Песнь Сирены и Яд Змеи

Пир. Идиотский, оглушительный, бесполезный ритуал избытка, на котором мое присутствие считалось обязательным. Я стоял в тени колонны у входа в Большой зал, скрестив руки, и ощущал, как по пищеводу поднимается знакомое, едкое раздражение — терпкий привкус общественной лжи. Мантия, тяжелая и черная, была моей единственной приемлемой униформой в этом карнавале глупости. Её грубая шерсть, пропахшая пылью подвалов и горьким миндалем лаборатории, была щитом против ослепительной фальши зала. Слизеринцы, по крайней мере, улавливали настроение по напряжению моих пальцев, впившихся в рукав, и вели себя сдержанно, их изумрудные галстуки и холодные взгляды были островками относительного спокойствия. Остальные же... Ежегодный фарс, — пронеслось в голове отточенной, ядовитой мыслью. Ритуал приветствия новобранцев для армии глупости. Они приходят сюда с мозгами, чистыми как лабораторные колбы, и за семь лет мы методично пытаемся что-то в них вдолбить. А потом наступает лето — достаточно долгое, чтобы любой неотягощенный знанием мозг благополучно атрофировался, и к осени от наших трудов не остается и следа. В чем смысл? Годами переливать знания из сосуда моего разума в бездонную дыру их невежества, которая каждый сентябрь возвращается в первозданное, пустое состояние? Мой взгляд, черный и непроницаемый, проплыл над морем столов, скользя по черным мантиям, пестрым жилетам и галстукам, которые были лишь дешевым камуфляжем для гнилой сути. Слизеринцы держались с привычной сдержанной надменностью, их осанка безупречна, складки одежды — идеальны. Гриффиндорцы, как всегда, орали и жестикулировали, их алые галстуки болтались, как окровавленные языки, а мантии были сброшены на скамью в похабном пренебрежении к форме. Когтевранцы копошились над книгами уже сейчас — трудоголики или невротики, разницы я не видел. Пуффендуйцы… просто были, безликий фон. Но мое внимание, отточенное годами выявления слабостей и яда, было приковано не к массовке. Оно выхватывало детали. Трещины в фасаде. Группа старшекурсников-гриффиндорцев, их мантии с игриво закатанными рукавами, слишком громко смеялась, и их взгляды, маслянистые и оценивающие, скользили по рядам пуффендуек. Не простое любопытство. Взгляд хищника, приценивающегося к дичи. В одном из этих идиотов, в его самодовольной ухмылке и фамильном перстне на мизинце, я распознал ту же самую, отполированную поколениями безнаказанности, скверну. Я знал. Я не мог не знать. Как декан, как окклюмент, как тот, кто видел тень в каждом взгляде. Случаи, когда согласие выманивалось не чарами Империуса — это было бы слишком просто, это уголовщина в чистом виде, с этим хотя бы боролись. Нет. Более изощрённо. Угрозы расправы над младшей сестрой-маглорожденой. Шантаж компрометирующей информацией. «Любовные» зелья, сваренные в обход учебника, дающие не всепоглощающую страсть, а смутное томление, в которой «да» звучало и этого было достаточно. Подаренные под предлогом дружбы артефакты, исподволь ломающие волю. Случай той маглорожденной из Пуффендуя в прошлом году, — её слово против слова урода из «благополучной» семьи. Её сломали тихо, изящно, не оставляя сомнений, что она сама во всем виновата. Мое мнение было простым и незыблемым: половина старших курсов заслуживает как минимум экскурсию в Азкабан. Не пожизненное заключение, пока нет. Просветительский визит. Чтобы поняли, куда ведёт их «безобидное баловство». «Шутливые» зелья, сваренные кое-как, по своим «фирменным» рецептам, дающие мало предсказуемый результат. Отведавший такое в семидесяти процентах случаев оказывается в больничном крыле. И директор покрывает это. «Детские шалости», «важна креативность». Креативность. От этого слова у меня сводило скулы. Я скользнул на своё место за преподавательским столом. Справа от меня сидел новый преподаватель Защиты от Тёмных Искусств — какой-то взъерошенный тип в выцветшей мантии, с бегающими глазами и нервным тиком. Его галстук был криво завязан. Очередной идиот. Чудо, если он дотянет до мая. И какая удача, если мне не придётся подменять его и вести его предмет, как это уже случалось… или придётся? Дамблдор в очередной мантии цвета бледной зари, то есть розовой, что-то весело обсуждал с МакГонагалл, чья остроконечная шляпа выглядели монолитом здравого смысла на этом дурацком празднике. Флитвик чирикал, едва видный из-за стола. Даже Стебль, обычно столь здравомыслящая в своем простом твидовом жакете, улыбалась этому морю наивных лиц. Слащавая иллюзия. Дети покупаются на этот спектакль с пирогами и привидениями. Не понимают, что истинные призраки здесь — не Плакса Миртл, хотя и её смерть никто особо не расследовал… зачем? Истинные призраки — это тихие сожаления, растоптанное доверие и глаза, навсегда утратившие блеск. Собственная мантия на моих плечах казалась ледяной плитой. Я сделал незаметный, едва уловимый вдох, ощущая, как холодная