Песнь Сирены и Яд Змеи

Мы вышли на мостовую Косой аллеи. Я крепче сжала палочку в кармане своего платья. Тепло палочки было теперь постоянным, тихим фоном, словно у меня под кожей пульсировала еще одна, магическая вена. — О, — Тед обернулся ко мне, и его доброе лицо расплылось в улыбке. — Смотрю, ты приободрилась. Волосы уже не такие мрачные. Я машинально поднесла свободную руку к голове, вытянула прядь перед глазами. Иссиня-черный, тяжелый цвет, так зливший Андромеду и символизировавший род Блэков, послушно сменился теплым, живым каштаном. Оно сработало само собой, без усилия. От облегчения? От ощущения владения магией? От того странного, прочного тепла в ладони? — Пойдем, — Тед тронул мое плечо, мягко направляя в сторону от толчеи. — Андромеда рассказала, что вы поссорились вчера… Милая, я знаю, порой она бывает сурова. Как гранитная плита. Но порой просто стоит переждать её гнев, как стихийное бедствие. И тогда всё налаживается. Он говорил это с такой простой, бесхитростной верой, что у меня внутри что-то болезненно сжалось. Вот теперь понятно, на чём держится их брак, — пронеслось у меня в голове холодной, четкой мыслью. На ожидании Теда, когда буря минует. На умении пригнуться, чтобы не сломало. Не уверена, что это можно назвать здоровыми отношениями. Но вслух я ничего не сказала. Я лишь покосилась на его руку на моем плече – большую, надежную, чуть шершавую. — У Олливандера мы быстро управились, — перевел он тему, почувствовав мое молчание. — Теперь заскочим к Малпепперу, схватим набор для зелий. А потом — к Фортескью. Поедим мороженого. Все равно Андромеда еще долго будет копаться в старых книгах. Лавка «Малпеппера» оказалась крошечной. Воздух здесь был густым, пряным и горьковатым. Он не вибрировал, как на улице, а висел плотными слоями: верхние ноты мяты и лаванды, под ними — острый запах сушеных грибов и кореньев, а где-то в глубине, у самого пола, сквозило чем-то резким, напоминающим ржавое железо и серу. На полках, до самого закопченного потолка, стояли банки, склянки, пучки трав, свертки пергамента. Что-то тихо шипело в углу. Что-то мерцало тусклым зелёным светом. Хриплый, похожий на карканье голос из-за прилавка выкрикнул: «Стандартный набор для первокурсника? Одну минуту!». И вскоре на столе приземлилась небольшая, но увесистая картонная коробка. Тед быстро расплатился, взяв коробку под мышку. — Ну вот и всё, — сказал он с явным облегчением. — Самое скучное позади. Теперь — к сладкому. Кафе-мороженое Фортескью встретило нас весёлым перезвоном колокольчика и волной прохлады, пахнущей ванилью и взбитыми сливками. Солнечные зайчики прыгали по столикам из яркого дерева. После мрачноватой торжественности Олливандера и густой алхимической атмосферы Малпеппера это место казалось воплощением беззаботности. — Мне, пожалуйста, «Хорошее настроение» в вафельном рожке, — сказала я, пробегая глазами по меню с закрученными названиями. Мне отчаянно не хватало именно этого — хорошего настроения, пусть даже взятого в долг у волшебного десерта. Тед, усмехнувшись, заказал себе шоколадное с орехами. Мороженое оказалось волшебным в самом прямом смысле: с первой же ложкой по телу разливалось не просто ощущение сладости, а лёгкое, солнечное тепло, отгонявшее тени с краёв сознания. Оно таяло на языке вспышками беззаботного летнего дня, заставляя плечи расслабляться. Тед ел с аппетитом, но взгляд его всё чаще скользил к большому окну, выходящему на Косой переулок. Именно по нему должна была пройти Андромеда по пути в ателье Мадам Малкин, где мы договорились встретиться. Пока Тед выискивал взглядом её строгую фигуру в потоке прохожих, я наблюдала. За парой молодых волшебников, которые смеялись, роняя крошки волшебного печенья, из которого вылетали живые искорки. За серьёзным мужчиной в остроконечной шляпе, который что-то вычерчивал палочкой прямо на столешнице, и нарисованные линии светились и тут же исчезали. И тогда я увидела её. Она шла против потока, высокая и прямая, как мачта, в строгом серо-голубом платье и серой мантии. Её лицо было бледным полотном, на котором чёткими мазками лежали усталость и непреклонность. Искусственный, слишком ровный каштан волос резко контрастировал с этой бледностью. Она шла, не глядя по сторонам, её взгляд был устремлён куда-то вперёд, полный глухой, усталой тревоги и раздражения. Её спина была жёстким, прямым воплощением неприятия — этого шумного, пёстрого мира, необходимости быть здесь, а может быть, и всего того, что привело её на эту улицу сегодня. Я доела последний кусочек вафельного рожка, и волосы у висков, я