Песнь Сирены и Яд Змеи

Пепел все еще был на моем языке. Сладковатый, прогорклый привкус самораспада, вкус угасшего костра. Он въелся в слизистую, смешался с солью чужих слез, стал частью моего первого, мучительного вдоха в этом мире. Эхо той детской агонии, что разорвала душу, все еще отдавалось в ритме нового сердца — глухим, неправильным стуком под ребрами. А потом я услышала другой звук. Из-под этой липкой тишины, застрявшей в комнате, пробился сдержанный, бытовой звон посуды. Он плыл снизу, из глубины дома, и вместе с ним пришел запах — тушеного мяса, трав, домашней обыденности. Он был таким резко чужим на фоне внутреннего катаклизма, что на миг вырвал меня из оцепенения. Обед. Значит, с момента той… ссоры… прошло не больше часа. Время сжалось в тугой, болезненный комок, где прошлое, настоящее и этот горький пепел на губах сплелись в одно неразделимое целое. Мне нужно было умыться. Смыть внешние следы катастрофы, чтобы оценить масштаб внутренней. Я засунула смятое письмо с печатью Хогвартса в карман своего платья. «Куда это собралась юная леди в таком непотребном виде? — вдруг прошипело зеркало у меня за спиной. — Приличные девицы не разгуливают с кровавыми подтеками. И с таким выражением лица. Словно тебя в гробу увидели». Я резко отошла от него, лишь краем глаза зацепив отражение бледной девочки в нелепом зеленом платье, и вышла в коридор. Снизу, из кухни, поднимался густой аромат тушеного мяса с розмарином и доносились приглушенные, ровные голоса. Радио наигрывало сдержанный вальс. Андромеда была дома. И она ждала. Это ожидание висело в воздухе тяжелее пыли и сладковатого запаха увядания из гостиной. Ванная оказалась маленькой, обложенной сине-белой кафельной плиткой, потрескавшейся по углам. Зеркало здесь было обычным, молчаливым, запотевшим по краям от сырости. Я повернула кран, и холодная вода хлынула, зашипев на фарфоре. Я наклонилась, смывая с лица следы слез и крови, которые оставила та, прежняя. Вода стала розовой, потом прозрачной. Я вглядывалась в отражение. Бледная кожа, заострившийся подбородок, слишком большие синие глаза, в которых теперь горел не испуг, а холодная, сосредоточенная решимость. Решимость выжить. Во что бы то ни стало. И тогда я это увидела. У корней, у самых висков, пепельно-мышиный цвет волос начал темнеть. Не как от воды, а изнутри. Как чернильное пятно расползалось, неумолимо. От висков к макушке, по прядям, спадающим на лоб. Коричневый превращался в цвет воронова крыла, глубокий, без единого блика, поглощающий свет. Превращение заняло не больше минуты. Я стояла, не двигаясь, наблюдая, как мое новое отражение обрамляется черной, тяжелой рамкой. Это не было игрой или капризом. Это был безошибочный, физический ответ. Телесное эхо моего настроения — мрачного, сосредоточенного, чуждого прошлой розовой наивности. Волосы стали черными, как мысли, что теперь роились в этом чужом черепе. Черными, как наследие, от которого сбежала Андромеда и которого, казалось, так панически боялась ее дочь. Я вытерла лицо жестким полотенцем, стирая последние следы влаги и слабости. Отражение смотрело на меня с тем же холодным вызовом, что жило внутри. Я кивнула ему. Спускаясь в вниз, я чувствовала каждый шаг. Платье все еще натирало шею, но теперь это было не более чем тактильное напоминание — доспехи неудобны, но необходимы. Я не пыталась идти легко или красться. Мои шаги звучали четко по старым деревянным ступеням. Кухня была маленькой, теплой и душной от пара, как и подобало дому, где каждый квадратный фут должен был служить делу. Отдельной столовой здесь никогда не водилось — вся жизнь семьи Тонксов, от завтрака до вечернего чая, вращалась вокруг старого, массивного деревянного стола посреди комнаты. Сейчас на нем, под скромной потертой скатертью, уже лежали ложки и ждали своей очереди миски. Андромеда стояла у плиты, спиной ко мне, помешивая что-то в тяжелой чугунной кастрюле. Рядом, на низкой табуретке, возился Звёздочка, начищая до блеска медный чайник тряпкой, размером с него самого. Его длинные уши подрагивали в такт его движений. Андромеда услышала мои шаги на каменном полу и, не оборачиваясь, произнесла ровным, бытовым тоном: — Садись. Еда почти готова. Она повернулась, держа в руках деревянную ложку и полотняную прихватку. Ее взгляд скользнул мимо меня, привычно ища свою дочь… и затем намертво застыл. Застыл на моих волосах. Ложка с глухим стуком упала на пол, разбрызгивая горячий соус. Все краски — усталости, озабоченности, повседневной сдержанности — разом сбежали с её лица, оставив мертвенную, восковую бледность. Она смотрела