Песнь Сирены и Яд Змеи

Ночь была тревожной. Сон кружил на краю сознания, как летучая мышь за шторой, не решаясь опуститься в колодец памяти, где плавали осколки двух жизней. Первый луч утра, бледный и жидкий, как чай без заварки, еще только крался по крышам, когда тишину разрезал голос. Негромкий, но настойчивый, проникающий прямо в мозг, как тонкое лезвие. — Семь утра. Время для юной леди подниматься и приводить себя в порядок. Солнце еще спит, но долг не дремлет. Я замерла, не открывая глаз. Голос был знакомым — тот самый, ядовито-сладкий шелест старых шелков. Зеркало. — Не притворяйся, что не слышишь. Вижу, как дрожит твое веко. Порядочные девицы встают с рассветом, чтобы уделить внимание своей внешности. А с такой внешностью… о, с такой внешностью работы предстоит немало. Я резко открыла глаза. В полумраке комнаты зеркало было лишь темным пятном, но в нем уже чувствовалось липкое внимание. Оно работало будильником. Еще один изящный механизм контроля в этом доме. — Ну вот, уже лучше, — протянуло оно, когда я села на кровати. — Но осанка, детка, осанка! Спина прямая, плечи расправлены. Ты же не гоблин, в конце концов. И волосы… чертополох благородный... возьми уже гребень! «Хватит! Я и без тебя знаю что делать, — пробурчала я, спуская ноги с кровати. — Можешь отключить свой лекторский режим». Зеркало фыркнуло, но умолкло, удовлетворенное тем, что выполнило свою первую утреннюю задачу — подняло меня. Его молчание было зловещим, полным ожидания следующего промаха, который можно будет прокомментировать. В зеркале я увидела свое отражение — бледную девочку в простой ночной сорочке, с черными, как смоль, волосами, растрепанными после беспокойного сна. Я подняла руку, дотронулась до пряди у виска. Шелковисто-прохладная, живая. Взгляд в зеркале был все тем же — сосредоточенным, чужим. Я медленно провела пальцами по волосам, пытаясь пригладить непокорные пряди, но они тут же возвращались на место. — Гребень, дитя мое, гребень! — не выдержало зеркало. — Пальцы — инструмент для дикарей. На тумбочке слева лежит серебряный. Им пользовались дамы нашего рода еще при королеве Виктории. Не потеряй. Я вздохнула, взяла указанный гребень. Холодный, тяжелый, с витыми узорами. Он болезненно дергал спутанные волосы, но я методично, прядь за прядью, привела их в относительный порядок. Черная масса стала гладкой, тяжелой, еще больше подчеркивая бледность кожи и синеву глаз. Зеркало, наблюдая за процессом, наконец замолчало, одобрив результат. Его золоченая рама в утреннем свете выглядела не зловещей, а жалкой — потертой, с облупившейся краской. Как и моя вчерашняя ярость, казалось, выдохлась, оставив после себя лишь усталость. Пол был холодным, даже сквозь ворс ковра. Подойдя к окну, я резко дёрнула за шнур — шторы, подняв облако пыли, разъехались с противным шелестом. Стекло было холодным и мутным. За ним открылся вид на серую, узкую улицу. Небо было пасмурным, низкие облака затягивали его свинцовой пеленой. Идеальный день для покупок. Одеваться пришлось в платье — не вчерашнее зеленое, а голубое хлопковое с мелкими розочками, висящее на спинке стула. Другого приемлемого для выхода в свет (вроде брюк, о которых я смутно мечтала) у «юной леди» не нашлось. Это платье хотя бы не натирало шею. Я надела его, ощущая, как ткань скользит по коже, и застегнула мелкие пуговицы спереди. — Чистка зубов, — напомнило зеркало ледяным тоном, стоило мне бросить в его сторону взгляд, собираясь выйти. — Дыхание свежее, улыбка безупречная. Основа благородных манер. И уши тоже не забудь. Я стиснула зубы и, не отвечая, вышла в коридор, направляясь в ванную. Из кухни доносились приглушенные голоса — низкий, спокойный бас Теда и короткие, отрывистые реплики Андромеды. Обычный утренний звуковой фон этого дома. Почистив зубы ледяной водой, которая взбодрила лучше любого кофе, я спустилась вниз. Скрип ступеней под ногами возвестил о моем появлении. На кухне за столом сидел Тед. Перед ним дымилась тарелка с яичницей и беконом. Он выглядел собранным, в простой, но чистой рубашке и темном жилетке, и улыбнулся мне, увидев в дверях. Андромеды не было видно, но ее присутствие ощущалось в идеальном порядке на столе, в ровно разложенных салфетках и в густом аромате кофе, который она, судя по всему, только что сварила. В воздухе висело ее незримое, оценивающее внимание. Внизу пахло кофе и жареным беконом — густой, жирный запах, которые казались слишком грубыми для моего сжавшегося желудка. Я села за стол напротив отца. Звёздочка тут же подсуетился, поставив передо мной тарелку с тем же набором: яичница, ломтики бекона, подгорелый с краю тост. — Не выспалась, малышка? — Тед отложил свою вилку, его взгляд стал внимательным, мягким. — Под глазами тени. Нервничаешь? Я пожала плечами, ткнув вилкой в желток. Он лопнул, и