почувствовала, стали на тон светлее, почти медовыми. Не от счастья. От чего-то более сложного. От принятия. Принятия этой женщины, её бури, этой странной семьи и того факта, что теперь у меня в руке есть палочка, чтобы со всем этим как-то существовать. Тед отложил ложечку, его лицо озарилось облегчённой улыбкой. — Идём, я вижу её. Готова? — сказал он мягко, уже вставая. Я взглянула в окно, за которым гудела Косая аллея, переливаясь вывесками и голосами. Пальцы сами нашли в кармане гладкое дерево палочки, и её тихое, постоянное тепло ответило пульсацией в ладони. Звуки вокруг — смех, звон колокольчика, отдалённые возгласы торговцев — стали на мгновение удивительно четкими, будто я коснулась настройкой какой-то внутренней струны. — Да, — сказала я, поднимаясь вслед за Тедом. И впервые за этот день это не было ложью. Я была готова. Мы вышли из кафе Фортескью, и сладость сменилась плотным, пыльным воздухом Косого переулка. Андромеда стояла в нескольких шагах, и её взгляд, скользнув по моим волосам, на миг потерял свою ледяную остроту. Что-то в глубине её серых глаз дрогнуло, смягчилось — настолько, насколько это вообще было возможно для неё. Может, она вспомнила свои же жёсткие слова, может, увидела в этом медовом цвете тихое перемирие, которое я предлагала. Но это длилось лишь мгновение. Она вздохнула будто собираясь с силами. — Надеюсь, вы успели завершить дела у Олливандера и Малпеппера, раз уже выходите от Фортескью с довольными лицами, — её голос звучал устало, но без прежней ядовитой хлесткости. — Конечно, дорогая, — Тед легко подхватил, подмигивая мне. — Палочка выбрала её сама, а набор для зелий не взорвался у нас в руках. Со счетом два – ноль в пользу продуктивного утра, мы позволили себе небольшую слабость. Я кивнула, и на моих губах дрогнула что-то вроде вялой, но искренней улыбки. От шутки ли Теда, или от того, что Андромеда не стала тут же шипеть на мой вид. — Ладно, — Андромеда махнула рукой, разворачиваясь к витрине ателье. — Идём. Нам ещё нужны мантии и школьная форма. Той, что перешил Звёздочка, недостаточно. Оставь её для зельеварения — с первых занятий редко кто уходит с чистой мантией. Ателье мадам Малкин встретило нас не звоном колокольчика, а тихим шелестом замеряющих лент. После солнечного Фортескью здесь царил полумрак, пронизанный тонкими лучами света из окна. Воздух был наполнен запахом старинного дерева, дорогой шерсти и лёгкой, едва уловимой магией волшебных нитей, которые мерцали на некоторых тканях тут и там, как паутинки. Стены были заставлены стеллажами до потолка, на которых, были разложены ткани всех фактур и оттенков. Тишину нарушало лишь размеренное жужжание больших ножниц, которые сами ползали по раскроечному столу. На низком подиуме посреди зала уже стояла девочка. Измерительные ленты порхали вокруг неё, как послушные птицы, обвивая талию, замеряя длину рукава. Девочка ловила их движение восторженным взглядом, её лицо сияло таким неприкрытым волшебным восторгом, что на ее фоне я чувствовала себя древним, потрёпанным мрачным духом. — Ой, привет! — прошептала она мне, когда мадам Малкин жестом указала мне на соседний подиум. Ленты тут же переключились на меня, холодя кожу своим шёлковым прикосомнием. — Я Элис! Я… я ещё неделю назад не знала, что я волшебница! Представляешь? Папа и мама были так удивленны! Они даже вначале не поверили, но профессор Макгоногл превратила вазу в сову! Это же безумие! Её слова звенели, как стеклянные бусины, радостные и легковесные. Я стояла неподвижно, чувствуя, как ленты туго обхватывают мои плечи, измеряя их. Я, блин, совсем недавно тоже не знала, что я волшебница, — прозвучало у меня в голове мрачным, тяжёлым эхом. Но это было другое незнание. Незнание, пришедшее с чужими воспоминаниями в чужой голове, с холодным ужасом и этим вечным, тошным вопросом — кто я теперь. Элис же сияла от открытия целого мира. Я чувствовала тяжесть от её сияния. — Представляю, — выдавила я наконец, глядя куда-то мимо её сияющего лица, на темную бархатную портьеру в глубине зала. — Это… да. Безумие. — А это твои родители? Волшебники? Ты же всё про Хогвартс знаешь, наверное! — продолжала Элис, не обращая внимания на мой тон. Её ленты, закончив работу, аккуратно сложились на столике. Мои же продолжали своё дело, обвивая икру, измеряя длину от шеи до пят. Процесс казался бесконечным. — Да, — коротко ответила я, глядя на своё отражение в большом, чуть запылённом зеркале. На девочку с неопределённым цветом волос и слишком взрослыми глазами. — Знаю. Элис, наконец, умолкла, смущённо улыбнувшись, будто