Песнь Сирены и Яд Змеи

Гостиная погрузилась в тишину, слишком громкую после ухода Вейн. Мы стояли растерянной кучкой посреди тёмно-зелёного ковра, под прищуренным взглядом портрета одного из прошлых деканов. Свобода, выданная нам как подачка, давила не меньше, чем монотонный голос Бинса. Первой заговорила Виола. Она нервно поправила кружевную манжету, и её голос прозвучал тонко и неуверенно: — Мне нужно… я должна написать письмо. Родители ждут. Не дожидаясь ответа, она развернулась и почти побежала к женскому крылу, подхватив складки мантии, словно боясь, что её остановят. Её исчезновение оставило в воздухе лёгкий шлейф парфюма — лаванда и что-то горьковатое, вроде полыни. Осталось шестеро. Молчание затягивалось, становясь неловким, физически ощутимым. Паркинсон переминался с ноги на ногу, его взгляд метнулся к крепкому брюнету. Тот же, скрестив руки на груди, смотрел куда-то поверх наших голов с выражением человека, терпящего общество не слишком значимых существ. Тщедушный мальчик ждал, за кем пойти. А тот, «дикая карта», стоял чуть в стороне, уставившись в пламя камина, его лицо по-прежнему было закрытой книгой. Раздражение, копившееся с утра, упёрлось в эту глухую стену пассивности. Ждать, что кто-то из них проявит инициативу, было бессмысленно. Или… именно в этом и заключался негласный тест? Кто возьмёт на себя роль организатора в вакууме власти, когда старосты нет? Я сделала шаг вперёд, ощущая, как взгляды всех пятерых мгновенно прилипают ко мне. Камни под ногами были холодными даже сквозь подошвы. — Раз уж мы застряли здесь до обеда, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально и деловито, без малейшей дрожи, — может, перестанем пялиться друг на друга и представимся? Для порядка. Я, как некоторые, наверное, уже поняли, Нимфадора Тонкс. Летиция, стоявшая рядом, издала едва слышный звук, не то вздох, не то насмешку. Но промолчала, лишь слегка наклонив голову, будто давая разрешение на эту глупую затею. Крепкий брюнет медленно опустил взгляд на меня. В его карих глазах, цвета старого дуба, читалась откровенная скука, граничащая с презрением. — Сайлас Рейн, — отрезал он, словно выдавая не имя, а титул, отлитый в бронзе. Всё. Ни слова больше. Он даже не шевельнулся. Эдгар Паркинсон, почувствовав, что очередь перешла к его альянсу, выпрямился, втянул живот. Его бледное лицо напряглось. — Эдгар Паркинсон, — произнёс он чуть громче, чем нужно, и кивнул в сторону тщедушного мальчика с такой стремительностью, что тот вздрогнул. — А это… Мартин Снифф. Тот самый «паж», Снифф, лишь кивнул, его жадные, слишком живые глаза бегали от Рейна ко мне, оценивая, на чьей стороне теперь выгода, к кому стоит примкнуть. Все взгляды переместились на последнего мальчика. Он медленно, очень медленно оторвал глаза от огня. Его лицо было бледным, с резкими, словно высеченными чертами, а взгляд — не пустым, как я думала сначала, а интенсивно сосредоточенным, будто он видел в пламени нечто большее, чем просто горящие поленья: узоры энергии, потоки магии. — Лайл Кроу, — сказал он тихо, но чётко, с лёгким сипловатым оттенком, и снова замолчал, будто этим исчерпал лимит социального взаимодействия на день. Его взгляд скользнул по мне, задержался на секунду — оценивающе, без интереса, — и вернулся к камину. — Летиция Литтл, — произнесла Летиция, не дожидаясь вопроса. В её ровном, холодном тоне сквозило: «Это формальность, которую нужно пережить, чтобы перейти к чему-то содержательному». — Отлично, — сказала я, чувствуя себя аниматором на детском утреннике, где все дети — избалованные наследники древних родов, вооружённые палочками и цинизмом. — Теперь мы знаем, кто есть кто. И раз мы обречены провести здесь время… может, займёмся чем-то, кроме изучения узоров на ковре? Например, поделимся забавными историями о Хогвартсе, которые слышали от родни. Или странными напутствиями перед отъездом. Вот