не на меня. Она смотрела на черные, как ночь, как уголь, волосы. — Нимфадора… — ее голос был не шепотом, а выдохом, из которого было выкачано все воздух. Что-то тяжелое и безысходное застряло у нее в горле. — Что… Ты умылась? — выдохнула она наконец, и ее голос прозвучал странно, слишком высоко и неестественно ровно. Это была жалкая, запоздалая маскировка, и она это знала. Звёздочка лишь на мгновение оторвался от чайника, его огромные глаза равнодушно скользнули по моей новой прическе, не задерживаясь. Ему было все равно. Цвет волос, выражение лица госпожи — это были проблемы больших людей. Он щелкнул пальцами, и упавшая ложка подпрыгнула с пола, чистая и сухая, вернувшись на свою полку. Его интересовали только порядок и тишина. — Да, — ответила я просто, подходя к столу и садясь на свой стул. — Умылась. Но моего спокойного тона и этих черных волос было достаточно, чтобы сорвать ее жалкие попытки притворства. Маска нормальности треснула и осыпалась. Взгляд Андромеды, скользнув по моим черным волосам, дёрнулся в сторону, как от ожога. Она упёрлась взглядом в узор на скатерти, в стойку с горшочками, куда угодно, лишь бы не видеть этот цвет. Цвет, который принадлежал не её дочери, а призраку из её прошлого — её сестре. Беллатрисе. Сумасшедшей, фанатичной Беллатрисе. Неудивительно, холодно пронеслось у меня в голове, наблюдая, как её пальцы судорожно сжимают край стола. С такой матерью, чей единственный метод воспитания — это паническое бегство от собственной крови, девочка и выросла закомплексованной, вечно ищущей одобрения у первого встречного... чтобы потом найти его в потрёпанном жизнью нищем вроде Люпина. Андромеда сделала глоток воздуха, пытаясь вернуть контроль. Её взгляд, цепляясь за мои глаза и яростно избегая линии черных волос, был полем битвы для самой себя. В нём читалось раздражение — острое, колючее. Раздражение на меня, на эти волосы, на ту, чей призрак они вызывали. Но больше всего — на себя. На ту ссору, на те слова, которые привели к «тому, что случилось». Она не хотела повторения. Не хотела нового взрыва, после последней ссоры. — Садись за стол, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал слишком резко для приглашения. Это был приказ. Она резко развернулась к плите, сняла кастрюлю с огня, её движения были отрывистыми, шумными. Звёздочка мгновенно подсуетился, расставляя на столе миски с тихим постукиванием. Я села. Она разлила рагу, села напротив, и несколько минут в кухне стоял тяжёлый, гнетущий звук ложек о фаянс. Она ела, не глядя на меня, уставившись в свою тарелку, но я видела, как напряжена её челюсть. Наконец, она не выдержала тишины, которая гудела громче любого крика. — Письмо, — выдохнула она, отодвигая почти пустую миску. Слово упало на стол, как камень. — Из Хогвартса. Оно пришло? Или... еще нет? — Да, пришло, — ответила я спокойно. Моя рука опустилась в карман платья, и я положила чуть помятый конверт с красной сургучной печатью на деревянную поверхность стола между нами. Андромеда посмотрела на него, и её плечи чуть опустились — не от облегчения, а от новой, привычной тяжести, сменившей острый страх. Она тяжело вздохнула, потерла переносицу. — Списки книг, и прочего... — пробормотала она, глядя на конверт как на счёт из банка. — Весы и телескоп хранятся в моем старом школьном сундуке, возьмешь их. Сейчас все такое дорогое. — В её голосе зазвучала безнадёжная, бытовая досада, в которой тонули более глубокие страхи. Её взгляд скользнул ко мне, мимо чёрных волос, к глазам. Уже не такой острый, но всё ещё полный глухой, усталой тревоги. Обед проходил в почти полном молчании, прерываемом только стуком посуды. Звёздочка убрал миски, исчезнув в кладовой. Андромеда допила чай, поставила чашку на блюдце с излишней аккуратностью, и её взгляд, наконец, вновь и с непреодолимым отвращением упал на мои волосы. Она не выдержала. — И сделай уже что-нибудь с этими волосами, — выдавила она, и её голос был низким, сдавленным, полным нескрываемой гадливости. — Смотреть противно. Она резко отодвинула стул, чтобы встать. Резкое движение встряхнуло её каштановые волосы — этот искусственный, слишком ровный и тёплый цвет для ее бледности, чужой на её лице. И на миг, когда пряди отлетели от висков, я увидела. Узкую, но безошибочную полоску у самых корней. Они были черными. Глухими, как матовый уголь. Той самой чернотой, от которой она сбежала и которую теперь так яростно закрашивала. Она отвернулась к раковине, её спина была прямым, жёстким воплощением неприятия. Атмосфера в маленькой кухне, и без того тяжёлая, теперь застыла, как лёд.