вязкая желтая масса растеклась по тарелке. — Покупки к школе тебя взбодрят, — ободряюще сказал он. — Новые вещи, палочка… это же волшебно! — Ага, — пробормотала я, взяв бутылочку с кетчупом. Красная, густая струя с шипением вырвалась и упала на край тарелки. Я механически принялась размазывать ее вилкой по белку, создавая абстрактные, кроваво-розовые разводы. — Волшебно, — повторила я без интонации, глядя, как кетчуп смешивается с желтком, образуя неприятный оранжевый оттенок. Андромеда появилась в дверях кухни. Она была уже одета для выхода — в строгое серо-синее платье и легкую мантию. Ее волосы, тот самый искусственный каштановый цвет, были собраны в тугой, безупречный узел. Взгляд ее, холодный и оценивающий, скользнул по моей тарелке, по моим все еще черным волосам, и губы ее сжались. — Давайте быстрее, — произнесла она ровно. Ее голос резал утреннюю духоту, как лезвие. — Не хочу попасть в пик, когда будет не протолкнуться на Косой аллее. И в «Олливандере» могут быть очереди. Она говорила о толпе, как о стихийном бедствии, которого надо избежать любой ценой. Тед поспешно доел свой завтрак, отпил последний глоток кофе. — Ну что, Нимфадора, — сказал он, вставая и хлопая себя по животу. — Ты готова? Я взглянула на свою тарелку. Яичница и бекон, изуродованные кетчупом, выглядели отвратительно. Я отодвинула тарелку. — Ага, — сказала я, вставая. Голос прозвучал плоским, чужим. Летучим порошком, как выяснилось, хранилась в гостинной на каминной полке в маленькой фарфоровой шкатулке в форме совы. Камин в гостиной был скромным, черным от сажи, явно редко использовавшимся для обогрева. Тед взял щепотку серебристого порошка из шкатулки. — Главное, — сказал он, обращаясь ко мне с напускной серьезностью, которая не могла скрыть нервной смешинки в голосе, — говори адрес четко и внятно. И стой прямо. А то, размажет по всей каминной сети от Лондона до… ой. Андромеда локтем, коротким и резким, ударила его в бок. Удар был несильным, но полным такого ледяного неодобрения, что Тед вздрогнул и замолчал. — Не слушай отца, — сказала она, глядя прямо на меня. Ее глаза были двумя кусками серого льда. — Не будет такого. Просто четко произнеси: «Дырявый котел». Все. Она первая шагнула к камину. Быстро, без тени сомнений, она бросила порошок в холодную золу под решеткой. Пламя вспыхнуло не красным, а изумрудно-зеленым, высоким и бесшумным. Оно не пожирало дрова, а просто стояло столбом, мерцая холодным, неземным светом. Андромеда, не оглядываясь, шагнула прямо в него. — Дырявый котел, — четко произнесла она, и зеленое пламя поглотило ее, сверкнув ярче на миг. Затем она исчезла, и пламя снова стало просто высоким зеленым столбом. Наступила моя очередь. Тед протянул мне шкатулку. Порошок был прохладным и скользким, как мелкий песок из серебра. Я взяла щепотку. — Четко произноси адрес, — сказал Тед. Я подошла к самому краю камина. Жар от зеленого пламени был не огненным, а странным, колючим, как статическое электричество. Оно тянуло меня, вибрировало в костях. Я бросила порошок под ноги. Мир взорвался изумрудным светом. Я вошла в пламя. Оно не жгло, но обволакивало. — ДЫРЯВЫЙ КОТЕЛ! — выкрикнула я, максимально четко. Камины, сотни каминов, проносились мимо, как окна в промчавшемся поезде. Меня кружило, дергало, тянуло вперед с неумолимой силой. Меня выплюнуло. Не плавно, а с отвратительным рывком, будто невидимая рука схватила за шиворот и швырнула вперед. Я вылетела из другого камина, споткнулась о неровный каменный пол и едва удержалась на ногах, ухватившись за грубый деревянный стол. В ушах звенело. В глазах плавали зеленые круги. Я стояла, дыша тяжело, в полумраке задымленной комнаты. Воздух пах пивом, жареным луком, влажной шерстью и пылью веков. Это был «Дырявый котел». И где-то рядом, поправляя мантию, уже ждала Андромеда. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне, проверяя, все ли конечности на месте. Я выпрямилась, отряхнула ладони. Где-то позади, с легким покашливанием, из зеленого пламени вышел Тед. Первый этап был пройден. Я кивнула Андромеде, давая понять, что все в порядке. Внутри все еще звенело, но теперь к этому звону примешивалось что-то еще — сдавленное, колючее нетерпение, пробивавшееся сквозь ледяную скорлупу. Школьные покупки. Палочка. Косая аллея. Где-то за стенами этой темной таверны она уже была. Тот самый мир из детских книжек с розовыми обложками, который теперь предстояло увидеть своими глазами. Не как мечтательной девочке, а как мне. Но даже сквозь всю горечь и отчуждение, в самой глубине, дрогнула тонкая струна — чистое, неистребимое детское любопытство к чуду. Одно дело — знать. Другое — увидеть, потрогать, услышать гул той самой, настоящей магической жизни. Я сделала шаг вперед, к выходу из бара, за которым смутно угадывался шум улицы