Песнь Сирены и Яд Змеи

Я взялась за ручку, но не повернула ее сразу. Взгляд скользнул по комнате, по грудам детских страхов и наивных надежд, и упал на предметы, разложенные вокруг сундука. Котел с вмятиной, флаконы с засохшей мерзостью, старые книги — все это был бесполезный хлам. Или почти бесполезный. Эти вещи не имели для меня ценности, а лишь отягощали бы сундук в Хогвартсе. Флаконы нужно было вымыть. У меня не было ни умения, ни желания этим заниматься. Но кто-то должен был. Я собрала все в охапку: мантию и флаконы, сунула шкатулку под мышку и толкнула дверь. Спускаясь, я уже слышала поднимающийся из кухни гул — негромкий, мужской бас, перемежающийся короткими, отрывистыми репликами Андромеды. Голос отца. Я спустилась вниз, на порог кухни, с этой ношей из прошлого. Я остановилась на пороге. Кухня казалась еще более тесной, заполненной не только паром от кастрюль, но и присутствием еще одного человека. Тед Тонкс сидел спиной ко мне, сгорбившись над столом, на котором уже стояли простые глиняные тарелки. Он был, как и описывали воспоминания, плотным, светловолосым мужчиной. Свою мантию лекаря он уже сбросил на спинку стула — помятую, лимонного цвета. Теперь на нем был просторный домашний свитер с вытянувшимися на локтях рукавами. Он что-то рассказывал, размахивая ложкой, и его мягкий, приятный голос наполнял комнату спокойной, бытовой теплотой, которая так контрастировала с ледяной атмосферой обеда. «…и представляешь, этот бедолага гном пытался сам себе вырвать воспаленный зуб заклятием «Депулсо», привязав веревку к дверной ручке. В итоге зуб, конечно, вылетел, но вместе с половиной челюсти. Пришлось собирать и склеивать осколки». Он тихо хохотнул, и его широкие плечи задрожали. Андромеда стояла у плиты, помешивая что-то в сковороде. Ее поза была напряженной, спина — прямой дощечкой. Она не смеялась, лишь кивнула, не оборачиваясь. Ее взгляд, когда она на секунду оторвалась от готовки и скользнул по мне, был острым, как игла. Он пронзил груду вещей в моих руках, и ее губы сжались еще туже. Тед, уловив смену в ее молчании, обернулся. Его лицо, круглое и добродушное, с усталыми морщинками у глаз, тут же озарилось широкой, искренней улыбкой. — Малышка! — воскликнул он, и в его голосе не было ни капли той натянутой осторожности, которой пропитана была Андромеда. Была простая, усталая радость. — Как ты? А мама говорит, у вас тут… — Он замолчал, его взгляд, скользнув по моему лицу, вдруг зацепился за волосы. Улыбка на миг застыла, сменилась легким недоумением. — Ого. Новый образ? Темновато, конечно… но солидно. Прямо как у твоей матушки, когда мы в Хогвартсе учились. — Он бросил быстрый, теплый взгляд на спину Андромеды. — Помнишь, Дром? На втором курсе... Громкий, резкий стук фаянса о дерево заставил нас обоих вздрогнуть. Андромеда с силой поставила на стол тарелку с жареной картошкой. Звук был похож на выстрел. — Отдай флаконы и мантию Звёздочке, — произнесла она, не глядя на меня. Голос был низким, ровным, но в нем дрожала тонкая струна стали. — Он помоет флаконы и перешьет мантию по твоей мерке. Котлом тоже займется, если сможет выправить. Вот прекрасно, промелькнула мысль. Начало школьной карьеры — в мантии, перешитой из старой материнской тряпки. Великолепно. Андромеда наконец повернулась, и ее глаза, холодные и непроницаемые, уставились на шкатулку у меня подмышкой. В них читалось требование — положить это немедленно, убрать с глаз долой, вернуть в небытие сундука. Я не стала торопиться. Мои пальцы легли на потертую крышку шкатулки. — А это? — спросила я тихо. Тед перевел взгляд с моих черных волос на деревянную коробочку, и его добродушное лицо смягчилось, на глазах выступила теплая, далекая грусть. Уголки его губ дрогнули в слабой, ностальгической улыбке. — О… это же те самые, — прошептал он с таким видом, будто увидел не старые письма, а призрак своей юности. — Те, что я писал… когда мы с мамой только начали встречаться. Ты их нашла? Я думал, они давно… — Нимфадора, иди уже мыть руки! — голос Андромеды вспорол воздух, как нож. Он не был криком, но в нем стояла такая безупречная, не оставляющая пространства для