Песнь Сирены и Яд Змеи

В конце главы 6.1 есть небольшая нестыковка: Олливандер вручает Нимфадоре палочку в коробке, но уже в следующем абзаце она оказывается у неё в кармане (будто коробка «магическим» образом исчезла по пути). Давайте условимся, что момент, когда она достала палочку и убрала её в карман остался «за кадром». Если заметите ещё какие-то несоответствия — смело пишите. Все замечания помогают сделать текст лучше. Глава 7 Возвращение домой через каминную сеть было, как всегда, стремительным. После того как я бросила щепотку порошка в огонь «Дырявого котла» и выкрикнула «Тонкс!», мир схлопнулся в раскалённый вихрь. Мелькание чужих каминных полок, оглушительный рёв в ушах и запах пепла. Я не удержала равновесие и вывалилась из нашего камина в гостиной прямо на каменный пол, едва не выронив палочку из кармана. Звёздочка появился мгновенно, беззвучно, лишь длинные уши подрагивали. Он щёлкнул пальцами, и сажа осыпалась с моего голубого платья, оставив после себя лишь слабый запах гари, который быстро растворился в других, домашних ароматах. Пахло тушёной говядиной с лавровым листом и тимьяном, тёплым хлебом — Звёздочка, видимо, приготовил обед и успел кое-что прибрать. И под этим уютным слоем, как всегда, лежала та самая тяжёлая, напряжённая тишина, которая всегда висела в доме поверх любых звуков. Из зелёного пламени, с лёгким хлопком, возник Тед. Он вышел увереннее, лишь покачнувшись, и сразу потянулся, расправляя плечи под потрепанной мантией. — Уф, никогда не привыкну к этой круговерти, — проворчал он добродушно, но его взгляд тут же нашёл меня на полу. — Всё цело, малышка? Я лишь кивнула, поднимаясь и отряхивая колени. В кармане платья палочка тихо излучала тепло, словно пытаясь успокоить. Андромеда вышла из камина последней, безупречно прямо, лишь смахнув невидимую пылинку с рукава. Её лицо было маской ледяной усталости. — Звёздочка, положи покупки в комнату Нимфадоры, — сказала она, не глядя на нас, и направилась на кухню, скидывая серую дорожную мантию. Мы послушно двинулись за ней. На кухне было душно от пара, исходящего из тяжёлой чугунной кастрюли на плите. Запах еды здесь был гуще, наваристее: тушёное мясо, коренья, трава душицы — запах домашней обыденности, который почему-то всегда казался чужим, приготовленным для каких-то других, незнакомых людей, а не для нас. Андромеда подошла к старому буфету, открыла нижнюю дверцу и достала оттуда длинную, узкую коробку из тёмного дерева с серебряной застёжкой. Она поставила её на кухонный стол с глухим стуком. — Палочку, — сказала она, поворачиваясь ко мне. Её голос был ровным, без колебаний. Я нерешительно сжала в кармане тонкую рукоять из красного дерева. Её вес, её баланс, её тихое золотистое жужжание в крови — это было единственным утешением за весь этот долгий, изматывающий день. Расстаться с этим сейчас казалось неправильным, предательским. — Я… — Палочку, Нимфадора, — повторила Андромеда, и в её глазах вспыхнула знакомая стальная искра. — Сейчас же. — Дорогая, может, дать ей немного привыкнуть? — мягко вступил Тед, ставя на стол коробку с ингредиентами для зелий. — Они только что нашли друг друга. Это важный момент. — Именно поэтому, — отрезала Андромеда. Она не повышала голос, но каждое слово било, как хлыст. — Ей одиннадцать лет, и она не держала в руках ничего опаснее вилки. А теперь у неё в кармане лежит орудие, способное при неверном движении или эмоции превратить эту кухню в груду щепок. Или того хуже. — Она посмотрела прямо на меня. — Клади. Мои пальцы, казалось, онемели. Я медленно вытащила палочку. На мгновение солнечный луч из окна упал на неё, подчеркнув красноватые прожилки в дереве, тёплый блеск рукояти. Она была красивой. И моей. И сейчас я должна была отдать её. Связь вспыхнула с новой, почти болезненной силой — она была частью меня, продолжением руки и воли. — Но… — В коробку. Сейчас. — Андромеда сделала шаг вперёд. Её тень упала на стол, поглотив луч света. — Или ты думаешь, это игрушка? Красивая палочка для красивых заклинаний? Ещё не хватало, чтобы ты, размахивая ею от скуки, взорвала свою комнату или, не дай Мерлин, себя. Последние слова она выдавила сквозь зубы. В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь тихим шипением пара из-под крышки кастрюли. Даже Звёздочка, наливавший чай в фарфоровые чашки, замер на мгновение, и его огромные, влажные глаза бесстрастно скользнули по нам. Тед вздохнул, и его плечи опустились под невидимой тяжестью. — Она права, малышка, — сказал он с искренней горечью. — Год назад к нам в отделение попал