Добро или зло

- Доброе утро класс, - в класс зашел учитель Танака, сухой мужчина лет 50, с голосом похожим на несмазанную дверь. - Сегодня у нас важная тема. Квадратные уравнения. Дискриминант. Откройте тетради и запишите. Изуку поднял голову с парты, на которой спал, и встав, поклонился со всеми. В этом действии было что-то успокаивающее: хотя бы где-то он не отличался, что-то делал так же, как и все. Все сели. Учитель Танака стал аккуратно чертить мелом по доске, вырисовывая формулы. Изуку открыл тетрадь. Рука двигалась автоматически: число, классная работа, тема урока. В печатках было неудобно писать, почерк был неровным, буквы прыгали, а строчки плыли. Но разве была разница? Учитель монотонно диктовал формулы, которые необходимо было записать, и Мидория машинально записывал. - Итак, пример первый. Решим уравнение: 2x² - 5x + 2 = 0. Класс зашуршал тетрадями. Изуку тоже записал, хотя рука дрожала. Он вывел формулу. Подставил значения. Дискриминант положительный. Два корня. Ответ: 2 и 0,5. Он справился за минуту. Потому что цифры - это просто. Цифры не лгут. Цифры не смотрят в глаза и не спрашивают, почему ты плачешь по ночам. Цифры не говорят: «Ты проклятие». Цифры просто существуют, подчиняясь правилам. В отличие от людей. Здесь, в мире цифр, у него все получалось. Здесь всегда было решение, здесь всегда был ответ. Жаль только, что его жизнь была квадратным уровнем. - Изуку Мидория, к доске. Парень быстро встал, чуть не опрокинув все, что было на парте, и поклонился, сгибаясь почти пополам. Слишком низко и долго. Так кланяются провинившиеся, а не отвечающие на вопрос. По классу прокатился злой смешок, а учитель, закатив глаза, раздраженно бросил: « Достаточно, Мидория. Ты не на похоронах». Изуку медленно пошел к доске. Единственное, что он сейчас хотел, это не ощущать на себе эти осуждающие, прожигающие насквозь взгляды. Путь от последней парты до доски показался бесконечно долгим. Учитель явно желал, чтобы он ошибся. От взглядов буквы прыгали, почерк был ужасным, однако решение было правильным. Он знал это. В жизни у него не находилось правильного решения, но математика всегда была надежным убежищем. Учитель посмотрел на доску и поджал губы: - Садись, все правильно. Изуку вернулся за парту. Взгляды, копошащиеся у него под кожей, исчезли. Он вздохнул с облегчением и лег головой на парту, и посмотрел в окно. Листья уже опадали - был конец октября. Изуку любил это время года: все менялось, становилось проще, лучше. Деревья сбрасывали лишнее без сожаления, без страха, просто потому что пришло время. Ветер подхватывал жёлтые и красные листья, кружил их в медленном танце, уносил куда-то за школьный забор. Он смотрел, и в груди впервые за долгое время становилось тихо. Не пусто. Именно тихо. Как будто кто-то выключил радио, которое орало помехами все эти месяцы. Один лист - ярко-рыжий, с рваным краем - прилип к стеклу. Ветер прижал его на секунду, потом отпустил, и лист улетел вверх, хотя должен был падать вниз. Изуку проводил его взглядом и чуть заметно улыбнулся. Просто лист. Просто ветер. Просто осень. Может, и я смогу? - подумал он и сам не понял, что именно имел в виду. Сможет что? Улететь? Остаться? Выжить? Мысль была зыбкой, но она была. И от этого почему-то становилось легче.