мой отец сказал: «Не слушай никого, кто говорит, что лягушачья икра — это деликатес. Гадость редкостная». Сайлас Рейн фыркнул — короткий, презрительный звук. — Увлекательно, — просквозил его голос, пропитанный сарказмом. — Я предпочту «Теоретика заклинаний». Он хоть какую-то практическую пользу несёт. Он демонстративно достал из сумки толстый том и погрузился в чтение, воздвигнув вокруг себя невидимую, но прочную стену. Эдгар и Мартин переглянулись. Снифф явно метался между желанием последовать за патроном и страхом оказаться в изоляции с непредсказуемыми последствиями. — Я не настаиваю, — парировала я, пожимая плечами. — Просто констатирую, что полтора часа тихого оцепенения — сомнительное достижение даже для нашего факультета. Летиция наконец вмешалась, и её губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. В её голосе, когда она заговорила, появились непривычные насмешливые нотки. — Мои драгоценные тётушки, — начала она, намеренно утрируя томные, наставительные интонации, — одарили меня целым сводом правил. Они свято верят, что сила магии заключена в трёх вещах: в бесконечных нотациях, которые они обожают читать, в чае с кексами определённой формы и в доскональном соблюдении древних, абсолютно бессмысленных ритуалов. Она сделала театральную паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием. Даже Сайлас Рейн приподнял взгляд от книги. — Например, — продолжила Летиция, понизив голос до конспиративного шёпота, — чтобы приготовить «эликсир ясного ума» — они клялись Мерлином что — необходимо собрать росу с определённого папоротника ровно в пять утра. Обязательно в одной сорочке и обязательно босиком, иначе «вибрации земли не синхронизируются, и магия росы умрёт». Надеюсь, это хоть правда, а не очередное их безумие. Но самое лучшее, — её голос стал суше, — они настоятельно рекомендовали продолжить практику и здесь, в Хогвартсе. Как они себе это представляют? Что я встану в пятом часу утра и пойду через весь замок, а потом — в Запретный лес, в одной сорочке? Надеясь, что меня не съедят акромантулы? Она откинула голову, в идеальной позе изображая возмущённую тётушку: — «Легкомыслие, Летиция! Речь идёт о чистоте крови и традиции, а не о твоих сиюминутных удобствах! Одеяло портит вибрации!» Из угла у камина донёсся короткий, сдержанный звук — Лайл Кроу не удержался. Уголки губ Паркинсона дёрнулись. А я рассмеялась по-настоящему. — Ну что ж, — сказала я, — хотя бы сценарий интересный. «Первокурсница Слизерина ушла за росой в Запретный лес и не вернулась». — Именно, — парировала Летиция, снова становясь холодной и собранной, но в её глазах ещё играли искорки только что отпущенной шутки. — Я полагаю, моя карьера закончится, не успев начаться — либо в паутине, либо в кабинете директора. И всё ради потенциальной ясности ума, которой у тётушек, замечу, не наблюдается. Наступила короткая пауза, и её заполнил приглушённый смешок — на этот раз от Эдгара Паркинсона. Он тут же попытался превратить его в кашель, но было поздно. Прошло около сорока минут, когда в гостиную вернулась Виола. Увидев нашу группу — не разрозненную кучку, а нечто, напоминающее тихо беседующих людей, — она замерла, неуверенно перебирая кружева на своей сумочке. — Что вы… разговариваете? — начала она, и в её голосе слышалось искреннее, почти детское недоумение. Виола присоединилась к разговору, её бледное лицо постепенно теряло напряжённость, пока Эдгар с некоторым пафосом пересказывал историю о том, как его прадед умудрился проиграть в гоблинском покер целую летучую карету. Её тихий смех прозвучал неожиданно искренне. Ровно через полчаса в гостиную вошла Селеста Вейн. — Время обеда. Следуйте за мной. Мы покорно поднялись и потянулись за ней гуськом, снова превратившись в молчаливое шествие новичков. Большой зал встретил нас шумом и запахом жареного мяса с розмарином. Мы сели на своё место. Напротив, за