мальчик… его собственная палочка выстрелила Отталкивающим заклинанием, когда он разозлился на сестру. Снесло половину стены. Ему повезло — отделался сломанной рукой и шрамом на щеке. Его сестре… не так повезло. — Он провёл рукой по лицу, и на мгновение я увидела в его глазах не усталого лекаря, а тень настоящего ужаса. — Лучше слушай маму. Палочка — это ответственность. Сначала — правила. Потом — волшебство. Их слова, их страх были логичны. Я понимала это умом. Но сердце во мне сжалось в ледяной ком, а на смену пониманию поднялся вялый, бессильный гнев. Они оба, вместе, единым фронтом, отнимали у меня единственное настоящее, что у меня было. Я чувствовала, как волосы на затылке тяжелеют и холодеют, возвращаясь к иссиня-чёрному оттенку. Предательство своих же волос. — Я не собираюсь ничего взрывать, — сквозь зубы процедила я, но протест выдохся, не начавшись. Пальцы всё же разжались. Я медленно, с ощущением, будто отрезаю часть себя, протянула руку и положила палочку на бархатную подкладку коробки. Тёмный, выцветший бархат почти поглотил её тёплое сияние. Я не стала смотреть, как мать захлопывает крышку. Щелчок серебряной застёжки, холодный и финальный, прозвучал как приговор. Ну вот. Только что держала в руках. Только что чувствовала, как магия течёт по жилам, тёплая и живая. И всё. Пустота. Андромеда взяла коробку. — До Хогвартса остался месяц, — заявила она, и её голос снова приобрёл оттенок холодной, методичной решимости. — И за этот месяц я покажу тебе основы. Как правильно держать палочку. Как за ней ухаживать. Базовые движения. Как не выколоть себе или кому-нибудь ещё глаз при неосторожном размахивании… зная твою врождённую неуклюжесть. Мы начнём завтра. После завтрака. В саду. Она повернулась и вышла из кухни, унося с собой коробку и последние остатки того короткого чуда, что случилось сегодня. Я стояла, сжав пустые, внезапно холодные ладони, глядя на потертую скатерть. Запах тушёного мяса стал приторным и тошнотворным. Тед тяжело опустился на стул. — Не сердись на неё, — тихо сказал он, но его слова повисли в тяжёлом, душном воздухе, не находя отклика. Я не ответила. Я просто слушала, как шаги матери стихают наверху, как скрипнет дверь её комнаты. Месяц. Тридцать дней уроков под ледяным, критическим взглядом. Но это также были тридцать дней до Хогвартса. До свободы. До своей собственной магии. Звёздочка начал расставлять на столе тяжёлые тарелки. Звон посуды был единственным звуком, пока Тед смотрел в пространство, уставший и притихший. — Иди переоденься, малышка, — наконец сказал он, встретившись со мной взглядом. — И не забудь помыть руки с мылом. Знаю, знаю, скучно, но после Косой аллеи — обязательно. Я кивнула, без слов поднявшись со стула. Мои ноги сами понесли меня вверх по лестнице, подальше от духоты кухни, от запаха еды, от этого ощущения поражения. В своей комнате воздух был неподвижным и спёртым, пропахшим пылью старых книг, сладковатой гнилью увядающих за окном георгин и воском от вчерашней свечи. Я закрыла дверь, прислонившись к ней спиной. — О, и кто это вернулся с видом, будто на прогулке наступил в навоз единорога? — раздался из угла тихий, надтреснутый голос, полный яда. Я вздрогнула. Зеркало. Я совсем про него забыла. Огромное, в золочёной, местами потемневшей раме, оно стояло рядом с пыльным радиоприемником, подобно тёмному порталу в иной, болтливый и зловредный мир. — Леди, — прошипело оно, и его тон напоминал шелест старых шелков, — остаются невозмутимыми даже в печали. А не ходят с лицом, будто съели лимон целиком. Ваша прабабка, Вайолетта Блэк, могла бы вам это рассказать, если бы её портрет не предпочёл отворачиваться при виде такого… упадка. — Отстань, — буркнула я, отталкиваясь от двери и направляясь к сундуку. Мне было не до его колкостей. — «Отстань»? Какие манеры! Хотя чего ещё ждать от того, кто… — зеркало продолжило что-то бубнить, но я уже не слушала. Пальцы сами нашли пуговицы на новом платье. Я расстегнула их и с силой стянула голубую хлопковую ткань с розочками через голову. Утром она казалась такой лёгкой и свободной, а теперь была лишь символом тягостного дня, заляпанным сажей с каминной сети. Я швырнула её на жесткую шерстяную подушку, от которой пахло пылью и дешевым мылом, и потянулась к спинке стула, где висело моё повседневное, тёмно-зелёное бархатное платье. Оно село ещё теснее, чем прежде. Бархат натянулся на плечах, врезаясь в кожу, а высокий воротник буквально впился в шею, когда я попыталась его застегнуть. Я зашипела от раздражения. — Очевидно, ваш рост решил пойти вразрез