Песнь Сирены и Яд Змеи

Сознание вернулось мучительной волной — не вспышкой, а медленным, липким приливом. Оно принесло с собой ощущение чуждости. Я лежала, уткнувшись лицом в грубый ворс ковра, и каждый мускул, каждая кость отзывались глухой, неправильной болью. Не от удара. От несоответствия. Как если бы душу, отлитую из свинца, втиснули в хрустальный футляр. Воздух был густым коктейлем из запахов: пыль старых книг, сладковатая гниль увядающих цветов за окном, воск от свечей и… что-то еще. Металлическое. Тревожное. Я вдохнула, и бархат платья, слишком тесный под мышками, сдавил грудь. Где я? Мои пальцы, тонкие и незнакомые, наткнулись на что-то прохладное. Пергамент. Я сжала его, и странным образом это ощущение стало якорем в океане хаоса. Хогвартс. Слово всплыло из тумана, неся с собой смутный образ башен и факелов. Но оно было чужим. Как и все остальное. Я заставила себя подняться. Мир качнулся, поплыл. Под ладонью, опирающейся о ковер, что-то хрустнуло — засохшая, темно-бордовая корочка. Я поднесла руку к лицу, и запах меди ударил в нос. На внутренней стороне ладони, у мизинца, прилипли крошечные следы крови. Комната представляла собой причудливый, болезненный гибрид. Бархатные, выцветшие до грязно-розового шторы боролись с летним солнцем. Рядом с радиоприемником, немым и пыльным, стояло огромное зеркало в золоченой, местами потемневшей раме. Оно не было немым. Когда моя тень упала на его поверхность, и тихий, надтреснутый голос, звучавший как шелест старых шелков, произнес: «Опять ты, Нимфадора. И в каком виде, драгоценная моя. Выглядишь так, будто тебя вывернули наизнанку и забыли вернуть. И это платье… зеленый тебя никогда не красил. Особенно с такими кругами под глазами». Нимфадора. Имя повисло в воздухе, тяжелое и чуждое, но оно было моим. Зеркало продолжало, его тон был полон ядовитого сожаления: «Помнишь, как ты пыталась перекрасить его в алый, пока мать не видела? Получился ужасный грязно-розовый. Как эти шторы. У семейства Блэков всегда был ужасный вкус к интерьерам и к именам». Мать? Я отшатнулась от него, от этого голоса прошлого. Бледная девочка — Нимфадора — в темно-зеленом бархатном платье, перешитом, натирающем шею высоким воротником. Мышиные, безжизненные волосы. Испуганные, чужие глаза. И у самого крыла носа, едва заметная, — та самая засохшая кровь. Горький, медный привкус вспыхнул на языке, как эхо. И вдруг пол подо мной словно качнулся. Не комната — память. Чужая. Она хлынула обломками, острыми и горячими, прорезая туман моего собственного недоумения. “Ты должна взять себя в руки, Нимфадора!” Голос. Женский. Четкий, холодный, отточенный, как лезвие. В нем дрожал не гнев, а страх. Глухой, застарелый ужас. “Это не безобидные фокусы. То, что ты носишь в крови… это не игрушка.” Тень в зеркале дрогнула. Мое собственное отражение на миг расплылось, и вместо него я увидела другую сцену, словно сквозь мутное, взволнованное стекло. Я (она) стояла посреди этой самой гостиной, сжав кулаки, а перед ней — силуэт высокой женщины в строгом платье. Андромеда. Ее лицо было бледным полотном, на котором мазками лежали усталость и непреклонность. — Я просто хотела, чтобы мои волосы были, как у Элис! Чтобы хоть что-то было… нормальным! — кричал чужой, срывающийся на визг голос из моей груди. — Нормальным? Твоя «нормальность» похожа на дешевый цирковой трюк. Ты думаешь, они в школе примут тебя? За это? Они увидят только уродство и непостоянство. Слова повисли в воздухе комнаты, тяжелые и ядовитые. Они обжигало, как клеймо. Боль. Не в теле, а где-то глубже. Острая, детская обида, смешанная с всепоглощающим стыдом. Желание не спорить, а исчезнуть. Если я — уродство, если моя суть — позор … тогда пусть меня не будет. Это не было мыслью. Это был инстинкт. Магический импульс, рожденный отчаянием. Воспоминание стало ярким, болезненно-четким: ощущение, как вся внутренняя сила, весь этот дикий, необъяснимый дар, сжимается в комок в центре груди, а затем — резкий, разрушительный толчок вовне. Исчезнуть. В ушах зазвенело. Я почувствовала, как слабеют ноги. В висках застучало — та же ритмичная, ноющая боль, что предвещала носовое кровотечение. Я схватилась за край зеркала. В моих синих, чужих глазах мелькнуло отражение того, старого ужаса. Я вдохнула резко, и на губах ощутился странный, двойной вкус. Соль. Соль чужих, высохших слез. И что-то еще — сладковатый, прогорклый привкус магического пепла, вкус самораспада. Так вот что я заняла. Не жизнь. Место угасшего костра, затушенного собственным отчаянием. И теперь этот пепел был на моем языке, а эхо чужой агонии — в каждом ударе моего нового, чужого сердца.