится. Обещаю. Тощий засмеялся где-то над ухом. Молчаливый стоял в стороне, но Изуку краем глаза видел, как он расстёгивает ширинку. - Давай быстрее, - бросил он лысому. - Я тоже хочу. - Всем хватит, - лысый рванул футболку вверх, обнажая живот, грудь. - Нам на всю ночь хватит. Изуку открыл глаза и посмотрел в зеркало, висящее напротив. Оттуда на него смотрел чужой мальчик. Растрёпанный, бледный, с дикими глазами и чужой рукой, залезающей ему в штаны. Мальчик, которого никто не спасёт. Которого некому спасать. «Мама, - подумал Изуку вдруг, совершенно отстранённо. - Мама, прости меня». И провалился в темноту.