гриффиндорским столом, Элис снова пыталась привлечь моё внимание, энергично махая рукой. Я сделала вид, что не замечаю, сосредоточившись на тарелке с ростбифом, будто разрезание мяса было сложнейшим алхимическим процессом. Летиция, заметившая этот немой диалог, лишь едва заметно покачала головой, и в её взгляде читалось: «Ну и дремучее же существо». После обеда Вейн снова собрала нас у выхода. — Теперь — библиотека, — объявила она, и в её глазах вспыхнула искра деловитого удовлетворения. — У вас есть два с половиной часа. Займитесь чем-то полезным. Повторение, чтение вперёд, подготовка. Болтать и слоняться без дела — не лучшая идея. Заберу вас перед ужином. — Она сделала паузу и добавила, обращаясь уже ко всем, но глядя на Виолу, которая теребила в руках свёрнутый листок пергамента: — Если у кого-то есть срочная почта, перед ужином зайдём в совятню. Виола просияла и благодарно кивнула. Похоже, она уже писала ответ и ждала только возможности отправить. Библиотека Хогвартса оказалась огромным, многоярусным залом, уходящим в полумрак под потолком. Воздух пах старым пергаментом, клеем и тишиной, которая, казалось, сама по себе обладала магическими свойствами — заглушала даже шорох страниц. За главным столом сидела мадам Пинс, строгая женщина в кружевной накидке, её орлиный взгляд отслеживал каждого входящего. Вейн, оставив нас у входа, удалилась, дав понять, что наблюдение закончилось. Мы разбрелись между стеллажами. Летиция сразу направилась в раздел «Теоретическая магия». Сайлас Рейн пошёл к «Защите от тёмных искусств» — что было несколько показательно. Эдгар с Мартином затерялись где-то среди полок с историей магического права. Лайл Кроу исчез в проходе с табличкой «Алхимия и свойства материалов». Я же остановилась посреди главного зала, позволяя ощущению места проникнуть в меня. Это было… впечатляюще. Знания. Тысячи, десятки тысяч томов. Здесь можно было найти ответы. Не те примитивные, что в учебнике для первокурсников, а настоящие. Глубинные. Скука первого учебного дня отступила, сменившись новым чувством — вызовом. Хогвартс, настоящий Хогвартс, был не в этих дурацких танцующих ананасах. Он был здесь, в этой тишине, в этих корешках, хранящих секреты. Андромеда заложила фундамент. Теперь предстояло построить здание. И начинать, я чувствовала, нужно было с поиска своих собственных, не входящих в программу, камней. Мысль пронзила меня остро и ясно: нужно найти что-то о метаморфах. Этот дар, доставшийся по наследству, пугал своей непредсказуемостью. Прежняя хозяйка этого тела управляла им интуитивно, как дикарь — стихией. Я же, попавшая сюда извне, не могла положиться даже на эту смутную интуицию. Я управляла хуже — то есть практически никак. Нужны были правила, теория, понимание. Хотя бы азы. Но в каком разделе искать нечто подобное? «Магическая антропология»? «Особые состояния магического существа»? «Теория трансфигурации продвинутого уровня»? Я встала и пошла между стеллажами, проводя подушечками пальцев по шершавым корешкам, читая вытесненные золотом и потускневшие названия: «Непризнанные и спорные магические проводники 18 века», «Эссе о природе магического ядра» … Остановилась у последней. Книга выглядела старой, потрёпанной, её тёмно-синий переплёт был покрыт паутинкой мелких трещин, словно кожа. «Эссе о природе магического ядра» — заглавие поблёкло. На секунду рука потянулась к корешку. Нет, не сейчас. Это фундаментально, но… не то. Сначала нужно разобраться в себе, в этом странном теле, что откликается на эмоции изменением цвета волос. Нужно найти ключ, а не общие теории. Поиски продолжаются… В этом лесу из пергамента и чернил наверняка спрятаны ответы. Обращаться к мадам Пинс — значит привлечь внимание, поставить на себе метку «метаморф» с самого начала. Нужно справиться своими силами. Впереди было два с половиной часа. И внезапно этого времени показалось катастрофически мало.