с гардеробом, — не унималось зеркало. — Или аппетитом. В наше время юные леди умели контролировать и то, и другое. — Да оно мало мне, чёрт возьми! — выпалила я, отчаянно дёргая за тесный боковой шов. Бархат издал угрожающий треск. В этот момент в дверь постучали — два чётких, отрывистых удара — и, не дожидаясь ответа, вошла Андромеда. Она уже сменила дорожное платье на простое домашнее из жёлтого хлопка. В руках она несла аккуратно сложенную мантию, которую перешил Звёздочка, и вымытые им же флаконы для зелий. Её взгляд мгновенно оценил обстановку: меня, борющуюся с платьем, брошенное новое платье на кровати, выражение моего лица. — Если оно мало, почему не сказала Звёздочке? — спродила она, кладя вещи на комод. Её голос был ровным, деловым. — Он мог бы ослабить швы. Или перешить другое. Я пожала плечами, уткнувшись взглядом в трещинки на каменном подоконнике. Сказать Звёздочке? Мысль даже не приходила в голову. В последнее время она была занята экзистенциальным кризисом и осмыслением тленности бытия, а не такими приземлёнными вещами, как перешив платья. Андромеда вздохнула. Её шаги, лёгкие и неслышные в тапочках, заскользили по грубому ворсу ковра. Она осматривала комнату, её привычный, холодный взгляд выискивал беспорядок, пыль, малейшее отступление от нормы. И нашёл. Она остановилась неподалёку от радиоприёмника. Её поза застыла, стала ещё прямее, если это было возможно. — Нимфадора, — сказала она, и в её голосе появилась новая, ледяная нота. — Что это? Я обернулась, проследив за её взглядом. На потертом ковре, рядом с ножкой кровати, темнело небольшое, но заметное пятно. Засохшая, темно-бордовая корочка. Внутри всё сжалось. Я совсем забыла. — Кровь, — тихо сказала я. — Из носа шла. Вчера. Я… забыла. — Забыла, — повторила Андромеда. Она не повышала голос, но каждое слово обретало вес свинца. Она медленно повернулась ко мне, и её бледное лицо было не просто строгим. Оно было… опасным. — И что я тебе говорила насчёт оставления волос, крови, ногтей и прочего? С самого первого дня, как ты проявила магию? Или ты хочешь, чтобы этим кто-то воспользовался? Она сделала шаг ближе, и её тень накрыла меня. В комнате стало тесно и душно. — Видимо, помимо основ обращения с палочкой, тебе придётся повторить и основы безопасности, — продолжила она, и её речь была отточенной, как лезвие бритвы. — В магическом мире, Нимфадора, любая часть твоего тела, оказавшаяся не при тебе — выпавший волос, состриженный ноготь, капля крови на платке — может быть использована против тебя. В зельях. В проклятьях. В отслеживающих заклинаниях. Особенно, — она сделала едва заметную паузу, — для таких как мы. Для тех, у кого есть… недоброжелатели. Или «любопытные» родственники. Её слова повисли в воздухе, тяжёлые и зловещие. За окном шуршали увядающие листья. Зеркало в углу хранило язвительное молчание, наслаждаясь зрелищем. Я чувствовала, как по спине пробегают мурашки. Это было не просто нравоучение. Это был урок выживания, преподанный ледяным тоном. — Я поняла, — выдавила я, глядя на пятно. Оно внезапно казалось не просто следом неловкости, а доказательством моей уязвимости, моей глупости. Андромеда молча достала из складок своего платья тонкую, светлую палочку. Она небрежным, но точным движением взмахнула ею в сторону пятна, тихо произнеся: «Терджио!». Из кончика палочки вырвалась слабая золотистая струйка света. Она коснулась засохшей корочки, и та буквально испарилась, не оставив и следа на ворсе. От ковра на секунду потянуло запахом озона и чистоты. — Этому я тоже тебя научу, — сухо сказала Андромеда, пряча палочку. — Но сначала — дисциплина. И осознание последствий. Она ещё раз окинула меня взглядом — с головы до ног, в этом дурацком, тесном платье, с лицом, на котором, как мне подсказывало зеркало, было написано всё, кроме «невозмутимости леди». — И переоденься во что-нибудь… приличное, — добавила она, уже поворачиваясь к выходу. — Обед через десять минут. Не опаздывай. А это платье отдай Звёздочке. Дверь закрылась за ней беззвучно. Я осталась одна, если не считать ядовитого присутствия в золочёной раме. Тридцать дней до Хогвартса. Тридцать дней уроков, нотаций, этого вечного, давящего контроля. Свобода казалась невероятно далёкой. Я подошла к тому месту, где было пятно. Ковер был идеально чист. От пятна, сметённого заклинанием матери, не осталось и следа. Так же легко она могла стереть и мою ошибку. Или меня саму, если бы узнала, что я — не совсем её дочь. Я сглотнула комок, подступивший к горлу, и принялась расстёгивать ненавистное зелёное платье.