возражений команда, что даже Тед вздрогнул. Его ностальгическая улыбка растаяла, смытая волной суровой реальности. — Да-да, конечно, — забормотал он, поднимаясь. — Руки. Гигиена. Это важно, иди. Андромеда молча указывала глазами на угол, где, свернувшись на табуретке, сидел Звёздочка, его огромные глаза безразлично наблюдали за сценой. Я медленно подошла к домовому эльфу и опустила в его костлявые, вытянутые руки тяжелую мантию и кожаную сумку с флаконами. Он принял их молча, лишь кивнув. Шкатулку я поставила на край стола, прямо на потертую скатерть, между тарелкой с хлебом и солонкой. Не пряча. Не убирая. Просто оставила там, где ее будет видно. Андромеда замерла. Казалось, даже пар над сковородой перестал клубиться. Ее лицо стало маской из холодного мрамора. Затем она резко дернула головой, хватаясь за половник, и с яростью начала разливать по мискам густой овощной суп. Ложка громко звенела о фаянс. Что в этой шкатулке причиняло ей такую боль? Только ли ссора и мой бунт, как открытая рана? Или сами эти письма, эти засохшие полевые цветы? В них был заключен не просто юношеский пыл. В них была обещанная жизнь. Та жизнь, ради которой она все бросила. Тот самый идеализированный «рай в шалаше», где любовь должна была победить бедность, осуждение и серые будни. А шалаш превратился в этот тесный дом, и тревогу за дочь, которая не вписывалась ни в один из ее планов. Шкатулка была вещественным укором? Она напоминала о том, как прекрасны были иллюзии, и как горько пахнет их прах? Или, может быть, это просто ее характер — ядовитый и непреклонный? А может все вместе… Я подошла к раковине. Холодная вода омыла мои ладони, смывая невидимую пыль с сундука и привкус старой бумаги. Я смотрела в потемневшее от влаги и времени окно над раковиной, где отражалась сцена в кухне: сгорбленная спина отца, жесткий профиль матери, маленькая деревянная шкатулка на краю стола — молчаливый свидетель разбитых мечтаний. Ужин был сервирован. Пьеса продолжалась. Я вытерла руки и пошла к своему стулу, готовая занять за столом свое место. Я села на свой стул. Дерево скрипнуло подо мной. Жесткое сиденье, слишком высокое для моего роста, заставляло ноги висеть в воздухе, а платье больно впилось в подмышки. Я попыталась пристроить локти на столе, но Андромеда бросила на них холодный взгляд, и я убрала руки на колени. Тед увлеченно размахивал ложкой. Картошка на тарелках дымилась, издавая простой, успокаивающий запах жареного лука и жира. — Так, значит, завтра, — начал он, и его усталое лицо озарилось оживлением, — у меня выходной, и мы с тобой, малышка, отправляемся в самое сердце волшебного Лондона! Отправимся на Косую аллею с утра, пока толпа не нахлынула. Палочку купим в «Олливандере», книги… и мантию, если Звёздочка не управится… Да и зимняя мантия тоже нужна… Он говорил с такой теплотой, словно вел меня не в магазины, а на праздник. Его энтузиазм был густым, как бульон в моей тарелке, и таким же чуждым моему нынешнему состоянию. — Книги, — раздался ровный, режущий голос Андромеды, — лучше взять в «Дрожащем пере». Там дешевле, и переплеты крепче. Зачем переплачивать «Флориш и Блоттс» за позолоту на корешках и запах новой бумаги, который все равно выветрится через неделю? Она не смотрела ни на кого, аккуратно размешивая ложку в своей тарелке. Каждое ее слово было взвешено, как ингредиент для ядовитого зелья. «Дрожащее перо», — мысленно передразнила я ее сухой тон. Воодушевляющая перспектива. Пахнущие плесенью страницы с чужими каракулями на полях. Идеально. — И не забудь взять со своей комнаты зеркало, — добавила Андромеда, наконец подняв на меня взгляд. Я замерла с ложкой на полпути ко рту. — Зачем? — вырвалось у меня. — Да оно огромное. В сундук не влезет, даже если вещи выбросить. — Кто-то же должен напоминать тебе расчесываться и чистить зубы, — отрезала она. — А то с твоей новой… склонностью к мрачным тонам, превратишься в растрепанную ворону. Оно уменьшается до карманного размера. Звёздочка потом покажет, как это делается. Меня обдало волной возмущения. Это уже было слишком. Надзиратель в моей же комнате, который теперь будет путешествовать со мной? — С