***

Кацуки бесила осень. Мокро и везде эти сраные лужи. Вчера какой-то придурок на велике пролетел мимо и обдал его водой, даже не обернулся. И холод. Холод был хуже всего. Промозглый, липкий, забирающийся под куртку. Кацуки сидел за партой, подперев голову рукой, и смотрел в окно. Деревья за стеклом тряслись на ветру, как обсосанные скелеты. Голые, уродливые. Ни листвы, ни красок - одна серость. Клён во дворе школы облетел ещё на прошлой неделе, и теперь дворник каждое утро сгребал мокрую гниющую кучу в мешки. Запах от неё шёл - сдохнуть можно. Ему не нравилось, как осенью всё умирало. Не красиво и не «романтично» - тупо дохло. Листья гнили. Трава желтела. Небо висело низкое, как грязный потолок. Солнце если и появлялось, то ненадолго и без тепла - так, для галочки. И дни становились короче. Встаёшь - темно. Из школы выходишь - темно. Как в грёбаном подвале живёшь. Он перевёл взгляд в класс. Все писали, скрипели ручками, тупили в тетради. Кто-то жевал жвачку с открытым ртом - мерзость. Кто-то шептался. Танака скрипел мелом по доске. И Деку. Деку лежал головой на парте и смотрел в окно. Прямо как он минуту назад. Но смотрел иначе. Не со злостью, не с раздражением - а с каким-то идиотским спокойствием. Как будто ему нравилось это унылое, мокрое, гниющее дерьмо за окном. Кацуки скривился. Вот уж точно - придурок. Что там можно было любить? Лужи? Грязь? Холод? Лицо Деку было бледным, как бумага, на которой он писал. И эти синяки под глазами. И эти дурацкие веснушки на носу, которые никуда не делись, сколько бы он ни выглядел как ходячий труп. Еще эти тупые перчатки на руках. Кацуки отвёл взгляд. С чего он вообще на него уставился? Все бесило. Деку бесил. Он раздражённо царапнул ручкой по тетради, оставляя рваный след. Пример был не решён. Ему было почти плевать. Он снова взглянул на Деку. Тот всё ещё смотрел в окно. Кацуки разозлился ещё сильнее. Потому что он не понимал. И не хотел понимать. Не хотел думать о том, что Деку, который вечно таскался за ним как хвост, который записывал за ним каждую мелочь в свой дурацкий блокнот, - теперь даже не смотрел в его сторону. Вообще. Как будто Кацуки не существовал. Это тоже бесило. Хотя не должно было. Плевать же. Пусть хоть под поезд бросится. Кацуки сжал ручку так, что пластик жалобно хрустнул. Он ослабил хватку. Выдохнул. К чёрту. К чёрту осень, к чёрту Деку, к чёрту этот день. Он уставился в тетрадь и попытался решить уравнение. Оно не решалось.

***

Изуку медленно шел улице, освещаемой редкими фонарями. Домой не хотелось. Там ждало разочарование и тишина его комнаты. «Бесполезный», - шептал кто-то внутри, и у Мидория не было сил спорить. Он пнул камень, глядя, как он исчезает в темноте. Было тихо, но мысли не давали расслабиться. Теперь они были похожи не на червей, а на пчел, бешенных и слепых, летящих с неимоверной скоростью и сталкивающихся. Психотерапевт на эти сравнения всегда говорил, что каждый о чем-то думает, это нормально. После этого Изуку перестал говорить с ним о том, что думает. О том, что шум в голове не смолкает даже ночью, когда тело становится ватным, а сознание продолжает пережёвывать пустоту. О том, что тишина - это вовсе не отсутствие звуков, а когда собственные мысли становятся настолько громкими, что заглушают всё остальное. О том, что иногда ему кажется, будто он кричит, но звука нет - просто бесконечный, вибрирующий гул внутри, от которого не спрятаться, не заснуть, не умереть. Но это же нормально. Все же о чём-то думают. Наушники немного помогали. Даже без музыки они создавали ощущение, схожее с погружением в воду. Ты словно находишься не здесь, а где-то в другом, лучшем мире. Мысли, никогда не исчезавшие полностью, становились тише, незаметнее. Они все еще жужжали на границе сознания, но хотя бы не так яростно. Это была не тишина, а иллюзия того, что можно существовать, а не захлебываться в себе. Однако наушники были сегодня безжалостно сожжены Кацуки и выброшены в школьный фонтан во дворе. Мидория смотрел на них ощущая привычную пустоту и легкое удивление, что Бакуго все еще тратит на него столько усилий. Он уже не пытался анализировать действия Кацуки. Икать причину. Понимать. Ему было все равно. Все равно. Это было даже не смирение. Смирение подразумевает, что ты признаешь тяжесть. Когда все равно - ты перестаешь пытаться. Изуку тогда постоял у фонтана какое-то время глядя на воду, в которой плавало то, что когда то давало ему передышку. Потом развернулся и ушел. Дома никто не ждал. Только тишина комнаты, которая накрывает с головой, и даже иллюзии погружения в воду больше не будет. Все равно.