поняла, что наткнулась на невидимую стену. Мадам Малкин, маленькая и вертлявая, появилась из-за стеллажа с тряпочкой для очков в руке. — Первый курс? — проскрипела она, взглянув на меня поверх очков. В её голосе не было ни восторга, ни страха — лишь профессиональная усталость. — Стандартный комплект из трёх мантий, зимняя, пара юбок, рубашек… брюки? — Без брюк, — тут же, без колебаний, отрезала Андромеда. Её голос был ровным и холодным, как лезвие. — Лучше добавьте пару плотных шерстяных чулок с вышитыми рунами тепла. И ещё: два свитера, перчатки, шапку, шарф и тёмную жилетку. Брюки — это не для леди. Её тон не оставлял пространства для дискуссии. В нём звучала не просто прихоть, а глубокое убеждение — отголосок тех самых принципов, которые она, казалось бы, отвергла, сбежав из дома. Но некоторые вещи въедались в кожу глубже, чем имя на фамильном гобелене. Мадам Малкин одобрительно, почти незаметно кивнула, на мгновение оживившись. — Конечно, конечно, — проскрипела она, делая пометку в толстой книге. — Эта новая мода на брюки для девушек… Ничего хорошего. Не для серьёзного заведения. Дверь в ателье открылась с тихим скрипом, впустив струю свежего воздуха с переулка и новую посетительницу. Это была высокая, прямая как древко метлы женщина в строгом чёрном платье в пол и изумрудно-зелёной мантии. Её волосы были убраны в тугой пучок, а лицо хранило выражение безупречной, леденящей учтивости. Профессор Минерва МакГонагалл. — Мадам Малкин, — кивнула она хозяйке, её голос звучал чётко и сухо, как удар резца по мрамору. Её взгляд скользнул по нашей группе. — Миссис Тонкс. Мистер Тонкс. — Её глаза на секунду остановились на мне, и я получила короткий кивок. Элис, уже освобождённая от летающих лент, почти подпрыгнула от волнения рядом со своей сопровождающей. МакГонагалл, не теряя времени, подошла к прилавку, где для неё уже ждал скромный, аккуратный свёрток — несколько мантий, пара тёмных юбок и, как я успела заметить, аккуратно сложенные брюки из практичной ткани. Никаких шерстяных чулков с рунами. Профессор расплатилась быстро и без лишних слов, звон галеонов прозвучал как финальная точка. Элис, на пороге, вдруг обернулась, её лицо всё ещё сияло тем же ослепительным, неостывшим восторгом. — До встречи в Хогвартсе! — выпалила она, помахав мне рукой. — Надеюсь, мы попадем в один факультет! Это маловероятно, — промелькнуло у меня в голове сухой, холодной искрой. Наши характеры разделяла пропасть. Она — само сияющее любопытство, я — сгусток скрытой настороженности. Какой факультет посмеет приютить под одной крышей такой диссонанс? Её голос прозвенел, как колокольчик, слишком громко для этой тихой мастерской, и профессор МакГонагалл слегка нахмурилась, жестом подзывая девочку к себе. Но улыбка Элис была такой искренней и заразительной, что на миг в воздухе повисло что-то похожее на лёгкость. Ленты наконец отступили и от меня. Я сделала шаг с подиума, чувствуя, как подошвы туфель мягко упираются в старый, протоптанный половик. Тед, засунув коробку от Малпеппера под мышку поглубже, с покорным вздохом принялся отсчитывать наши галеоны на прилавок. Звяканье монет было единственным звуком в натянутой тишине, которую оставила после себя МакГонагалл. — Самое дорогое удовольствие, как и следовало ожидать, эти ваши шерстяные чулки с рунами, — проворчал он, но беззлобно, скорее констатируя факт. Его взгляд скользнул по безупречному ряду монет. — Стоят, как драконья кожа. Но если они будут греть... Ладно, будь по-вашему. Андромеда, принимая от мадам Малкин внушительную стопку аккуратно упакованных свёртков, кивнула, её мысли уже бежали вперёд, выстраивая следующий пункт маршрута. — Теперь обувь, — сказала она, обводя нас с Тедом взглядом, не терпящим возражений. — «Трескун и Шарк», через три двери. Осенние туфли на низком, устойчивом каблуке и зимние ботинки на тёплой подкладке, обязательно непромокаемые. С подгонкой по ноге… их должно хватить до конца учебного года. — Она слегка сжала губы, будто уже предвкушая очередные траты. — А после зайдём в «У мадам Флоры»: шампуни, зубные эликсиры и прочее... Тед лишь вздохнул, смирившись с неизбежностью предстоящих трат, и поправил коробку под мышкой. Я же мысленно представила лавку с именем «Флора» — наверняка душную, пропахшую травами и цветочной пыльцой, полную склянок. Ещё один маленький, замкнутый мирок в этой бесконечной аллее. Моя рука снова потянулась к карману, к тёплой палочке, ища в нём точку опоры в этом водовороте чужих решений, чужих вкусов и чужих, таких строгих, представлений о том, что подобает леди.