расчесыванием и зубами я, думаю, и сама в состоянии справиться, — прозвучал мой голос ровнее, чем я ожидала. — Не обсуждается, — сказала Андромеда, и в этих двух словах прозвучал окончательный приговор. Она допила последний глоток чая из кружки, легкий стук которой о блюдце прозвучал неприлично громко в тишине кухни. Не обсуждается. Как и всё в этом доме, что было связано с ее прошлым. Парадокс бился в висках тупой болью: она порвала со своей семьей, вычеркнула имя Блэков, но их призраки управляли каждым ее шагом. Точнее, ее шагами по моей спине. Черные волосы — цвет Блэков, вызывали в ней ярость. Но зеркало… зеркало было другим. Наследие дома Блэк, оно напоминало о том кто ты и как ты должен выглядеть, чтобы быть достойным. Каждое утро и каждый вечер — сверкающая, холодная проверка на соответствие стандартам. Она бежала от их мира, но их методы, их маниакальный контроль над внешностью, превращенный в инструмент дисциплины, она прихватила с собой, как чемодан без ручки. Бросить жалко, а нести тяжело. И вот теперь этот чемодан впихивали мне. «Превратишься в растрепанную ворону». Не «будешь неряхой», не «заболеешь». Именно — ворону. Недо-Блэка. Она ненавидела, когда я напоминаю ей о них, но всеми силами старалась, чтобы я не опускалась до небрежности, до «позора». Железная леди в изгнании, строящая свою крошечную, убогую империю на обломках отвергнутых догм. Я сидела, чувствуя, как нарастает знакомый, тошнотворный ком в горле. Неудивительно, что та Нимфадора — девочка, чью кожу я теперь носила, — выросла с вечным содроганием перед собственным отражением. Зеркало было не помощником, а прокурором. Мать — судьей. И вердикт всегда был один: недостаточно. Недостаточно аккуратна, недостаточно... правильна. Какой ужасной должна была быть ее жизнь здесь, в этой клетке с розовыми шторами, под двойным надзором — холодных глаз Андромеды и бездушной поверхности зеркала. Это были идеальные условия, чтобы взрастить либо сломленную куклу, либо бунтаря, ненавидящего самого себя. Затем Андромеда встала. Ее движения были резкими. Она прошла к столу, протянула руку — длинные, узкие пальцы схватили деревянную шкатулку, будто подбирая со стола ядовитую змею, — и, не сказав больше ни слова, вышла из кухни. Ее шаги затихли на каменных ступенях, ведущих наверх. За ней тянулся невидимый шлейф ледяного неодобрения. Тяжелое молчание повисло в воздухе. Тед тяжело вздохнул, потер ладонью лицо. Потом он посмотрел на меня через стол. Усталые морщинки у его глаз смягчились, а в самом взгляде промелькнуло что-то похожее на сочувствующую усмешку. Он наклонился чуть ближе и сказал тихим, заговорщическим шепотом, который, казалось, боролся с давящей тишиной дома: — Ну… ты же можешь просто… забыть достать зеркало из сундука в Хогвартсе. Вытащишь, скажем, только на каникулы. Я смотрела на него секунду, затем медленно кивнула. Ничего не сказав. Это был не сговор, а просто молчаливое признание возможности. Маленькая щель в железной воле Андромеды. Поднявшись, я отнесла свою тарелку к раковине. — Я пойду, — тихо сказала я. — Спи спокойно, малышка, — отозвался Тед, его голос снова стал мягким, усталым. — Завтра большой день. Лестница наверх встретила меня знакомым скрипом. Каждая ступенька отзывалась эхом в пустом, узком пространстве. Моя комната встретила меня все тем же коктейлем запахов: пыль и увядание. Мои глаза сразу же нашли зеркало. Оно стояло на своем месте, темное, зловещее, золотая рама отсвечивала в полумраке тусклым, маслянистым блеском. Оно молчало, выжидая. Но я чувствовала на себе его немой, критикующий взгляд. Я отвернулась, подошла к окну. Через грязно-розовую ткань штор просвечивали редкие огни ночной улицы. Я прижалась лбом к холодному стеклу. Завтра — Косая аллея. Палочка. Книги. Новый сундук. Школа. Все это было гигантским, чужим механизмом, в который меня вставляли, как винтик. А внутри тихо клокотало что-то иное — обрывки чужих воспоминаний и леденящее знание о будущем. Я глубоко вдохнула, выдохнула. На стекле от моего дыхания появилось мутное пятно, скрывшее огни снаружи. Завтра. Пока нужно было просто дожить до завтра и не сорваться в истерику…