ярость — привычный, почти успокаивающий реактив — растекается по венам. Я был здесь не для того, чтобы есть жареных цыплят. Я был стражем. Стражем у границы, где наивность встречалась с подлостью. Мои методы были несовершенны, моя власть ограничена, но моя бдительность — нет. В этот момент двери в конце зала с грохотом распахнулись, и в зал вплыла процессия. Первокурсники. Свежее мясо в слишком больших мантиях, купленных на вырост. Лица, искаженные страхом, восторгом, откровенной глупостью. Мой взгляд, скальпель опыта, скользнул по ним, автоматически сортируя, классифицируя. Одна из них, маглорожденная видимо, в криво сидящей мантии. Вертит головой, глаза, кажется, готовы вывалиться на пол. Энтузиазм скоро выбьют первая же неудача или насмешка. На щеке уже глубокая царапина. А она еще даже не прошла распределение. Ее сожрут и не подавятся. Долговязый блондин в идеально сшитой сорочке и жилете, уже пытается выглядеть презрительно, но неуверенность выдают сжатые кулаки, портящие линию безупречных манжет. И прочие... Их было много. Шумных, пахнущих поездом и дешевыми конфетами, в одежде, кричащей о достатке или безвкусице. Я отвернулся, уставился в готические своды потолкас ночным небом и сотнями свечей, пока Минерва вела стадо к табурету и Шляпе. Моя работа начиналась не завтра на уроке зельеварения. Она уже шла. И велась среди этих сотен наивных, глупых или откровенно подлых лиц. Мысленно я вёл подсчет распределенных студентов. Семь — в Слизерин, мой факультет, их лица озарялись холодной, но гордой улыбкой, когда зелень и серебро ложились на их плечи. Шестнадцать — в Гриффиндор, ну конечно, слабоумие и отвага нынче в моде, их тут же астречали с криками ликования. Примерно столько же — в Пуффендуй, принятые с теплыми аплодисментами. Одиннадцать — в Когтевран. Слизерин, как всегда, в меньшинстве, особенно после того, как прошлая война изрядно проредила старые семьи, оставив после себя лишь призраков. Шляпа, наконец, смолкла. Аплодисменты по поводу последнего, одиннадцатого «Когтеврана», затихли. Дамблдор поднялся, его розовая мантия заструилась в свете факелов, и лицо озарилось той самой приторной, всепрощающей улыбкой, от которой у меня сводило зубы. — Пусть пир начнется! — провозгласил он, и столы мгновенно заполнились яствами. Волна жирных, сладких запахов ударила в нос: жареные окорока, пышные пироги, горы жареного картофеля, сиропы, пудинги. Изобилие, рассчитанное на то, чтобы вызвать слепую, животную радость. И они радовались. Гриффиндорцы набрасывались на еду с грацией голодных троллей. Когтевранцы, пытались есть и читать одновременно. Пуффендуйцы были... Слизеринцы брали пищу сдержанно, с достоинством, будто делали одолжение. Я взял в руки кубок. Пустой. Наполнил его простой водой из высокого хрустального графина — прозрачной, холодной, безвкусной. Привычка, еще со школьных лет, когда любой напиток на общем столе был потенциальным полем битвы. В вино, сок или эль можно влить что угодно, и вкус перебьет. Вода же — как чистый лист пергамента; малейшая примесь, легчайший оттенок масла или мути выдадут вмешательство. Для подобной диверсии уже требуется подлинное мастерство, почти искусство. Рука сама помнила это. Я сделал небольшой глоток, дегустируя не вино, а саму возможность отравы, и, не обнаружив ничего, кроме безликой чистоты, поставил кубок обратно. И продолжил наблюдать. Сквозь набухший от смеха и чавканья гомон, сквозь идиотский звон посуды, мой слух, отточенный годами в более тихих и опасных местах, выхватывал обрывки. — ...отец говорил, что это полное старье, но для начала сойдет... — ...видела, как он на меня посмотрел? Кажется, я влюбилась... — ...держу пари на десять сиклей, что Джонсон упадет лицом в торт до конца вечера... Пустой, бессмысленный шум. Фоновый гул примитивных организмов. Мой взгляд скользнул по преподавательскому столу. Взъерошенный "преподователь" Защиты уже налил себе третью порцию эля, и что-то с брызгами слюны доказывал Флитвику. В мае у меня видимо прибавится работы... Пир, между тем, достиг своего пика. Первые порции чревоугодия сменились второй волной — сладостями. Горы мороженого всяких вкусов, пончики, кексы, фрукты в карамели. Восторженный визг. Еще один ритуал. Обжорство как форма единения. По мере того как горы еды таяли, в зале повисла сонная, довольная тяжесть. Лица стали отупевшими, животы — набитыми, головы — пустыми. Дамблдор снова поднялся, произнес несколько слащавых слов о правилах, квиддиче и запретном лесе. Его слова пролетали мимо ушей, тонули в сытом оцепенении. Я дождался, когда последнее объявление отзвучит. Когда толпа студентов, шумная и довольная, повалит из зала, унося с собой запах пира и грядущих проблем. Я медленно поднялся. Моя черная мантия слилась с сумраком, отходящим от стен. Я не пошел к выходу вместе со всеми. Я сделал шаг в сторону потайной двери за кафедрой, ведущей в нижние этажи.